Алиса появляется с опозданием в десять минут. Элин видит, как она бежит по лужам, прикрываясь газетой от ливня. Брызги разлетаются из-под ее ног, светлые джинсы потемнели от влаги. Видит, как она радостно машет консьержу и, нырнув в подъезд, исчезает из виду. В студии полно людей, и все ждут Алису. Элин попросила дочь принять участие в съемках, и та согласилась. Джо смеется, когда Алиса, запыхавшаяся и взъерошенная, наконец появляется в дверях.

– Вуаля! Вот и прибыла твоя уменьшенная копия! – воз вещает он и кивает Элин.

Элин и Алиса дружно обижаются.

– Я совсем не похожа…

– Она совсем не похожа… – одновременно выпаливают они, но, переглянувшись, разражаются смехом.

– Еще как похожи, – улыбается Джо, – за исключением одежды. И стиля.

Алиса вздыхает:

– Вот только ты, Джо, не начинай, ладно? Мама меня и так уже этим замучила. Сколько раз еще говорить – крутая одежда меня не интересует.

– Я не говорил, что ты не выглядишь крутой. По мне, так ты самая крутая. Честное слово. – Джо проводит рукой по своим светлым волосам, украдкой бросая взгляд на Элин.

Алиса довольно улыбается:

– Спасибо. Здорово, что хоть кто-то на моей стороне.

Дождавшись, когда Элин повернется к ним спиной, Алиса наклоняется к Джо:

– Мама, кажется, сходит с ума, точно тебе говорю. Ты в последнее время не замечал за ней ничего странного?

Джо кивает.

– Я все слышу. – Элин стремительно оборачивается.

– Она сдвинулась, когда папа съехал. – Теперь Алиса снова говорит в полный голос.

– Замолчи, – шипит Элин.

Джо переводит удивленный взгляд с одной на другую:

– Сэм? Съехал? Почему это?

– Алиса, перестань молоть чепуху – Джо незачем об этом знать. И вообще, ты опоздала, а у нас полно работы.

– Она что, ничего не рассказала? – одними губами спрашивает Алиса у Джо.

Тот отрицательно машет головой.

Алиса поворачивается к матери:

– Джо работает с тобой каждый день. Как ты могла не рассказать ему о таком?

Проигнорировав ее вопрос, Элин отходит на другой конец студии. Дочь устремляется за ней следом. В углу толпится группа мужчин в деловых костюмах. Под потолком болтается большая связка разноцветных воздушных шариков. Джо подпрыгивает и сдергивает их вниз. Подходит к белоснежной стене, выполняющей роль заднего плана, и машет людям в костюмах подойти. Они встают рядом друг с другом. И неподвижно замирают. Самому высокому поручают держать шарики. Алиса снимает с себя верхнюю одежду, под которой обнаруживается балетное трико. Она тщательно разминается, разогревая закоченевшие руки и ноги. Элин идет вдоль стены, объясняя и показывая:

– Ты должна высоко взлететь перед ними в прыжке grand jeté. Руки красиво вытянуты в стороны, голова запрокинута назад. – Она поворачивается к мужчинам: – А вы замрите и не шевелитесь. Постарайтесь даже не дышать, когда она подпрыгнет. Выглядите серьезно. Вы и вы смотрите в сторону. – Она показывает на двоих. – Остальные смотрят прямо перед собой. Договорились?

Мужчины кивают.

Алиса прыгает для тренировки. Мягко приземляется, и Элин довольно кивает:

– Умничка, просто идеально.

Джо и Алиса лежат каждый на своем диване. Фотографии готовы, мужчины в костюмах покинули студию. Элин сидит с ноутбуком на коленях и помечает самые удачные снимки звездочками, то и дело поворачивая к ним экран, чтобы показать. Она счастлива.

– Алиса, подойди ко мне. Я хочу показать тебе папку с набросками. Получилось все в точности как на моих эскизах. Даже лучше.

Алиса с трудом отлепляется от дивана и медленно бредет к лестнице, ссутулив спину. Балетная юбочка из тюля колышется при каждом движении. На ногах по-прежнему пуанты. Она проделывает несколько танцевальных па под спокойную музыку, льющуюся из динамиков, делает пируэт и следом кружится на месте.

Элин занимает ее место на диване. Тянется, вытягивая спину, затекшую после нескольких часов работы с тяжелой фотокамерой. Но стоит ей зажмуриться, как на лицо ей приземляется лист бумаги. Она открывает глаза и натыкается на серьезный взгляд дочери.

