До начала представления остается всего одна минута. Элин ждет у подножия широкой лестницы в вестибюле Оперы. Она в предвкушении смотрит на двери, с нетерпением ожидая увидеть кудрявые волосы и улыбающееся лицо Алисы. Поднимается на ступеньку повыше, потом еще выше и бросает взгляд на часы. Из оркестровой ямы доносятся звуки настраиваемых инструментов. Только что журчавшая вокруг нее толпа людей исчезла, переместившись в зал. Инструменты смолкают один за другим.

На Элин изумрудно-зеленое платье, сшитое точно по фигуре. На шее сверкает бриллиантовое ожерелье, которое она давным-давно получила в подарок от Сэма: в то время, когда они только познакомились и полюбили друг друга. Волосы завиты в салоне специально для этого вечера. Вечера, которого она так ждала.

Но входные двери по-прежнему закрыты. Элин тяжело вздыхает и вынимает из сумочки два билета. Один бросает, и тот плавно скользит по воздуху. Пора занимать свое место в партере.

– Мама! Подожди!

Хорошо знакомый голос заставляет ее остановиться. Алиса. Элин медленно оборачивается. Дочь слабо машет ей рукой, повиснув на лестничных перилах и отдуваясь, как от быстрого бега. Кудрявые волосы, словно нимб вокруг головы. Она вся потная, с трудом снимает с себя набитый рюкзак и серую вязаную кофту. Под кофтой – зеленая футболка с черной надписью Power. Джинсы с дырками на коленях, белые кроссовки заляпаны грязью.

Элин тяжело вздыхает и машет ей, чтобы та поторопилась. Алиса судорожно хватает ее за руку:

– Мама, прости! Мне пришлось сбежать прямо с занятий, я совсем забыла про время и не успела заскочить домой переодеться.

Вместо ответа Элин молча показывает на лежащий на ступеньке билет. Потом поворачивается и все так же, не говоря ни слова, продолжает свое восхождение по лестнице. Алиса подбирает билет с пола и догоняет ее:

– Но ведь в этом нет ничего страшного, правда? Это же всего лишь обычное представление, даже не премьера. И кстати, мы все равно друг с другом сочетаемся, – прыскает Алиса и тянет за край зеленой футболки так, что она касается нарядного платья.

Элин осторожно открывает дверь в партер. Свет в зале уже погашен. Бархатный занавес плавно раздвигается в стороны, журчание голосов стихает, смычки оркестра переносят публику в крохотную мансарду в Париже 1830-х годов.

Элин с Алисой стоят неподвижно. Перенервничав из-за опоздания дочери, Элин чувствует, как колотится в груди сердце. На лбу и под носом выступают капельки пота, она смущенно вытирает их рукой. Алиса ощупью находит ее руку, нежно гладит и шепчет:

– Прости.

Из тьмы зала появляется человек с карманным фонариком, светит на их билеты. Потом молча показывает на восьмой ряд и одними губами произносит:

– В середине.

Элин с Алисой устремляются вперед и, извиняясь, протискиваются мимо уже сидящих зрителей, которые, в отличие от них, пришли на представление вовремя. Алиса кладет свой тяжелый рюкзак на колени и, обняв его, словно подушку, устремляет зачарованный взгляд на сцену. Спустя короткое время она сует руку в рюкзак и принимается там рыться, чем-то шурша. Элин шлепает ее по руке, но Алиса как ни в чем не бывало достает шоколадку, отламывает от нее кусочек и протягивает матери. Та снова ударяет ее по руке, на этот раз сильнее.

– Ай, – шипит Алиса.

– Тихо, – шипит Элин.

Мужчина в кресле рядом шикает на них.

Оставшуюся часть представления они сидят тихо. Во время антракта Алиса молча ест свой шоколад, Элин одна идет в туалет и возвращается, когда свет в зале снова гаснет.

Наконец музыка сменяется оглушительными аплодисментами. Но даже тогда они молчат.

Загорается свет, зал пустеет. Элин с Алисой остаются сидеть. Наконец Алиса не выдерживает:

– Ты что, так и будешь молчать весь вечер? Только пото му, что я съела немного шоколада?

