Элин теперь с трудом помещалась на маленьком стульчике, собственноручно сколоченном ею много лет назад. Сиденье стало слишком узким для ее бедер. Подлокотники мешали, шероховатая поверхность царапала кожу даже сквозь грубую ткань джинсов. В руке она держала камешки. Три штуки. Столько же, сколько у нее в будущем будет детей. Покерный сет. В уголке рта примостилась пожелтевшая сухая травинка. Она плотно засела между двумя верхними зубами. Элин посасывала ее, ощущая на языке сладковатый вкус травы.

Она прислонилась спиной к стене дома и обхватила руками одно колено, чтобы хоть как-то обеспечить приток крови к затекшим ногам.

– Что, больно, толстушка? – Фредрик лежит рядом на земле, задрав ноги на ствол дерева. На ветке сушились два банных полотенца – розовое и голубое.

– Слишком жарко, – вздохнула она. – Я скоро скончаюсь от жары. Хоть бы немножко облаков пригнало с моря.

– Не требуй слишком многого. Скоро придет осень, и тогда станет холодно купаться. А мне придется переехать жить к маме в Висбю.

– Мне нравится, что теперь ты мой брат. Но мне бы тоже хотелось переехать. Я скучаю по дому.

– Так ты же и так дома.

– Нет, я имею в виду то, что осталось внутри. Мою комнату, кухню… Я снова хочу здесь жить.

– Ты действительно этого хочешь?

– В смысле?

– Ты была здесь более счастлива? Вы все здесь были более счастливы? Выходит, как отец, Лассе был гораздо лучше Мике?

Элин сделала вид, что не услышала его вопросов. С тех пор как они переехали, в доме никто не жил. Фредрик с матерью съехали с фермы Гринде. Марианна с детьми туда въехали. И они стали братом и сестрой. Как бы.

Дом выглядел точно так же, как в день их отъезда. Если не считать осыпающейся со стен известки и паутины по углам. Дом никто не хотел покупать. Так он и стоял всеми покинутый, с табличкой «Продается», воткнутой в газон.

Элин подошла к запыленному окну, махнула рукой:

– Иди сюда, покажу тебе кое-что.

Фредрик положил подбородок ей на плечо и послушно заглянул в окно.

– Что? – спросил он нетерпеливо.

– Видишь кухонный стол там внутри?

Он кивнул. Его подбородок больно врезался ей в плечо, и Элин вскрикнула:

– Ай, перестань! А вон те черные отметины видишь?

Он снова кивнул, и его подбородок врезался еще сильнее. Она отпихнула его:

– Ну что ты в самом деле! Вечно мы должны с тобой ссориться. Я хотела рассказать тебе кое-что важное, а теперь не стану ничего говорить.

Сорвав с ветки полотенце, Элин повесила его на плечо и побежала к морю, ловко уворачиваясь от камней и сосновых шишек под босыми ногами. Фредрик помчался за ней следом.

– Подожди! – крикнул он. – Я их видел, те черные от метины. Что ты хотела про них рассказать?

Он догнал ее, схватил за руку и дернул на себя так сильно, что они оба повалились на землю и оказались среди цветов в придорожной канаве. Какое-то время лежали рядышком и молчали, глядя на полупрозрачные перышки облаков, затерявшихся на просторах темно-синего неба.

– Честно говоря, мне всегда было интересно… – задумчиво начала Элин.

– Что? – Фредрик поднял руку и задвигал пальцами, словно делал на небе дырочки.

– А, ерунда. Просто вспомнилась одна вещь из того времени, когда мы еще здесь жили. Ну, то есть когда все было по-старому.

– Ты это хочешь мне рассказать?

– Хотела, пока ты не долбанул меня своим бородатым подбородком.

– Да брось, вовсе я не бородатый.

– Еще какой бородатый. – Элин нежно провела пальчиками по подбородку Фредрика. – Скоро бриться начнешь.

– Ладно, пойдем лучше искупаемся. Здесь слишком жарко лежать.

Он поднялся и потянул Элин за руку с земли. Она заботливо смахнула прилипшие к его спине травинки, и они стремглав помчались к морю, на ходу сбрасывая с себя одежду, и с разгона бросились в мягко набегающие волны. Песчаное в рубчиках дно и светло-зеленая прозрачная вода. Они ныряли снова и снова, почти касаясь головами дна. Элин встала на руках, и Фредрик шутливо ее пихнул, отчего она упала набок.