– Это твое? – спрашивает она.

Элин берет и смотрит. Это та самая вырванная страничка с букетом из ее записной книжки. Она быстро складывает ее в четыре раза и, положив на клавиатуру ноутбука, опускает крышку.

– На каком языке ты это написала?

Элин пожимает плечами:

– Должно быть, кто-то случайно оставил это здесь.

– Не ври. Твои цветы я узнала бы из тысячи. Что здесь написано? – Алиса тянется к ноутбуку, но Элин отодвигает его:

– Не знаю. Перестань задавать вопросы.

– Не знаешь? Чуднáя ты, – Алиса вздергивает одну бровь и вздыхает.

– Да, не знаю.

– Ты там что-то написала, это твой почерк. И не знаешь, что именно?

Джо натянуто кашляет и принимает сидячее положение. Алиса присаживается рядом с ним и шлепает его рукой по ноге:

– Вот видишь. Я же говорю – с ума сошла. Теперь она начала разговаривать на языке, которого не знает. Странно, правда?

Джо пожимает плечами и, поднявшись с дивана, отправляется демонтировать оборудование. Алиса подсаживается поближе к Элин.

– Просто отставь меня в покое с этим рисунком. – Голос Элин становится резким.

– Да ладно тебе, лучше расскажи, кто такой этот Фредрик? Это ведь имя, я сразу поняла.

Элин рвет листок в клочки и подбрасывает в воздух, словно конфетти. Медленно кружась, обрывки приземляются на пол.

– Зачем ты так сделала? Кто это – Фредрик? Если ты кого-то встретила, то давай рассказывай, не томи. Я ведь хочу, чтобы ты была счастлива. – И Алиса умильно склоняет голову набок.

– Может, как-нибудь потом. Но не сейчас. Мне нужно домой, я хочу спать. – Элин встает, крепко прижимая к себе ноутбук.

– Это как-то связано с твоим новым проектом? – не отстает Алиса. – И в чем он заключается?

– Просто я тоскую по природе, а это напоминает мне о ней.

– Ты же всегда презирала природу.

Элин мотает головой:

– Вовсе нет. Я частенько прогуливаюсь в Центральном парке. И мне нравится бывать на побережье.

– Парк – это ерунда, там везде асфальт и машины слышно. А когда мы выезжаем на побережье, ты только и делаешь, что лежишь у бассейна, пока мы с папой купаемся в море.

– Отстань от меня, пожалуйста.

Элин уходит. По дороге окликает Джо, и тот исчезает следом за ней в офисе наверху. Алиса остается одна. Она встает и берет свой рюкзак.

– Ты ведь не забыла про завтрашний ужин? – кричит она. – В восемь часов. Там же, где и всегда.

Элин останавливается на лестнице. Вид у нее недоумевающий.

– Мама!

– Ах да, точно. Тебе исполняется семнадцать лет.

– Верно. Папа тоже придет. А ты?

– Конечно. Я ни за что не пропущу твой день рождения.

– Раньше бывало, что и пропускала. Когда трудилась над жутко важным проектом. Неужели не помнишь?

– Но на этот раз я не пропущу. Обещаю.

Элин посылает дочери воздушный поцелуй. И та отвечает тем же.

– Я люблю тебя, – говорит Алиса.

Элин улыбается и машет ей рукой.

– Я тоже, – шепчет она.

Элин ждет Алису у дверей студенческого общежития. Молодые люди выходят и заходят. Дочка была права: все выглядят в точности как она – на всех джинсы и поношенные кроссовки. Элин с любопытством заглядывает в коридор, но ее останавливает охранник:

– Вход только для проживающих.

– Я пришла навестить мою дочь.

Он окидывает ее внимательным взглядом.

– Вы довольно молодо выглядите. Нежели у вас действи тельно есть взрослая дочь, которая здесь живет? – улыба ется он.

Элин кивает и протягивает свою идентификационную карточку. Охранник отмечает ее в журнале посещений, и Элин поднимается на лифте наверх. Она была здесь всего однажды – помогала Алисе перевозить вещи в маленькую холодную комнатку.