Элин вздыхает и, откинув назад голову, принимается разглядывать золотистые круги на потолке. Чувствует устремленный на нее взгляд дочери, но не реагирует.

– Ладно, тогда я пойду. Раз я ни на что не гожусь.

Элин поворачивает голову. Бриллианты на ее шее вспыхивают точь-в-точь как глаза.

– Что ты имеешь в виду? Что значит – не годишься?

– Но ты ведь тоже так думаешь.

Элин кладет руку себе на лоб. Крепко зажмуривается.

– Перестань! Ты не должна так думать, – говорит она.

– А что мне еще остается делать?

Алиса подхватывает свой рюкзак и двигается к проходу. Элин встает и идет за ней:

– Дело не в тебе. Конечно, было бы куда лучше, если бы ты немного приоделась и пришла вовремя, но ты и так красивая, сама по себе. Просто я так ждала этого вечера.

Алиса так резко останавливается, что Элин утыкается ей в спину, но дочь не оборачивается.

– Я же сказала, почему задержалась. У меня были занятия. А что до внешнего вида, все студенты именно так и вы глядят, просто ты забыла об этом, мисс Само Совершенство. Как бы то ни было, я пришла, и мне ужасно понравилось представление. Разве этого недостаточно? Это же, черт по бери, не какой-нибудь там показ мод. Культура. Думаю, Пуччини согласился бы со мной на все сто.

Элин проводит рукой по своему платью. Потом закрывает глаза и медленно считает до десяти.

– Прости. – Она смотрит Алисе прямо в глаза.

– Ты воспринимаешь все слишком серьезно, мама. Знаешь, одежда в наше время уже не играет никакой роли. Оглянись вокруг. Народ больше не ходит в Оперу в бальных платьях. И нет ничего страшного в том, чтобы съесть плитку шоколада. Всем все равно. Всем, кроме тебя.

– Это особый вечер.

– Чем же он такой особенный? Сегодня обычный четверг, и мы посмотрели обычное представление. Оно было очень хорошим. Я рада, что пошла на него с тобой. А теперь давай где-нибудь перекусим, прежде чем я отправлюсь домой. – Последние слова Алиса произносит шепотом и закатывает глаза.

– Он особенный для меня, потому что я смогла с тобой встретиться. Я каждый день скучаю по тебе, – едва слышно говорит Элин.

Алиса замолкает и ошарашенно смотрит на мать. И разражается смехом.

– Так чего же ты тогда такая кислая, раз мы увиделись? Ну да, пусть я выгляжу не ахти, но ведь это по-прежнему я.

Элин кивает.

– Я тебе на прошлой неделе дала денег на новую обувь. В этой ты выглядишь как нищенка. – Она показывает на поношенные кроссовки Алисы.

– Верно, но мне не нужна новая обувь. Меня и старая устраивает. Вместо этого я отдала деньги на благотворительность. Для детей Танзании. Вот кому точно нужна новая обувь. – И Алиса медленно приподнимается на цыпочки.

Элин снова задерживает дыхание и мысленно считает до десяти. Оценивающим взглядом окидывает торчащие во все стороны волосы дочери, кустистые брови, которые никогда не выщипывались. Настоящая дикарка, и все-таки красавица.

– Тогда, может, начнем все сначала? Идет? У меня есть пара джинсов в студии, и это неподалеку отсюда. Мы загля нем туда, чтобы я смогла переодеться. А потом сходим куда-нибудь поесть… что-нибудь простое и без претензий. Ты права, порой я воспринимаю все слишком серьезно.

Алиса кивает на ожерелье на шее матери:

– Ты надела его ради меня или ради папы?

Элин касается ожерелья рукой:

– Просто мне захотелось его сегодня надеть.

– Оно так много значит для тебя? Да-а, как у вас с отцом все запущено… Не понимаю, почему вы должны жить порознь, раз до сих пор любите друг друга.

– Я тебя не понимаю.

– Скажи, ты во всем винишь папу?

– Да.

