Шесть дней в неделю все шло хорошо, за исключением воскресений. Пережить воскресенья оказалось труднее всего, потому что в свободные от работы дни одиночество и тоска прорывались наружу и деваться от них было некуда.

Две недели в Париже превратились в четыре месяца. Контрольные фотосессии постепенно сменились настоящей работой, и во внутреннем кармашке ее дорожной сумки росла стопка купюр, которые она там прятала, чтобы не нашли подруги по комнате. Элин быстро научилась правильно смотреть в объектив, чтобы подать себя в самом лучшем виде, чуть прищуривать глаза и опускать нос, чтобы губы казались более пухлыми. На смену поношенным шмоткам, в которых она приехала из Фарсты, пришла новая одежда.

В Париже не было никаких ветров, дующих с моря. Он был таким же тесным и душным, как и пригород Стокгольма, в котором она жила. Только дома и асфальт. Временами она ходила в Булонский лес, но там почти не встречалось лесных или полевых цветов, в основном только декоративные, специально посаженные и коротко подстриженные газоны. А когда ей сказали, что здесь опасно, поскольку лес просто кишит проститутками и их клиентами, то она вообще перестала там бывать.

Чаще всего она гуляла по набережным Сены. Снующие туда-сюда катера и лодки поднимали на реке волны, а бурлящий звук моторов напоминал о море и скалах, которых ей так не хватало. Вот только пахло здесь совсем иначе. У берега постоянно скапливался плавающий мусор и воняло какой-то кислятиной.

В то воскресенье она сидела на скамейке, спрятав лицо за розовыми очками, которые напоминали ей о прошлой жизни. Осеннее солнце больше не грело, внезапно ставший ледяным ветер остервенело гонял по асфальту палую листву. Она чувствовала себя уставшей и вконец измученной.

По тротуару ходили люди. Причем не по одному, а парами или целыми семьями. Взявшись за руки или держась за локоть. Она слышала смех и звуки незнакомой речи. Французский по-прежнему оставался для нее тайной за семью печатями. Она умела здороваться и прощаться, произносить простые фразы. Но и только. Фотографы изъяснялись на английском с таким же сильным акцентом, как у нее. Она скучала о родной шведской речи, скучала о родном береге и Фредрике. Об Эдвине с Эриком. О лохматых взъерошенных волосах и отсутствии постоянного пристального внимания со стороны окружающих, которого здесь было с избытком.

Стоило подумать о братьях, как в ней словно что-то надламывалось, и по лицу струились горькие слезы. В кармашке куртки лежали монетки. Раз в неделю она звонила из уличного телефона-автомата Лассе. Именно он сообщил в школу о том, что она больше туда не вернется, и именно он дал свое согласие на ее пребывание в Париже. Очень часто отец бывал нетрезв, когда она ему звонила, и что-то пьяно бормотал в трубку, совсем не слушая ее. Может быть, в следующее воскресенье она позвонит не ему, а Марианне, думала она. Может быть.

Элин перебирала в кармашке монеты. При мысли о маме захотелось плакать еще сильнее. Она съежилась на лавочке и затряслась в рыданиях. Больше всего на свете она мечтала позвонить Фредрику, услышать его голос. Но что она ему скажет? Разве что только «прости».

Прости, что я убила твоего отца.

Она не видела, как к лавочке подошла женщина, лишь почувствовала, как кто-то сел рядом с ней. Она не пыталась заговорить с Элин, но ее глубокое размеренное дыхание странным образом навевало спокойствие. На ней было зеленое шерстяное платье. Руки покоились на коленях. Пальцы узловатые и костлявые. Сморщенная, в пятнах кожа.

Наконец она произнесла что-то по-французски, но Элин лишь непонимающе покачала головой. Тогда незнакомка перешла на английский:

– Я уже не в первый раз вижу, как ты сидишь здесь и плачешь. Почему ты рыдаешь так горько? Что тебя тревожит?

Элин не ответила, но, услышав вопрос, снова начала плакать.