Дверь комнаты распахнута настежь. По коридору бегают какие-то девушки, играет музыка, слышатся болтовня и смех. Элин останавливается на пороге. Стены обклеены вырезанными из журналов снимками известных танцоров. Над изголовьем кровати качается привязанный красный шарик в форме сердца. Элин спрашивает себя, кто мог его подарить. На кое-как прибранной постели валяется мятая пижама, поверх которой брошена целая куча платьев. Алиса стоит перед зеркалом и внимательно изучает свое отражение. Такая красивая и совсем юная. Элин бросает взгляд на часы и вздрагивает. Осталось всего пять минут. Пять минут до семнадцатилетия. Она кладет ладонь на живот. Вспоминает.

Кудрявые волосы Алисы тщательно причесаны и собраны в хвост. На шее висит подвеска в форме золотого сердечка, которое она получила, когда родилась, и которое всегда надевает на свои дни рождения. Лицо слегка тронуто косметикой – тушь для ресниц и красная губная помада. На дочери темно-синее платье. Красиво задрапированный лиф переходит в широкую, до пола, юбку из полупрозрачной ткани.

– Поздравляю! – шепотом произносит Элин, едва минутная стрелка минует нужное деление.

Алиса оборачивается:

– Как, ты уже здесь? А мы ведь собирались…

– Я подумала, что мы могли бы отправиться туда вместе, ты и я. Выглядишь как сказка.

Она целует дочку в щеку, осторожно, чтобы не испортить прическу и макияж. Алиса делает шаг назад и окидывает ее взглядом.

– А ты… ты выглядишь совершенно обыденно. – И, разразившись смехом, кидается к матери и заключает ее в объятия. От резкого движения хвост немного растрепался, одна прядка вскочила.

Элин осторожно заправляет ее на место.

– Я стараюсь, – тихо отвечает она.

Держась за руки, они подходят к ресторану. Элин замирает и ищет взглядом Сэма. И обнаруживает его бегущим по улице в черном костюме, словно он опаздывает на важную деловую встречу. Мчится по тротуару, ловко лавируя между прохожими. Но, увидев их, сбавляет темп и преодолевает последние метры спокойным шагом, устремив взгляд на дочь. Лоб покрыт капельками пота, волосы прилипли к голове.

– Прости, что опоздал. – Он целует Алису в щеку и коротко кивает Элин. Она чувствует острый укол тоски. – Если я, конечно, опоздал, – продолжает он и поворачивает запястье, чтобы взглянуть на наручные часы. – Ха, ничего подобного! Так за что же я извиняюсь?

Сэм кладет руку на плечо дочери и увлекает ее за собой. Элин следует позади. Смотрит, как они доверчиво склоняют друг к другу головы. Он что-то ей говорит, Алиса весело смеется. Они всегда были близки, всегда общались в свойственной только им манере, которую она никогда не понимала.

Все трое занимают места за круглым столиком в углу. Как бы Сэм с Элин ни сели, они все равно окажутся рядом. Элин пододвигает свой стул поближе к дочери.

Какое-то время все сидят молча.

– Все-таки это мой день рождения… – начинает Алиса, нерешительно переводя взгляд с одного родителя на другого.

– Пожалуй, мы могли бы поговорить о погоде, – пытается пошутить Сэм.

Элин зажмуривается и делает глубокий вдох.

– Разве нельзя просто заказать ужин, съесть его и на этом все закончить? – произносит она.

– Закончить? Мама! – Алиса опускает меню и бросает на нее сердитый взгляд.

– Элин, это же день рождения Алисы. – Сэм осуждающе смотрит на нее.

– Я не это имела в виду. – Элин опускает голову. – Не ссорьтесь, пожалуйста.

Алиса пытается сменить тему.

– А как насчет того, чтобы рассказать о своем новом про екте, мама? О записной книжке и о всех тех снимках, что ты в ней наклеила?

Сэм с заинтересованным видом наклоняется над столом:

– Ага, значит, ты все-таки начала ее. Расскажешь, как об стоят дела?

Элин вздыхает:

– Там пока нет ничего особенного, просто пара строк и немного фотографий.

Алиса удивленно смотрит на них:

– Начала? Так ты, папа, в курсе, чем она занимается? Ведь это не просто снимки. Это совершенно другой мир: крестьянский хутор и дикая природа.

Сэм качает головой и кивает в сторону Элин. Та смущенно ерзает на стуле.

– Алиса, перестань сейчас же. Ты вообще не должна была в нее заглядывать. Это личное. Перестаньте вы оба.

