Грузовики уже выстроились в ряд на причале, защищенные высоким забором и заградительными барьерами. Время от времени подъезжают легковушки, водители показывают билеты и пристраиваются в очередь на паром. Элин кралась вдоль причала. Там, где забор и море соприкасались, была натянута колючая проволока. Но если спуститься по насыпи, то, возможно, удастся под ней пролезть. Единственное, что мешало осуществить этот план, были сваливающиеся с талии джинсы.

Элин повертела головой и направилась к стоящим на асфальте контейнерам. Нашла возле них валявшийся на земле обрывок упаковочного шнура и пропустила в петли вместо ремня. Гладкий пластик скользил, не завязываясь в узел. Тогда она кое-как распушила концы и перевязала между собой отдельные пластиковые нитки. Джинсы наконец перестали спадать. Элин примчалась обратно к забору и огляделась. Кажется, ее никто не видел. Она собралась с духом и полезла вниз, цепляясь за выступающие кусочки камня на краю причала. Спускалась боком, стараясь вымерять каждый шаг. И вскоре оказалась у толстых мотков колючей проволоки. Пролезла под ними и, вскарабкавшись наверх, припустила к одному из грузовиков. Выбрала синий, того же цвета, что и одежда на ней. Между кабиной водителя и кузовом оставалось узкое пространство. Элин втиснулась туда и прижалась к стенке. Из своего укрытия она следила за снующими по причалу матросами в желтых жилетках. Они руководили погрузкой, а очереди на паром все росли и росли.

Наконец грузовик тронулся с места, и она закачалась на прицепном крюке, под ногами замелькал асфальт. Скорость показалась ей сумасшедшей, она судорожно цеплялась за что попало, стараясь удержаться.

Грузовик въехал на пандус, и его тяжело тряхнуло, под колесами загрохотало рифленое железо. Колени Элин подогнулись, и она повисла на одних руках. Ухватилась за стяжной хомут, подтянулась и стала искать опору для ног.

Теперь под колесами были выкрашенные в зеленый цвет стальные листы с нанесенными на них линиями желтой разметки. Грузовик остановился. Боясь вздохнуть, Элин замерла в тесном пространстве, вжимаясь в стенку кузова. Ее не заметили. Она услышала, как водитель вылез из кабины и запер дверцу, после чего стало тихо.

Какое-то время она не шевелилась. Дождалась, пока не затихнут моторы, пока не перестанут хлопать дверцы машин и пока всю нижнюю палубу не затопит нарастающий шум двигателей парома, и только после этого осторожно вылезла из своего укрытия. Кожу на щиколотках стянуло, и она почувствовала, как болят ожоги.

В стоявшей рядом с грузовиком легковушке сидели люди. Элин вздрогнула и инстинктивно пригнулась, когда заметила их. Но они ее не видели – глаза закрыты, они спали. Она выпрямилась, смахнула с одежды налипший мусор и зашагала по проходу, словно только что вышла из машины. Теперь, когда паром уже отчалил от берега, ей больше не нужно было прятаться и бояться.

В просторном салоне на верхней палубе царило оживление. Пассажиры расхаживали туда-сюда или сидели, устроившись в креслах вокруг круглых столиков. Кого здесь только не было: семьи с маленькими детьми; одинокие пары с термосами и прихваченными из дома бутербродами; смеющиеся подростки и молодые люди с баночками пива. Элин подошла к большому панорамному окну и замерла. И долго еще стояла возле него. В карманах не было ни гроша, вообще ничего не было. Мысленно она безостановочно повторяла адрес в пригороде Стокгольма, куда собиралась отправиться по прибытии в Нюнесхамн. На берегу блестели на солнце башни и зубцы крепостных стен Висбю. Береговой обрыв на темном фоне леса казался совсем белым. Берег удалялся все дальше и дальше, а остров становился все меньше и меньше. Наконец он совсем исчез за горизонтом, и вокруг осталось только море.

Пассажиры стремительным потоком покидали паром. Элин, прихрамывая, последовала за толпой. Ноги болели, она здорово натерла себе пальцы в тесных кедах и в придачу замерзла. Оставив позади пропускной терминал, людской поток разделился. Одни заняли длинную очередь на автобус до Стокгольма. Другие продолжили идти по улице – быть может, они жили в Нюнесхамне, а может, им нужно было куда-то еще.

