Алиса вскрикнула и выбежала на террасу под дождь. Элин – за ней. Она пыталась схватить ее, но Алиса отпихнула ее от себя, продолжая кричать.

– Не трожь меня. Не трожь, – прорычала она, когда Элин сделала попытку приблизиться.

– Дай мне дорассказать, что случилось потом. Пожалуйста, давай вернемся обратно в гостиную.

Алиса яростно мотала головой. На ее талии болталось одеяло, волосы намокли от дождя. Ее всю трясло.

– Так ты убила всю свою семью?

Элин в отчаянии смотрит на дочь. Протягивает к ней руку:

– Пожалуйста, давай вернемся в дом. Это совсем не то, что ты думаешь. Я расскажу, я все расскажу…

Поколебавшись, Алиса хватается за протянутую руку матери. Ее взгляд по-прежнему осуждающий. Элин без сил опускается в кресло из ротанга, прямо здесь, на террасе. Влага с сиденья моментально пропитывает тонкую ткань платья. Она вздрагивает. Алиса садится рядом, подтянув колени к подбородку. Капли дождя стучат по ее голове, стекают по щекам.

– Мике, Эдвин, Эрик, Герда, Уве… – наконец произно сит Элин, глядя в пол.

Алиса поднимает голову и смотрит на нее расширившимися от ужаса глазами.

– Что ты с ними сделала? Ну и кто ты после этого?

– Я – Элин, твоя мама, – едва слышно отвечает Элин.

– Мне больно это слышать. – Алиса встает и уходит с террасы.

Элин следует за ней.

– Но теперь я действительно хочу все рассказать, – говорит она.

Внезапно словно прорывается плотина, и река воспоминаний затопляет ее. Она начинает рассказывать о доме, где они жили с Марианной и Лассе, отцом. О братьях, о магазине и Герде, о бедности и богатстве, Айне, Мике, ссоре и пощечине.

Алиса опускается на диван. Сидит тихо, сложив руки на коленях, и слушает с открытым ртом. Элин садится рядышком.

– Это я разожгла огонь в тот вечер на берегу. А потом уснула рядом. Ветер разметал костер, и пламя распространилось по округе. Все сгорело.

– Что – всё? – Алиса подпирает щеки кулаками.

– Деревья, дома. Ничего не осталось. И все погибли. Все, кроме меня и мамы.

– Но что же было дальше? Где твоя мама сейчас?

– Не знаю. Я сбежала из больницы, куда привезли нас обеих. После этого я ничего о ней не слышала.

Алиса наморщивает лоб, она все равно ничего не понимает.

– Но ведь она, наверное, переживала за тебя? Куда же ты сбежала?

– К Лассе, моему отцу. Он тогда жил в Стокгольме, я знала его адрес, потому что мы получили от него письмо, когда он вышел на свободу. То есть это мама получила…

– Но разве тебя не искали?

– Нет. Папа сообщил им, где я. И потом… меня, наверное, и видеть-то больше никто не хотел. Ведь я убила нового мужа мамы, моих братьев, наших соседей…

Внезапно Элин становится нечем дышать, последние ее слова больше похожи на хрип. Она судорожно хватает ртом воздух, нос заложен, глаза опухли.

– Но твоя мама и моя бабушка… она, скорее всего, до сих пор жива. Не может быть, чтобы она не думала о тебе все эти годы, не скучала по тебе. Ведь пожар случился по неосторожности. Это был несчастный случай.

По щекам Элин градом катятся слезы. Она громко, с подвывом всхлипывает.

– Эдвин, мой младший братик, он был таким славным. У него были ореховые глазки, которые так задорно блестели, когда он смеялся, и золотистые кудрявые локоны. Я вытащи ла его из огня, но он все равно так и остался там, они забыли его на поле, когда спасали меня.

– Но ведь он был еще жив, когда ты оставила его?

Элин кивает.

– Да, но там было очень много дыма. Этот дым и убил его.

Элин замолкает. Глубоко, прерывисто дышит, словно ей не хватает воздуха.

– Ничего не понимаю. А как же ты тогда оказалась здесь? В Нью-Йорке?

– Ты знаешь.

– Выходит, Париж – это ложь?

– Нет, Париж – ничуть не ложь. Я жила там, как я тебе и рассказывала. Однажды меня заметили на улицах Стокгольма и пригласили работать моделью. И я уехала во Францию. Я говорю тебе правду. У моего папы не было ничего за душой, так что мне пришлось его покинуть.

– Что значит, не было ничего за душой? Как ты можешь так говорить про собственного отца? – Алиса осуждающе качает головой.

– Да, такое трудно понять, даже мне. На самом деле он старался, следил, чтобы я была сыта, обута, одета и чтобы у меня было все, что нужно для школы. Но при этом он слишком много пил, он любил выпивку куда больше, чем меня.

– Звучит ужасно.

– Да. В общем, терять мне было нечего. Париж стал для меня настоящим спасением. Кроме всего прочего, я научи-лась там фотографировать. Мне гораздо больше нравилось снимать, чем позировать самой. А потом я познакомилась в Париже с твоим папой. Женщина из книжного магазина существовала на самом деле и была моим другом. И она была в точности такой, какой я тебе ее описывала. За исключением одного – она не была моей матерью. Хотя я часто об этом мечтала. Она была такой умной и знающей, она научила меня жизни и всегда верила в меня. Прежде я не встречала таких людей.

– Но как же я теперь смогу полагаться на тебя, мама? Как я смогу тебе верить, если ты лгала всю мою жизнь?

– Только первые тридцать лет, все остальное – чистая правда.

– Только первые тридцать лет… О боже, мама, разве ты сама не слышишь, насколько нелепо это звучит?

Первые лучи солнца проникают в комнату, рисуют светлые блики на белом полу. Элин и Алиса сидят молча, все во власти исторгнутых наружу воспоминаний и мучительных размышлений. За окном просыпается город, сигналят такси, прямо у подъезда остановился и шумно разгружается фургон с хлебом. Алиса берет Элин за руку, переплетает свои пальцы с ее.

– Мама, я хочу поехать туда, – шепотом произносит она. – Я хочу отправиться в Швецию. Вместе с тобой. Тебе нужно обязательно побывать дома.