Элин вскакивает, едва на опрокинув стул, но все же успевает его поймать. Посетители маленького итальянского ресторанчика замолкают, в их сторону устремляется множество любопытных взглядов.

– Простите. – Она смущенно возвращает стул на место, слезы жгут глаза. – Мне нужно ненадолго отойти в туалет.

Она слышит, как Алиса за ее спиной шепчет Сэму, да так громко и отчетливо, что каждое слово криком отдается у нее в ушах:

– Она совсем съехала с катушек. Ты просто обязан вер нуться домой.

Проведя в напряженном молчании остаток ужина, они наконец выходят на улицу, где моросит мелкий дождик. Сэм уходит, быстро обняв Алису на прощание. Элин поднимает руку – такси одно за другим проносятся мимо, но ни одно из них не останавливается. Оставив попытки, она возвращается к дочери:

– Мы тоже могли бы немного пройтись пешком. До твоего общежития, а потом я вернусь домой.

– Мама, ты выбрала неудачную часть города для прогулок. Отсюда до тебя кварталов семьдесят, не меньше. К тому же дождь идет.

– В любом случае, я хотела бы проводить тебя домой, – настаивает Элин. – Потом я возьму такси.

– Мне уже не двенадцать лет.

– Ну, разумеется. Тебе уже целых семнадцать. Знаешь, чем я занималась, когда мне было семнадцать лет?

– Дай-ка попробую угадать. Ты уже была знаменитостью и зарабатывала больше денег, чем ВВП Гамбии? – Алиса закатывает глаза.

– Боже мой, при чем здесь политика? – Элин останавливается. – Я собиралась рассказать тебе о моей первой большой любви, но если ты предпочитаешь обсуждать мировую экономику, то пожалуйста.

– Любовь! Как ты можешь думать о ней после того, что произошло сегодня вечером? Спасибо вам с отцом за то, что испортили мой день рождения, в следующем году я буду праздновать его в одиночку, это точно!

Глаза Алисы предательски блестят, на ресницах повисает слеза и, сорвавшись, бежит по щеке. Она поворачивается и устремляется вперед с такой скоростью, словно за ней кто-то гонится. Элин неподвижно стоит на тротуаре, глядя вслед исчезающей под дождем фигурке. Пышное платье красиво сверкает в свете фонарей, хвост развевается на бегу, кудрявые волосы стоят торчком, взъерошенные царящей в воздухе влажностью. Элин улыбается, когда замечает белые кеды, которые дочь весь вечер прятала под длинной юбкой.

– Подожди! – кричит она, но Алиса уже далеко.

Она принимается бежать, но на шпильках это совсем непросто. Каждый шаг причиняет ей боль. Прихрамывая, преодолевает последние метры и хватает Алису за плечо:

– Стой, прости! Давай начнем все сначала, пожалуйста!

Алиса поворачивается к ней и упирает руки в бока:

– Сначала? В первом часу ночи? Уже поздно. День рождения уже закончился, и его уже не исправить. Порой мне страстно хочется, чтобы у меня вообще не было никакой семьи. Такие события лучше праздновать с друзьями.

Элин мотает головой.

– Не говори так. Не говори так никогда. Мы всегда будем твоей семьей, всегда будем рядом, – шепчет она.

Алиса плачет. В ее устремленном на Элин взгляде сквозит отчаяние.

– Честно говоря, я рада, что переехала жить в общежитие, – произносит она гнусавым от слез голосом.

– Пожалуйста, поехали со мной. Переночуешь хотя бы одну ночь дома. Я сделаю тебе горячий шоколад. Поехали, ну, пожалуйста.

Алиса медлит с ответом.

– Поеду, если только ты пообещаешь мне одну вещь, – решает наконец она.

– Какую?

– Если расскажешь, чем ты таким сейчас занимаешься. И об этой записной книжке тоже. Во всем этом есть что-то странное, и я хочу знать, что происходит, но только правду.

Элин сильно втягивает носом воздух и зажмуривается. Земля опасно качается под ногами.

– Обещай, мама, – настаивает Алиса.

Элин едва заметно кивает.

– Обещаю, – шепотом произносит она.

По дороге в квартиру они словно щенята скачут по кабине лифта. Платье Алисы так промокло, что сквозь полупрозрачную ткань просвечивают соски грудей. Она испуганно их прикрывает, увидев свое отражение в зеркале. Двери лифта открываются, и они со смехом вываливаются в прихожую. Мокрые и вконец растрепанные после долгой прогулки под дождем – такси им удалось взять лишь неподалеку от дома.