Элин остановилась, пытаясь сообразить, куда же двигаться ей. Время от времени подъезжали легковые машины, и пассажиры парома исчезали с тротуара один за другим, словно веточки в игре «собери хворост», в которую они с Фредриком часто играли в лесу. Теперь они уже, наверное, никогда в нее не сыграют. От этой мысли Элин стало еще горше, а тело пробрала холодная дрожь. Будет ли он по ней скучать, искать ее? Она обхватила себя руками, пытаясь согреться. Здесь, на тротуаре, шла совсем другая игра. Никто из людей не суетился, не путался друг у друга под ногами. Никто ни в чем не сомневался, все точно знали, куда им надо.

Наконец на причале осталась только она, да легковушка весьма потрепанного вида. За все время к ней так никто и не подошел – казалось, водитель прождал напрасно. Элин собралась с духом и постучала в окно – два осторожных удара. Сидевшийв машине мужчина потянулся через сиденье и опустил стекло. Салон тонул в клубах сигаретного дыма, который тут же повалил наружу. Элин закашлялась и попятилась.

– Что, заблудилась? – Мужчина вопросительно поднял бровь.

– Немного, – призналась она и сцепила на груди руки.

Он кивнул на сиденье рядом с собой.

– Если хочешь, запрыгивай – подброшу тебя на электричку.

Элин заколебалась:

– А вы разве никого не ждете?

Мужчина рассмеялся:

– Постоянно. Любовь всей моей жизни, знаешь ли.

Элин улыбнулась и взялась за ручку дверцы.

– Может, это ты, – добавил он и зашелся в смехе, который быстро перешел в кашель.

Элин отпустила ручку и попятилась назад:

– Пожалуй, я пойду пешком, так, наверное, будет лучше.

– Для тебя, может быть, но не для меня, – захихикал незнакомец.

Он снова потянулся и толкнул дверцу, после чего приглашающе похлопал по сиденью. Над плюшевой обивкой взметнулось целое облако пыли.

– Залезай, малышка. Я подброшу тебя до поезда. Юным девочкам вроде тебя не пристало бродить в одиночку так поздно.

Не сказав ни слова, Элин зашагала в том же направлении, куда чуть раньше устремлялся основной поток людей. Она толком не знала, что такое электричка, – у них на Готланде поездов отродясь не было. Но, возможно, на ней она сможет добраться до Стокгольма. В конце концов, на поезде можно ездить зайцем, она видела это в кино.

Прошло совсем немного времени, и на дороге появился давешний неприятный тип на своей колымаге. Он сбавил скорость и медленно покатил рядом с ней. Если Элин прибавляла шаг, то и он начинал ехать быстрей. Свет от уличных фонарей бледными желтыми кругами ложился на асфальт, но в остальном улица, по которой она шла, оставалась темной и угрожающе пустынной. Элин перешла на бег. Тип в машине ехал с ней вровень. Внезапно он засигналил и заорал ей что-то через стекло. Не сразу, но она расслышала:

– Вон там, впереди, сворачивай направо, я буду стоять здесь, пока не увижу тебя на перроне. На билет-то у тебя деньги есть?

Элин остановилась и в изумлении воззрилась на мужчину.

– Как вы узнали? – потрясенно спросила она.

– Я всегда узнаю беглеца. Спрашивать ни о чем не буду – значит, у тебя на то есть свои причины. На! – И он протянул ей десятку.

Элин нерешительно приблизилась к машине и взяла купюру из рук незнакомца.

– Спасибо, – прошептала она.

– Поторопись, поезд скоро отходит, а это последний на сегодня. – Мужчина внезапно крепко ухватил ее за запястье. – И смотри, дай знать родным, где ты. Все мы порой совершаем глупости, но в конечном счете это просто… глупо.

Элин кивнула и вырвала руку. Запястье болело, словно в напоминание о только что сказанных им словах.

– Я собираюсь поехать к моему папе, – сказала она. – Так что это никакие не глупости.