– Тогда, я думаю, тебе стоит посмотреть на себя. Ты уже много лет не бываешь по вечерам дома. Только и делаешь, что работаешь. А если не работаешь, то думаешь о работе или говоришь о ней. Поговори лучше о чем-нибудь другом, о чем-нибудь более интересном. На следующей неделе мой день рождения, для тебя это отличный шанс помириться с папой. Расскажи ему о чем-нибудь, чего он еще не знает.

Элин поворачивается к дочери спиной, спускается по красному ковру лестницы, пересекает безлюдный вестибюль и выходит в озаренную огнями тьму ночных улиц.

К глазам подкатывают слезы. От мощенного камнем тротуара эхом разносится цоканье высоких каблуков. Алиса догоняет ее и принимается шагать рядом, настойчиво просовывает свою руку ей под локоть.

Оказавшись на Колумбус Авеню, Элин делает шаг на проезжую часть и останавливает такси.

– Значит, джинсы. Синие. Обещаешь? – Алиса улыбается, смешно выдвинув вперед челюсть.

– Обещаю. У меня как раз такие есть. Только перестань дурачиться, выглядит просто жутко.

Элин смеется, из глаз выкатывается слезинка и падает ей на щеку.

– Я тоже так думаю, когда вижу подобное. – Дочь осторожно ловит слезинку на палец.

Алиса танцует на белом полу студии, делает пируэт за пируэтом, кружится, плавно перемещаясь в пространстве. Элин, по-прежнему одетая в изумрудно-зеленое платье и на высоких каблуках, ловит ее движения в объектив фотокамеры. Она с восхищением следит за гибкими, ритмичными движениями дочери. Вот Алиса останавливается и наклоняет шею и спину назад. Кудри касаются пола, она опирается руками о пол и поднимает одну ногу к потолку. Джинсы на ней трещат, и она со смехом падает на бок. Волшебство пропадает, Элин опускает камеру.

– Это все из-за джинсов, – смеется Алиса, лежа на полу.

– Ну конечно, остается винить только джинсы. – Элин откладывает камеру в сторону и склоняется над экраном ноутбука. Просматривает только что отснятые фотографии. Выбирает одну, чуть обрезает и делает более насыщенной по цвету. – Вот, годится для аватарки?

Алиса наклоняется над ее плечом и рассматривает получившееся. Она заснята в движении, густые пышные волосы развеваются. На футболке – энергичная надпись Power.

– Вау, круто! Ты просто волшебница, не понимаю, как у тебя так получается.

– Это ты волшебница, это же ты мастерски владеешь своим телом. Я же лишь пытаюсь запечатлеть действительность такой, какая она есть.

Элин еще немного увеличивает яркость, от чего текст на футболке становится более заметным.

– Э, твоя действительность далека от настоящей действительности. Неужели ты думаешь, что все твои шикарные снимки для Vanity Fair и Vogue похожи на правду? Ничего удивительного, что люди, глядя на них, испытывают комплекс неполноценности.

Элин опускает крышку ноутбука и поворачивается к Алисе:

– Перестань. В реальной жизни свет тоже бывает разным. Ты будешь хорошо выглядеть при одном освещении и хуже при другом.

– Брось, еще не хватало защищать ретушь, – возражает Алиса. – Все отретушированные снимки следовало бы снабжать предупреждениями.

– Вот только, пожалуйста, давай не будем снова заводить этот разговор. Мы уже сто тысяч раз это обсуждали. Многие из тех, кого я фотографирую, уже изначально красивее большинства. А с умело наложенным макияжем и правильно подобранным освещением они становятся еще более красивыми. Но в реальной жизни свет тоже порой способен творить чудеса, например на пляже в солнечный день или на лугу в тумане. При определенном освещении всё становится красивым. Понимаешь, всё, а не только люди.

Алиса долго молчит, обдумывая. Потом опять наклоняется к экрану и сосредоточенно разглядывает снимки.

– Да-да, ты права, так гораздо лучше. Спасибо за фотографию. Но больше ее не ретушируй, оставь как есть: красиво, волшебно, но не слишком правдоподобно. – И она так сильно морщит нос, что ее лицо превращается в гримасу.

Элин быстро хватает камеру и жмет на пуск.