Алиса показывает на зеркало в прихожей:

– Гляди, какие мы красавицы. Совершенно естественные.

– Кто как, – со смехом отвечает Элин, помогая дочери выбраться из мокрого платья. Блестящая ткань падает на пол.

– Вот теперь я точно абсолютно естественная, – смеется Алиса.

– А я думала, что это только в мое время жгли бюстгальтеры.

– Ха, попробовала бы ты сама поносить бюстгальтер под этим платьем, я даже без него не могла в нем толком вздохнуть. Не представляю, как ты только выдерживаешь в своих нарядах, когда работаешь. Тебе реально стоит попробовать поносить джинсы и футболку. Лучше ничего еще не придумали.

Элин протягивает ей халат:

– Я тоже когда-то была юной. И даже убегала босиком по ночам из дому, чтобы купаться в море. Честное слово.

Алиса опускается на серо-голубой диван. Подворачивает под себя ноги и закутывается в одеяло.

– Ты, босая, купалась ночью… в такое можно поверить, лишь увидев собственными глазами. – Она хлопает ладонью по сиденью рядом с собой: – Садись и рассказывай. Почему ты так увлеклась фермами и тракторами?

Элин колеблется. Какое-то время просто молча стоит и размышляет.

– Ты самый упрямый человек, которого я только знаю, – наконец говорит она, и Алиса довольно кивает.

Пытаясь сглотнуть образовавшийся в горле комок, Элин подходит к письменному столу и берет записную книжку в черном переплете. Проводит указательным пальцем по обложке, осторожно разгибает загнувшийся уголок первой страницы. Потом садится рядом с дочерью, положив книжку на колени. Похожие на шелест слова едва слышно срываются с ее губ. Алиса поудобнее устраивается на диване и внимательно слушает.

– Вот эта дверь, она синяя… – Элин замолкает и долго глядит на фотографию.

– Ага, и что там, с этой дверью? Выглядит весьма ветхой, словно это дверь сарая.

– Так оно и было. Но не с этой, которая на снимке, а с той, которую я помню. Я выросла далеко от Нью-Йорка…

– Ну да, в Париже. Ты уже рассказывала мне об этом. О своей карьере модели и шикарной квартире с видом на Эйфелеву башню. И о процветающем книжном магазине твоей мамы. Жалко, что она умерла. Думаю, мы стали бы с ней друзьями.

Элин легонько качает головой. Откашливается. Горло словно сдавило обручем. Быстро-быстро бьется в груди сердце. Ее голос ломается, когда она начинает говорить:

– За этой дверью жила моя настоящая мать.

– Что значит – настоящая?

– Я родилась и выросла в Швеции. На острове, в сельской местности. Более того, на ферме.

– Что ты имеешь в виду?

– Это фотографии моих воспоминаний. Язык, на котором сделаны записи в книжке, шведский. Я писала другу. Нарисовала для него цветы – те, что росли там, где мы жили.

– Швеция? Ничего себе! – Алиса потрясенно качает головой.

– В последнее время на меня нахлынуло так много воспоминаний, что я не знаю, куда от них деваться. Словно я снова очутилась в Швеции. И я ничего не могу с этим поделать.

Алиса со свистом втягивает в себя воздух.

– Так ты всю жизнь лгала мне? И папе? Всей нашей семье? Но как же тогда Париж? Мы же все вместе ездили туда, и ты чувствовала себя там как дома.

Элин кивает. Закрывает глаза и крепко обхватывает запястье дочери. Алиса уже не сидит, а стоит, глядя на нее сверху вниз.

– Я была вынуждена, – шепчет Элин.

– Но как же так, мама! Ты же сама учила меня никогда не лгать.

– Верно. Но я сбежала оттуда и решила больше никогда туда не возвращаться.

– И тебя никто не искал? Даже твоя мама?

– Я сбежала к моему отцу в Стокгольм, так что она знала, где я. После этого я переехала в Париж, это не так далеко оттуда. Агент случайно встретил меня на стокгольмских улицах. Шведские девушки в то время пользовались популярностью в Париже. Я получила предложение там работать, а агентство позаботилось о крыше над головой для меня. Я много и упорно трудилась, глотая слезы и всеми силами пытаясь заглушить тоску по родине. А потом все было в точности так, как я тебе рассказывала.

– За исключением твоей смешной, эксцентричной матери.

