Кресло-качалка глухо поскрипывало, и этот звук разносился по молчаливому пустому дому. Элин сидела на нижней ступеньке крыльца и слушала. Марианна почти целыми днями сидела в этом кресле, уставившись в пространство пустым взглядом. И качалась. Вперед-назад, вперед-назад. Никаких завтраков, никакого послеобеденного кофе. Ни единого словечка не срывалось с ее губ. Ни тени улыбки. Даже когда Элин всовывала голову в комнату и натыкалась на ее взгляд.

Ей пришлось самой взвалить на себя все заботы о животных в хлеву. Мике с Фредриком были в поле. Наступила самая горячая пора, дел навалилось столько, что они возвращались лишь под вечер. Было слышно, как на кухне тикают ходики. В животе раздалось жалобное ворчание. Она сама напрочь забыла о времени.

Эрик и Эдвин. Где они сейчас? Им давно пора есть. Элин прислушалась, но с верхнего этажа не доносилось ни звука. Она вышла во двор, скрипя деревянными сабо по гравию. Одна нога подвернулась, и она, ойкнув, похромала дальше, поглядывая по сторонам. Рядом брела Бланка. Теперь собака все время жила на улице. Элин остановилась и почесала ее за ухом, Бланка благодарно завиляла хвостом и положила лапу ей на руку.

Прямо перед ними на гравии валялся велосипед Эдвина с толстым красным сиденьем; этим велосипедом он так гордился.

В конце концов она нашла мальчишек в сарае, за грудой металлолома, из которого они соорудили нечто вроде шалаша. Длинные кое-как приколоченные доски защищали от дождя и солнца. Ржавые куски жести. Бочка от мазута. Покрышка от трактора и брошенный поверх нее набитый сеном мешок превратились в диван, на котором они и лежали с потрепанным номером комиксов «Калле Анка». Элин остановилась чуть поодаль и прислушалась, как Эрик с большим трудом читает текст на картинках Эдвину. Голова Эдвина покоилась на груди Эрика. Рядом валялся пакетик с соленым печеньем.

Элин пробралась к ним внутрь и, устроившись рядом с Эриком, принялась читать с того места, на котором они остановились. Братья взяли себе каждый по печенью и начали с хрустом жевать. Воздух под жестяной крышей дрожал от зноя, и их тела были влажными и горячими. На одной из балок ворковал голубь. Снаружи у стены стрекотали в траве кузнечики.

Эдвин перевернул пакетик и потряс, крошки высыпались ему на футболку.

– Элин, я, кажется, еще больше проголодался, – пожаловался он и похлопал себя по животу.

– Я тоже. Мама сегодня устала, так что придется готовить самим.

Элин пожарила на чугунной сковороде рыбные палочки и отварила макарон. Когда она поставила сковородку и кастрюлю на стол, на кухню, шаркая, вошла Марианна и тяжело опустилась на стул. В руках она держала свою банковскую книжку с обтрепанными уголками и пожелтевшими страничками, пестревшими написанными от руки цифрами. Она задумчиво листала ее, внимательно разглядывая цифры. Элин поставила перед ней тарелку:

– Что, у нас опять плохо с деньгами, да, мам?

Марианна подняла глаза и быстро глянула на дочь. Затем снова опустила голову и, захлопнув книжку, прикрыла ее одной рукой, словно не желая, чтобы кто-то ее видел. Взяла вилку, окунула в баночку с майонезом, поболтала и молча сунула в рот.

– Все уладится. Мике говорит, что все уладится. В этом году хороший урожай, – прошептала она наконец, словно в ответ на вопрос Элин.

Так и не прикоснувшись к еде, приготовленной Элин, Марианна собрала в стопку разбросанные по всему столу счета и положила их вместе с банковской книжкой в один из ящиков буфета. После чего вернулась в свое кресло-качалку. Элин поделила рыбные палочки на три порции, и Эрик с Эдвином жадно набросились на еду.

Поздно вечером, заслышав звук приближающегося трактора, Марианна вышла на кухню и смела всю грязную посуду со стола в раковину: засохшее блюдо и пустые стаканы от молока, начисто вылизанную кастрюлю и жирную сковородку.

Элин сидела на диванчике с книгой в руках. При появлении матери она оторвалась от чтения и принялась наблюдать, как та опускает посуду в горячую мыльную воду. Когда с веранды донеслись стремительные шаги Мике и Фредрика, мать потянулась и провела рукой по волосам. Мике, постанывая, сбросил с себя сапоги с налипшей на них землей. Наполовину съехавшие с его ног носки волочились за ним как хвостики. Вся его одежда была в глине, и даже в бороде застряли комочки высохшей земли. Он крепко шлепнул Марианну по заду и, прижавшись к ней, поцеловал в затылок. Фредрик закатил глаза и, не заходя на кухню, прямиком направился к себе на верхний этаж.

Мике продолжал тискать Марианну. Он укусил ее за ухо, та легонько вскрикнула, но, наткнувшись на смущенный взгляд дочери, попыталась оттолкнуть его от себя. Элин захлопнула книжку и встала. Она знала, что Мике не уймется. Повернув Марианну к себе лицом, он принялся целовать ее; мать от удовольствия закрыла глаза, держа мокрые руки на весу.

Элин прошмыгнула мимо них, глядя в пол, но на лестнице, не удержавшись, обернулась и увидела, как Мике поднял Марианну и посадил ее на столешницу возле мойки. На пол упал стакан и разбился.