И, не попрощавшись, помчалась в сторону станции. Поезд уже стоял у перрона, и едва она успела вскочить в вагон, как двери начали закрываться. Через стекло она видела, как машина медленно покатила прочь, синий дым из выхлопной трубы вился, словно удлиненное облако.

Вагон был до отказа забит сумками и людьми, она узнала даже нескольких пассажиров с парома. Все выглядели уставшими. Элин разыскала свободное местечко и, прислонившись спиной к холодной спинке сиденья, принялась глядеть на проносящиеся мимо здания. Когда появился кондуктор, она сунула ему десятку.

– До Фарсты, пожалуйста, – решила рискнуть она, глядя кондуктору прямо в глаза.

– Значит, до «Седертёрн вилластад», – ворчливо отозвался тот и наскреб для сдачи целую стопку мелочи. Тщательно отсчитал каждую монету и ссыпал в ее подставленные ладони.

Элин зажала деньги в кулаке и держала так всю дорогу. Поезд то и дело останавливался, и на каждой остановке она внимательно читала название станции.

Наконец появилась оно. Название, которое она ждала всю дорогу. «Седертёрн вилластад».

Она вышла из вагона и вскоре осталась одна на пустом перроне.

Выстроившиеся в ряд длинные прямоугольники домов походили на гигантские коричневые картонки из-под обуви. Идеальная симметрия окон. Подъезды с номерами, освещенные слабым светом ламп. Проблуждав несколько часов по безлюдным улицам, Элин в конце концов набрела на дремавшего на лавочке пьянчужку, который подсказал ей дорогу. И теперь она шагала по Табачной улице, выискивая взглядом нужный дом. Нашла. Остановилась и окинула взглядом ряды окон, поражаясь тому, сколько же людей может помещаться на одном-единственном клочке земли. Где-то там, за одним из этих окон, спал ее отец. Но совсем скоро ему придется проснуться.

Дом 38. Номер, который накрепко врезался ей в память еще в тот день, когда она увидела обратный адрес на письме, отправленном Марианне. Слабо скрипнула дверь подъезда, ее шаги эхом отозвались на лестнице, где-то громко залаяла собака. Какое-то время она стояла тихо, дожидаясь, пока не умолкнет собачий лай. Элин так устала, что ее пошатывало. Снятые кеды она несла в руке; пальцы на ногах сильно разболелись, и последние часы она шла босиком. Ноги замерзли, как и она сама, почерневшие подошвы пощипывало.

Элин принялась на цыпочках подниматься по ступенькам, внимательно читая на дверях таблички с фамилиями, пока не увидела свою собственную. Без колебаний нажала на звонок и устало потерла глаза в ожидании, пока кто-нибудь ей откроет. Но никто не открывал. Она еще раз позвонила. И еще. Наконец по ту сторону двери послышалось какое-то движение. Спустя недолгое время дверь чуть приоткрылась, и она затаила дыхание.

– Элин? – Уставившийся на нее в щелку глаз расширился от изумления, и сейчас же дверь распахнулась настежь.

Она улыбнулась, когда папа погладил ее по щеке своей большой теплой ладонью. Из одежды на нем были только белые растянутые трусы. Черный от завитков волос живот нависал над резинкой. Заросшее щетиной лицо, торчащие во все стороны волосы. Лассе и Элин уставились друг на друга во все глаза. Долгое время никто из них не мог проронить ни слова. Наконец Лассе посторонился, приглашая ее войти. Запер за ней дверь и забегал по однокомнатной квартирке, на ходу извиняясь за беспорядок.

– Я сейчас здесь все приберу! – крикнул он, поспешно сгребая в охапку пивные банки, пустые пачки из-под сигарет и прочий мусор. После чего протиснулся мимо Элин в крошечную кухоньку и запихнул все в пластиковый пакет. В наступившей тишине подозрительно громко звякнули бутылки.

Элин вошла в единственную комнату и огляделась. Справа стояла узкая кровать с рваной простыней, рядом – тумбочка с телевизором. Слева – облезлое коричневое кресло, повернутое к окну, и большой журнальный столик. Совершенно голые стены. Окна без занавесок. На подоконнике ни одного горшка с растениями – только пивные банки.

