Все происходит чисто на автомате. Руки и ноги привычно двигаются, фотокамера меняет ракурс. Пальцы жмут на спуск. Глаза прищуриваются, чтобы лучше оценить общую композицию. Микроскопическое изменение ракурса создает совсем другое впечатление. Элин объясняет фотомодели, какие позы принять, поворачивает ее лицо – вверх, вниз, в бок, отводит назад плечи, разворачивает корпус. Перед ней та же самая молодая женщина, что и накануне, но теперь она одета в черное пышное вечернее платье. Бледное лицо с выразительно подведенными глазами, красная как кровь губная помада. Модель стоит, опираясь одной ногой о борт лодки. Мышцы девушки сведены от напряжения, отчего лодка предательски качается. Но это даже кстати – расходящиеся по воде круги создают на поверхности тончайшие нюансы света и тьмы, как раз то, что нужно для хорошей фотографии. Элин подбадривает девушку, велит ей с большей силой давить на борт. Лодка так сильно накреняется, что из воды появляется держащий ее якорь.

– Выглядит просто волшебно. Куда лучше, чем в розовом платье, – шепчет Джо. Он стоит почти вплотную за ее спиной, пристально глядя на экран ноутбука, где одна за другой появляются отснятые Элин фотографии.

Мысли же самой Элин витают очень далеко отсюда, она то и дело бросает взгляд на телефон, лежащий у ее ног дисплеем кверху. Ни Сэм, ни Алиса не отвечают. Молчание и темный экран. Она вздрагивает, вспомнив обвиняющий тон дочери, то, как она оттолкнула ее. Должен же быть способ, как достучаться до Алисы; она не имеет права потерять и ее тоже.

Джо легонько тычет ее в бок, и Элин подпрыгивает от неожиданности. Короткий кивок на арт-директора издания, для которого они сейчас снимают. Тот поднимает большой палец вверх – показывает, что доволен проделанной работой. Элин молча опускает фотокамеру.

– Элин, что с тобой? Ты выглядишь подавленной, – шепчет Джо и кладет руку ей на предплечье.

Она слегка поводит плечом, сбрасывая его руку:

– Со мной ничего. Хорошо получилось. Ты свободен на весь оставшийся день. Только сначала отвези оборудование в студию. Я поеду прямо домой, – говорит она ровным голосом.

Подняв подол платья и обнажив ножки-спички, фотомодель бредет к берегу с выражением отвращения на лице. Стилист смотрит на нее, боясь дохнуть.

– Береги платье! Вот так, осторожно, не поскользнись, здесь глина, – кричит он. – Это платье стоит триста тысяч!

Девушка явно нервничает. Она осторожно ступает по неровному дну и вздрагивает, когда одна нога погружается в ил.

Элин идет к ней.

– Надо за Мари переживать, а не за платье, – негромко замечает она стилисту.

Девушка слабо улыбается, когда Элин помогает ей выбраться на траву. Стилист подходит с полотенцем, начинает вытирать ноги модели, та дрожит от холода.

Элин отходит в сторону. Откуда ни возьмись, рядом с ней возникает арт-директор. Он что-то говорит, но она не слушает его, лишь кивает время от времени, глядя на то, как Джо вместе с остальными демонтируют оборудование.

– Надеемся на дальнейшее сотрудничество, – бормочет она дежурную фразу, когда мужчина наконец замолкает.

Тот делает шаг вперед, приблизившись к ней чуть ли вплотную.

Элин отступает на шаг назад.

– Вы что, не слышали, что я сказал? – В голосе мужчины внезапно появляются раздраженные нотки из предыдущего дня. – Мы должны сделать еще один снимок: платье, и так, чтобы было видно фактуру ткани.

Элин кивает:

– Само собой, Джо справится. Он самый лучший у нас в студии. – Она показывает глазами на своего ассистента.

Арт-директор качает головой.

– Сначала повторная фотосъемка, а теперь вы еще и не желаете довести до конца работу, – сердито выговаривает он. – Мы платим деньги конкретно вам, причем немаленькие суммы. Поэтому мне хотелось бы, чтоб вы сделали снимок прямо сейчас. Сделали сами, а не поручали это какому-то… ассистентишке.

У Элин перехватывает дыхание. Она рывком достает фотокамеру из сумки. Вешалка с платьем уже висит на ветке дерева. Она поворачивает платье одной рукой, чтобы лучи солнца упали прямо на ткань, и щелкает четыре раза подряд. Опускает камеру, и тут ее взгляд падает на ствол дерева позади платья – длинные шеренги муравьев маршируют вверх-вниз по неровной коре. Придерживая одной рукой платье, Элин подходит с камерой ближе.

* * *

Алиса, что ты делаешь? Ты уже закончила? Пожалуйста, позвони мне. Это важно.

Элин идет с телефоном в руке, напряженно глядя на экран и на сообщение, которое только что отправила. Смотрит на часы и пишет снова:

Позвони мне! Прямо сейчас! Кое-что случилось.