Перепрыгивая через две ступеньки, она помчалась наверх.

Полетевшие вскоре из спальни крики и стоны заставили всех детей дружно покинуть дом. Эрик с Эдвином забрались обратно в свой шалаш в сарае, прихватив себе по одеялу. А Элин с Фредриком спустились из окна по лесенке, прислоненной к стене дома, и, взявшись за руки, помчались навстречу морю и звездам.

Толстенькая посылка оттягивала карман куртки. Элин получила ее вместе с утренней почтой и тотчас же узнала знакомый почерк. Она не осмелилась вскрыть посылку сразу, но теперь, при свете костра, достала из кармана и показала Фредрику.

– Это от него? – сразу догадался он.

Она кивнула.

– Откроешь или как?

– Он ни разу не написал мне за эти четыре года. Ни словечка.

– А ты писала ему?

Элин подумала о всех тех словах, которые хотела сказать папе, но так и не сказала, о всех своих письмах, ни одно из которых так и не было отправлено, и, помотав головой, попыталась подцепить крепко заклеенный клапан на плотном коричневом конверте.

Фредрик взял конверт у нее из рук и порвал:

– Вот, теперь можешь смотреть.

Элин сунула руку внутрь, вытащила какой-то черный пластмассовый ящичек, пару наушников и с подозрением уставилась на них.

– Вау, это же плейер. Я слышал, в Стокгольме у всех есть такие.

Элин повертела коробочку, потрогала пальцами кнопки:

– И как это работает?

Он надел ей на голову наушники и нажал на кнопку. При звуках музыки она улыбнулась и закачала головой в такт. Summertime, and the livin’ is easy.

Фредрик нажал на «стоп», достал кассету и показал:

– Эта штука может проигрывать любые кассеты, какие хочешь. Со всеми нашими записями… Гляди, здесь что-то написано.

Элин взяла кассету и прочла на узкой этикетке:

«Музыкальный смех Элин».

Фредрик взял кассету у нее из рук и прочел то же самое вслух.

Все верно, она не ошиблась. Больше никаких сообщений или записок не было. Четыре года тишины, а потом вдруг плеер. Элин со злостью отшвырнула коробочку в сторону. Фредрик успел ее поймать, прежде чем она грохнулась на камни. Он запихнул плеер в задний карман своих брюк:

– Гляди, мы можем его носить с собой повсюду.

– Но как мы тогда будем слушать музыку? У нас же только одни наушники, их не разделишь.

– Я мог бы брать их на время. Мы же не всегда вместе, верно?

– Верно.

– Хотя нет, завтра я уезжаю к маме.

– Останься.

– Ты же знаешь, я не могу, она заедет за мной завтра утром. Но я буду приезжать. Обещаю.

Фредрик мягко пихнул ее в плечо. Элин легла и, свернувшись калачиком, положила голову ему на колени. Потом перевела взгляд на небо и вздохнула:

– Когда ты уедешь, погаснут все звезды. Останется толь ко тьма.

– Тогда ты сама стань луной и сияй, пока не забрезжит рассвет. Освети весь этот мрак. И никогда не забывай, что по ту сторону тьмы всегда есть солнце.

– Ты говоришь прямо как поэт. Где ты это вычитал?

– Что? Но ведь так оно и есть. Никогда не давай тьме поглотить тебя. Это не достойно. Борись.

Элин вытянула ноги и перекатилась на живот. Камни больно врезались в локти, когда она положила подбородок на руки.

– Ты заметил, что моя мама снова стала такой же, как прежде?

– То есть?

– Мыслями она снова где-то очень далеко от нас, только и делает, что сидит целыми днями и смотрит в стенку. С ней такое уже было до того, как мы переехали сюда. До нее почти невозможно достучаться. Она никогда не улыбается.

Фредрик громко фыркнул:

– Потому что у них нет денег, вот почему. В это время года всегда так. Папа только и делает, что покупает и покупает, пока не спустит все деньги. Моя мама все время злилась на него из-за этого, и они постоянно ругались. Думаю, именно поэтому они расстались. Но скоро все уладится, когда появятся деньги за собранный урожай. И тогда снова наступит праздник. Так уж у папы заведено.

– Все деньги Айны кончились, я видела мамину банковскую книжку. А ведь когда-то мы верили, что эти деньги сделают нас счастливыми.

– А мы станем счастливыми на свой манер. Наплюй на деньги, наплюй на взрослых, наплюй на все и… пойдем купаться.

Фредрик встал и принялся раздеваться, пока не остался в одних трусах. И они наперегонки помчались к морю. Горизонт на западе все еще был слабо-розовым, словно в напоминание о только что севшем солнце. Поддернутая легкой зыбью поверхность моря отливала серебром. Элин нырнула первой, глубоко уйдя под воду. Длинными сильными рывками проплыла под водой, вернулась к берегу и вынырнула рядом с Фредриком. Он стоял, скрестив руки на груди, и дрожал, капли воды блестели на его подбородке. Она попробовала опрокинуть его в воду, но он и сам проворно нырнул.

Искупавшись, вытерлись одеялом; сшитое из шерстяной материи, оно покалывало кожу тысячью мелких иголочек. Следом соорудили новый костер на месте старого и подожгли его спичкой из коробка, который всегда лежал здесь, спрятанный под ворохом камней.

Ночью все казалось таким простым. Они завернулись во влажное одеяло и сидели, греясь у огня.