В комнату вошел Лассе. Он успел одеться, и теперь на нем красовалась криво застегнутая рубашка, левая половинка воротника прижималась к его уху.

– Тебя мамка прислала, да? – Он провел рукой по голове, приглаживая взъерошенные волосы.

Элин кивнула.

– Можно я останусь у тебя ненадолго?

– То есть? – не понял Лассе и опустился на неубранную постель.

– Ну, поживу здесь.

Взгляд Лассе растерянно заметался по комнате. Он вскочил с кровати и потрясенно уставился на дочь:

– Ты? Здесь?

Когда Элин проснулась на следующее утро, в квартире пахло жидким мылом. Накануне Лассе уступил ей свою кровать, и она уснула, как провалилась, в тут же секунду, едва ее голова коснулась подушки, – долгая дорога здорово измотала. Солнце заливало светом комнату. Голова Лассе торчала над верхним краем спинки кресла, вытянутые ноги покоились на подоконнике. На журнальном столике стояла пачка сока и лежали хлеб с сыром.

Элин слезла с кровати и уселась на пол рядом с отцом, привалившись спиной к стене. После ночной прогулки босиком здорово саднило ступни ног. Боль от ожогов на щиколотках тоже никуда не делась.

Глаза Лассе были закрыты. Он спал, похрапывая и посвистывая. Почувствовав исходящий от отца такой знакомый запах, Элин поняла, как же она по нему соскучилась.

Она огляделась. Все вокруг сияло чистотой. Валявшаяся накануне где попало одежда теперь была аккуратно сложена в стопку. С подоконника убраны пивные банки. Кипы газет выброшены. Элин с улыбкой перевела взгляд на отца. Теперь на нем были брюки и рубашка, застегнутая под самое горло.

Наконец он открыл глаза и несколько раз удивленно мигнул.

– Элин, неужели ты и впрямь здесь, у меня?

– Как ты чисто все прибрал. Всю ночь, что ли, не спал?

– Ага. Если ты собираешься здесь жить, нужно хоть немного навести порядок. Я пытался дозвониться до твоей матери, но мне сказали, что такого номера не существует. Она что, перестала оплачивать счета за телефон?

Элин пожала плечами и отвела взгляд.

– Ну, ничего, – продолжил Лассе, – зато я отправил ей письмо, когда ходил в магазин. Написал, что ты добралась сюда, живая и здоровая. Чтобы она не волновалась, – добавил он и подвинул стул к журнальному столику.

Элин, не присаживаясь, схватила ломоть хлеба и яростно проглотила в один присест, без всякого сыра и масла.

– Так сильно проголодалась? – Лассе отрезал толстый кусок сыра и протянул ей.

Элин тут же целиком запихала его в рот.

– У меня не было с собой денег на пароме, – объяснила она, – поэтому я ничего не ела.

– А что у тебя с ногами? – Лассе кивнул на белые повязки вокруг щиколоток.

– Я обожглась, был пожар… – Тут Элин запнулась, не зная, как рассказать все отцу.

Но Лассе опередил ее:

– Ну, конечно, черт побери! Я же слышал об этом. Мне звонили. Ты знаешь, что…

– Да, но я не хочу об этом говорить. Никогда больше, – перебила отца Элин. Ей не хотелось думать о том, что случилось. Более того, она мечтала навечно стереть это из памяти.

Элин потянулась к пакету с соком и наполнила два стакана. Следом намазала маслом два бутерброда: один – себе, второй – Лассе. Тот больше не стал задавать никаких вопросов и задумчиво откусил от бутерброда большой кусок.

– Смотри-ка, я получил себе в придачу домработницу, – пробормотал он с набитым ртом. – Ну, теперь заживем.

– Значит, мне можно остаться?

Лассе обхватил лицо Элин своими горячими сильными ладонями и ласково покачал вправо-влево:

– Ну конечно, мой малютка-муравей! Я стану заботиться о тебе, как о принцессе. Достану себе матрас, а ты будешь спать на кровати. А завтра я отведу тебя в школу. И накуплю тебе самой красивой одежды. И плюшевых мишек, если хочешь.

– Эх, папа, – вздохнула Элин, – я уже давно выросла из плюшевых мишек.