Алиса перезванивает в течение минуты, в трубке слышен ее запыхавшийся, взволнованный голос:

– Мама, что случилось? Что-то с папой?

– Нет… – Элин делает паузу.

– Тогда что?

– Ничего. Я здесь неподалеку, только что закончила работу. Я подумала, может, нам сходить куда-нибудь перекусить?

Алиса вздыхает:

– Я сейчас была на середине элемента, который разучи вала все утро. А ты помешала мне. И напугала. Зачем ты на писала, что что-то случилось?

– Иначе ты бы не ответила, – едва слышно говорит Элин.

На другом конце повисает тишина.

– Алиса, пожалуйста…

– Где ты?

Элин оглядывается:

– Скоро буду у парка, с восточной стороны.

– О’кей, тогда иди в «Бруклин Динер», на пересечении Пятьдесят седьмой и Седьмой авеню. Жди меня там, у них вкусные молочные коктейли. Я приду, как только закончу заниматься, мне еще надо душ принять.

В ожидании дочери Элин заказывает себе капучино. Пенистая поверхность украшена шоколадными сердечками. Она берет ложечку и вытягивает кончики сердечек к краям фарфоровой чашки. Получается звезда. Она двигает ее, отчего коричневое, бежевое и белое смешиваются. Снова формирует звезду, режет ее ложкой по густой неповоротливой пене, потом выводит буквы: А, Е, Ф. Ф – как Фредрик. Возможно, он не случайно появился как раз тогда, когда Сэм решил ее покинуть. Смотрит на часы. В Швеции уже вечер. Интересно, что он сейчас делает и… так же ли он одинок, как она?

Когда Алиса наконец появляется, Элин все еще играет с ложкой. Кофе давно остыл, пена почти растаяла.

– Мама, ты меня напугала. – Алиса шлепается на стул напротив и решительным жестом пододвигает к себе меню. – Можно я закажу поесть? Умираю от голода.

Элин кивает:

– Бери что хочешь.

По щеке Элин ползет слеза. Она смахивает ее рукой и до боли закусывает губу. Алиса опускает меню:

– Мама? Что все-таки стряслось?

– Просто я очень устала.

– Тебе грустно?

Элин кивает:

– Да.

Алиса делает глубокий вдох и снова берет меню.

– Я знаю, что тебе нужно, – улыбается она и показывает пальцем строчку.

Элин наклоняется.

– «Чоколати», – читает она.

– Это нечто совершенно потрясающее! С шоколадным мороженым, сливочной помадкой и кусочками шоколада. Вот увидишь, тебе понравится.

Осторожная улыбка трогает губы Элин.

– Что ж, тогда закажем его. Шоколад всегда действует безотказно, – говорит она и закусывает губу.

– Может быть, вам с папой уже пора наладить отношения, как ты думаешь?

– Не знаю, прямо сейчас я ничего не соображаю. – На глаза Элин снова наворачиваются слезы.

– Тогда поговорим о чем-нибудь другом. Можешь мне рассказать что-нибудь о своем детстве? Я бы с удовольствием послушала.

Элин зажмуривается, но Алиса не замечает этого и продолжает сыпать вопросами:

– Почему тебе так трудно рассказать? Я не понимаю. Это же так просто. Каким ты была ребенком? Примерной девочкой или озорницей? У тебя были домашние животные?

– Да. – Элин поднимает голову и энергично кивает, услышав последний вопрос.

– Правда? Какие же?

– Собака. У нас была собака. Бордер-колли, черно-белой масти.

– Прямо в городе? А разве это не одна из тех пастушьих собак, которые должны бегать вокруг овец и сторожить их?

Элин кивает:

– Верно, так оно и было. Она носилась по полям, словно молния. У нее это лучше всего получалось.

– А я думала, что тебе не нравятся собаки, ты же обычно всегда жалуешься, когда они лают.

Элин смеется:

– Да, если читать собаками эти тявкающие, избалованные комочки шерсти, которые буквально заполонили собой город. Вот их я действительно не выношу.

– Но ведь твой пес тоже жил в городе?

Элин делает вид, что не услышала вопроса. Она снова сует ложку в чашку с кофе, но там уже нет пены, чтобы на ней можно было что-нибудь нарисовать.

– Бланка, ее звали Бланка, и она была добрейшей собакой на свете. Она часто спала, положив голову мне на подушку.

– Что? Ты разрешала ей спать в твоей постели? Фу, какая гадость. – Алису аж передернуло.

– Да, наверное. Зато тепло и уютно. Еще у меня была кошка, моя собственная. Ее звали Крошка.

– Как крошка хлеба? Забавно. А помнишь, что ты сказала мне, когда я была маленькой и хотела котенка?

Элин качает головой:

– Нет, честно говоря, не помню.

– Что лучше вообще отказаться от животных, потому что это очень печально, когда они умирают. Странно такое говорить детям, должно быть именно поэтому я и запомнила твои слова навсегда.

– Но ведь так оно и есть?

– Что именно? Хочешь сказать, что людям вообще стоит отказаться от любви? Потому что рано или поздно все равно все умрут или исчезнут?