Тогда женщина поднялась и, взяв ее за руку, потянула, вынуждая встать:

– Следуй за мной, я не оставлю тебя здесь сидеть. Хватит, наплакалась уже.

Элин наткнулась на взгляд ярко-зеленых глаз под прядью рыжих кудрявых волос. Лицо без всякой косметики, припухшие веки, но когда незнакомка улыбнулась, от ее глаз разбежались озорные лучики-морщинки.

– Меня зовут Анни, – представилась она и, приобняв Элин за плечи, указала на здание перед ними. – А там – мой книжный магазин, и в нем найдутся не только книги, но и горячий шоколад. Уверена, тебе пригодится и то и другое.

Все стены, от пола до потолка, были увешаны книжными полками из темно-коричневого дерева. До самых верхних можно было добраться только с помощью стремянки. В центре стоял стол, на котором теснились еще стопки книг. Элин провела рукой по корешкам. Нос все еще был опухшим после безудержных рыданий, и она то и дело всхлипывала. Все книги были на французском. Элин читала про себя названия, не понимая, что они означают.

– Здесь есть книги и на английском, – улыбнулась Анни и показала на стеллаж в глубине магазина. – Но если ты хочешь выучить французский, то рекомендую тебе обзавестись словарем и начать читать детские книжки. Уверяю тебя, нет лучшего способа выучить язык, чем этот.

Она куда-то исчезла, широкая юбка колыхалась при каждом движении на ее округлых бедрах. И вскоре вернулась с тоненькой книжицей в руке.

– Вот. Начни с этой, тебе наверняка понравится. Это «Маленький принц».

Она протянула ей книгу, и Элин взяла. Пожелтевшая обложка была усыпана крошечными нарисованными звездочками. Маленький мальчик с золотисто-желтыми волосами стоял, словно балансируя, на крошечной планетке. Звезды. Элин прижала книгу к груди.

– Ты можешь читать ее совершенно бесплатно, но толь ко здесь, – сказала Анни и добавила, – ты можешь читать вообще все, что есть в моем магазине. И задавать любые вопросы, какие захочешь.

Элин кивнула и открыла первую страницу. Провела пальчиком по рисунку, на котором был изображен принц, летящий с птицами среди звезд. По щеке скатилась слеза. Анни молча наблюдала за ней. Элин подняла голову и вытерла щеку тыльной стороной ладони.

– Как вы узнали? – пробормотала она.

– Что узнала, дружок? – не поняла вопроса Анни. Она взяла ее за руку и указала на кресло. На столике рядом лежал словарь. Французско-английский.

– А у вас есть французско-шведский? – внезапно севшим голосом спросила Элин.

Анни кивнула и взобралась на несколько ступенек вверх по стремянке. Сняла с полки маленькую книжицу с оборванным корешком и несколькими загнутыми страничками.

– Он у меня, наверное, уже лет сто как здесь стоит, но, думаю, еще вполне сгодится. В этом магазине далеко не все новое, знаешь ли. – Рассмеявшись клокочущим смехом, Анни осторожно спустилась со стремянки на пол.

Кресло было таким мягким, Элин опустилась в него и принялась медленно разбирать первое предложение. Ей приходилось искать в словаре каждое, даже самое крошечное слово. Она выучила шляпу и слона, удава и джунгли. Пришла Анни и поставила рядом с ней на стол большую чашку горячего шоколада. От первых же глотков в груди разлилось приятное тепло.

Анни положила Элин на ноги одеяло и аккуратно заправила края:

– Уж лучше сидеть здесь, чем на холодной скамейке. Да еще вдобавок сможешь чему-нибудь научиться. Пообещай, что ты придешь сюда снова, что больше не будешь сидеть одна на улице и плакать. Никто не должен сидеть один и плакать.

Анни продолжала что-то говорить, но уже себе под нос. Элин сидела, погрузившись в книгу, и голоса на заднем плане все больше напоминали журчание. Покупатели приходили и уходили. Некоторые задерживались, садились в соседние кресла и листали книги.

На стене позади кассы висела дощечка. На дощечке было написано:

Дом без книг – все равно что тело без души.