– Верно, но эта женщина действительно существовала и была моим другом. Пожалуй, я бы даже хотела, чтобы она была моей мамой.

– Так я, значит, наполовину шведка. А не француженка, – бормочет Алиса.

– Верно, ты наполовину шведка. Я же абсолютная стопроцентная шведка. Но я ни разу не была на родине с тех пор, как покинула ее в шестнадцать лет.

– Прямо как мне сейчас.

– Тебе уже семнадцать. Забыла?

Алиса улыбается, но почти тут же ее лицо снова становится серьезным.

– Но почему ты никогда об этом не рассказывала? Что такого ужасного в том, чтобы быть шведкой?

– Ничего ужасного в этом нет. Просто это было так давно. Франция стала моей новой родиной, и, когда я встретила там твоего папу, у меня началась совершенно другая жизнь. Я так боялась потерять его.

– Но как же ты не понимаешь? Ты так долго скрывала правду от нас, самых близких тебе людей, что нам теперь совершенно невозможно любить тебя. Как и тебе – любить нас.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты превратилась в один большой знак вопроса. Для нас и для себя самой. Вопросительный знак – это всего лишь половинка сердца, ты когда-нибудь задумывалась об этом? Нельзя любить человека, если его сердце переполнено секретами. Просто не получится.

По щекам Элин бегут слезы. Она кивает и перелистывает страницы записной книжки.

– Мне следовало сразу же все рассказать.

– Верно. Так почему же ты этого не сделала? Почему так долго лгала?

– Мне было не так-то легко сказать правду, уж слишком много всего в ней было намешано. Мы были бедными, и, думаю, я стыдилась своей нищеты. Я боялась, что твой отец бросит меня, если узнает правду. Я так была в него влюблена, так хотела, чтобы он постоянно был рядом. Он был моей тихой гаванью. Моим убежищем.

– Так ты притворялась идеальной только ради него? Все эти годы, весь ваш брак? Но это же ненормально, мама, просто ненормально!

Сунув палец в рот, Элин слоняется по гостиной. Она грызет светло-розовый ноготь и через открытую дверь на террасу прислушивается к шуму дождя. Изливаясь с небес, потоки воды с такой силой хлещут по оставленной снаружи садовой мебели, что столы и стулья стоят окутанные дрожащим ореолом серых брызг. Где-то вдали грохочет нечто весьма смахивающее на гром, но в Нью-Йорке никогда нельзя быть до конца уверенным, какие звуки в нем природного происхождения, а какие – искусственного. Элин закрывает дверь, оставив непогоду бушевать снаружи.

– Громыхает, – бормочет она.

– Мм, должно быть ангелы снова затеяли свою игру, – отвечает Алиса.

Она сидит на диване. Записная книжка лежит у нее на коленях. Только что она листала ее, а теперь закрыла.

Алиса проводит ладонью по обложке:

– Честно говоря, я ничего не понимаю. Это всего лишь фотографии. Для меня они ничего не значат.

– Понимаю. Но для меня они значат очень многое.

Алиса снова принимается листать. Элин оставляет ее наедине с книжкой, а сама отправляется в гардеробную. Ей нужно одеться, причесаться, накраситься. Вернуть себя обратно. Она выбирает длинное серое платье, некогда купленное в Париже. Удобного покроя, оно плавно облегает ее стройное тело.

Париж… Это была настолько красивая история, что больше всего на свете ей хотелось продолжать и дальше упрямо цепляться за нее, что бы ни случилось. Мама, которая любила ее больше всех остальных. Которая не была идеальным человеком, зато оказалась гениальным творцом. Которая знала все, что должен знать любой начитанный человек, которая прочла всех классиков и которая ежедневно вела долгие дискуссии с художниками, писателями и философами, что заглядывали в ее книжный магазин или приходили к ней на ужин. Элин передала дочери очень много привезенных из Парижа книг, книг, которые она сохранила и которые даже сейчас заставляла ее читать. Книги не выдуманные, а самые настоящие.

А вот мамы действительно нет и никогда не было. Была хозяйка магазина, а Элин – лишь одна из ее многочисленных покупательниц, которая близко с ней сошлась.

Постепенно она начинает осознавать весь масштаб своей лжи и так крепко зажмуривается, что остатки туши с ресниц отпечатываются на щеках.

– Расскажешь мне еще?

Элин вздрагивает при звуках голоса дочери. Необходимость поведать ей неприятную правду повергает ее в трепет.