– Вот тебе идеальное фото для профиля. Абсолютно правдоподобное, – смеется она.

Алиса хитро улыбается, не разжимая губ.

– Нет уж, спасибо. В конце концов, должна же я иметь хоть какой-то бонус оттого, что моя мама – звезда фотоиндустрии.

– Ты и сама можешь стать звездой. Я смотрю, ты делаешь успехи в танцах. Это хорошо.

– Ну-ну, вот только не надо мне льстить. Мы с тобой обе прекрасно знаем, кто из нас звезда, – вздыхает Алиса. – Ладно, иди переодевайся. Ты обещала надеть джинсы. Я просто умираю от голода и страшно хочу пиццу. И колу.

Элин взбегает по спиральной лестнице, ведущей в офис. Алиса растягивается на диване. Наверху Элин останавливается и смотрит на дочь, лежащую на фоне гигантского панорамного окна, за которым виднеются небоскребы и мосты через Ист-Ривер. Только что наполнявшие комнату звуки музыки смолкают, уступая место непрекращающемуся гудению моторов и сирен с улицы. Долго лежать ее дочь не может – встает и принимается бродить по студии. Белый пол, белые стены, белый шкаф, белый диван, белый стол. Лишь штативы с надетыми на них черно-белыми матерчатыми чехлами нарушают общую гармонию белого.

– А где стереопроигрыватель, мама? Ты выбросила его?

Элин вздрагивает:

– Стерео? Я слушаю музыку со смартфона, со Спотифая[13].

– Включи, пожалуйста.

– Сейчас спущусь, смартфон остался внизу, – кричит она.

Через несколько минут Элин застает дочь сидящей возле дивана на полу с черной записной книжкой в руках. Рядом – ее открытая сумка. Алиса медленно перелистывает исписанные страницы.

Элин несется вниз, перескакивая через две ступеньки, лестница угрожающе раскачивается и скрипит. Она переоделась, сменив вечернее платье на стильные узкие джинсы, белую рубашку и высокие коричневые ботильоны. Волосы собраны в хвост.

Алиса тотчас же захлопывает книжку, но Элин подлетает к дивану и выхватывает ее у нее из рук.

– Нельзя, – выдыхает она, – это мое, личное. – И, запихнув книжку в сумку, крепко прижимает сумку к себе.

– Так ты ведешь дневник? – Удивленная Алиса остается сидеть на полу.

– Это всего лишь замысел одного проекта. Так, заметки. Ты не поймешь.

Голос Элин дрожит от волнения, она протягивает руку и поднимает дочь с пола.

– Словно совсем другой мир. А что это там за двор с сараями – крестьянский хутор?

– Это всего лишь игра, я же сказала, – раздраженно отвечает Элин и поворачивается к Алисе спиной. – Ну, ты идешь?

– Игра, значит… Только что это был замысел проекта.

– Ну да, ну да, – вздыхает Элин, – пусть будет проект…

– У тебя там так много природы. Деревья, цветы, крестьянский хутор. Ты же не любишь сельскую местность?

– Верно, прямо-таки терпеть не могу. Мне нравится город. Ну, идем же, я голодная.

Элин тушит свет, и светлый пол студии покрывается бликами от уличных фонарей. Алиса медлит.

– Ты ведь не сходишь с ума, нет?

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Просто есть кое-что, что заставляет так думать. Ты избегаешь быть самой собой.

Элин громко бренчит связкой ключей:

– Я запираю, ты что, собралась здесь ночевать?

Алиса подхватывает рюкзак и кофту. Кивает на ботильоны Элин и узкие джинсики со стразами на заднем кармане.

– Это ведь не настоящие джинсы, – замечает она.

– Почему? Самые настоящие. А что с ними не так?

– Ты выглядишь так, словно сошла со страницы модного журнала. Ты никогда не пробовала одеваться как обычный человек?

– Во всяком случае, я себя не ретушировала.

Алиса возводит глаза к потолку, смешно вращая ими в орбитах:

– Ой ли? Если у меня к пятидесяти годам будет такое же гладкое личико, как у тебя, то тогда я, может быть, и по верю.