– Только не говори ничего Сэму, пожалуйста.

– Ты сама должна ему все рассказать.

– Расскажу. Обязательно. Но мне нужно еще придумать, как это сделать. Пойми же меня, пожалуйста.

– Если только ты все расскажешь мне.

Элин кивает и открывает записную книжку. Показывает на первое слово.

– Это на шведском?

Элин кивает. Алиса как может читает незнакомое слово:

– Martall. Что это?

– Дерево. Обычная сосна, но с изогнутым от ветра стволом.

– На острове дули сильные ветры?

Элин кивает и проводит рукой по волосам:

– Зимой и осенью постоянно, отчего волосы у нас все время стояли дыбом.

– Это поэтому ты так любишь зачесывать гладко во лосы?

Элин пожимает плечами:

– Не знаю. Никогда об этом не думала.

Алиса показывает на снимок машины – старый синий «вольво», весь ржавый. Нижний край кузова усеян коричневыми пятнами, словно кто-то нарочно оторвал кусочки лака. Одна дверца перекосилась. Если смотреть сбоку, машина здорово напоминает шляпу. Багажник почти такой же длины, что и капот. Горбатая крыша.

– Это у кого ж была такая?

– У всех. В моем детстве почти все ездили на «вольво». Только цвет и форма были разными.

– У твоей настоящей мамы был «вольво»?

– Угу, и у моего отчима тоже. Только у него более красивый, синий и блестящий.

– А как же твой настоящий папа?

– Ему пришлось отправиться на «вольво» в тюрьму.

– Что?! Он сидел в тюрьме?

– Тот «вольво» был черно-белым, с большими буквами на боку. И его я больше всего хотела бы забыть. Стереть из памяти тот грохот, с каким захлопнулась дверца. И этот прощальный взгляд через стекло. Его глаза, глядящие в мои. Всполохи синей мигалки на крыше.

– За что он сидел в тюрьме? И где он сейчас?

– Кое-что натворил. Думаю, ограбил кого-то. Сейчас его уже нет в живых, он умер молодым, всего через несколько лет после моего переезда в Париж.

Алиса листает дальше. И останавливается на снимке, сделанном внутри хлева. Сквозь щели в досках пробиваются лучики света и танцуют на ветхом полу. Какая-то птица затесалась в кадр, и из-за движения крыльев фотография получилась смазанной.

– И кого вы содержали в этом хлеву? У вас что, были животные?

– Овцы, козы, коровы… И хлев был не один. Внутри все время было жарко, потому что животные выделяют много тепла. А еще очень сильно пахло навозом, это запах въедался в одежду и волосы, выдавая всем и каждому, кто мы есть: фермеры.

Алиса смеется.

– Я с трудом могу представить тебя фермершей.

– А я и не была ею. Я была всего лишь ребенком. Ребенком, жившим на ферме.

– А твоя мама, она жива?

Элин берет из рук дочери книжку. Показывает ей один из снимков и медленно проводит пальцем по изгибам тропинки:

– Там повсюду были тропинки. Множество тропинок, протоптанных за много лет. Словно глубокие канавы, про резавшие луга. Весной по краям цвел тысячелистник. Белые и розовые шапки цветов на фоне густой зелени. Я всегда бе гала босиком.

Алиса сердито перебивает ее:

– Ты не ответила на мой вопрос. Я хочу послушать про людей. Я не понимаю, почему ты обманывала меня, рассказывая, какой творческой натурой была твоя мама. А на самом деле она была фермершей. Ты даже говорила мне, что я похожа на нее. Но ты лгала. Все это ложь.

– Ты действительно на нее похожа.

– Но ведь ее же не существовало?

– Да. Но ты тоже творческая натура. Ты стала именно такой, какой я описывала ее тебе. Ты такая же необузданная и любознательная.

– Социализация, – ворчит себе под нос Алиса.

– Что?

– Мы читали об этом в школе. Выходит, я унаследовала твои ценности, твои нормы, твои фантазии без всякого вмешательства генетики. Я стала воплощением твоей лжи.

– Вот только, пожалуйста, не надо ссор.

– Ты задолжала мне правду, мама. Как можно столько времени лгать своему ребенку?

Элин тихо сидит на диване. По ее щекам бегут слезы. Она то и дело вытирает их, но они не прекращаются.

– Я убила их, – шепотом произносит она наконец.