Накупавшись, вылезли из воды и бросились прямо на горячий песок, чтобы обсушиться. Мокрые волосы Элин побелели от мельчайших крошечных песчинок.

– Мама говорит, что сейчас мы должны жить и радоваться жизни. Пока детство не кончилось. Потому что потом все полетит к чертям.

– А ты сама-то что думаешь? – Фредрик бросил ей на живот крошечный камешек.

Элин вздрогнула. Потом взяла камешек и присмотрелась: своей формой он напоминал крошечное сердечко. Она крепко сжала его в своей ладони.

– Думаю, так оно и есть. Судя по тому, что я уже знаю. По-моему, быть взрослым не так уж и весело. Во всяком случае, в наших краях уж точно.

– Ой, да брось. Нам всегда будет так же хорошо, как сейчас. Тебе и мне. Даже когда мы вырастем. У нас хватит ума не допустить ошибок наших родителей.

– Как бы то ни было, я собираюсь стать знаменитостью и уехать отсюда. Я чувствую, что добьюсь этого. И разбогатею. – Элин довольно кивнула своим мыслям.

– Знаменитостью! Ну, ты даешь! – Фредрик разразился смехом. – Ты что, решила стать поп-звездой или еще кем-нибудь в этом роде? Ха-ха!

Не переставая смеяться, он принялся набирать пригоршни песка и сыпать ей на живот. Элин молчала, ей было стыдно, что она проговорилась о своей мечте.

Фредрик балансировал, стоя на круглом камне, выступавшем из воды. Потом прищурился и, вытянув руки в стороны, запрыгал с одного камня на другой. Элин следила за ним взглядом. Его спина так загорела, что казалась почти черной. Волосы, коротко подстриженные спереди, сзади прикрывали шею. На макушке они совсем выгорели и стали золотисто-желтыми. Элин лежала на животе на расстеленном полотенце и пропускала сквозь пальцы нагретый за день песок. Поблескивающее за спиной Фредрика море казалось бескрайним. Руки и ноги ее друга были покрыты синяками и ссадинами от тяжелой работы на ферме. С Мике летние каникулы превращались в трудовой лагерь.

Редко кто забредал на их маленький пляжик. Он находился в укромном месте у подножия высоких скал, и, чтобы добраться до него, надо было сначала перелезь через большие каменные валуны. Между валунами притаились узкая полоска песка и известковая пещерка в скале. Как раз впору для двоих.

Фредрик наклонился и плеснул в нее водой. Элин вздрогнула, когда прохладные капли коснулись кожи.

– Перестань кидаться в меня чем попало, – сердито про ворчала она.

Фредрик отошел подальше от берега и нырнул. Водная гладь сомкнулась над его спиной, а когда он снова вынырнул, целая туча брызг весело засверкала на солнце. Он крикнул ей что-то и поплыл. Несколько сильных взмахов руками, и вот он уже далеко. Элин вскочила. Ее длинные каштановые волосы разметались. Из одежды на ней были только желтые трусики от бикини. Она вбежала в воду по гладким камням. Когда вода дошла ей до бедер, нагнулась и нырнула. Волосы веером разошлись вокруг ее головы.

– Плыви обратно! – крикнула она Фредрику, выныривая на поверхность. – Не заплывай за край уступа, там сильное течение!

Далеко в море Фредрик лег на спину и бил ногами по воде, поднимая целые тучи брызг, отчего казалось, что над водой бьет фонтан. Элин нагнала его, и они поплыли вместе, быстро работая руками. Это было чем-то вроде соревнования. Фредрик то и дело нырял под воду, набирал скорость и выныривал уже в новом месте: перед ней, за ней, сбоку. Она вскрикивала и плескалась в него водой, когда он пугал ее. Фредрик снова нырял и хватал ее за ноги, она со смехом уворачивалась и пинала его под водой, чтобы он перестал.

Дрожа от холода и все покрытые мурашками они наконец вернулись на берег, где их ждало единственное сухое полотенце. Элин развернула его, и они с грехом полам улеглись рядом. Капли воды сверкали, словно серебряные, на их загорелых телах.

Фредрик принялся сыпать песок на ее живот.

– Перестань! – Она оттолкнула его руку.

– А у тебя выросли груди.

Элин вздрогнула и прикрыла грудь рукой:

– Вовсе нет. С чего ты взял?

– А вот и да.

– Нет.

– Да.

Она вытянула свободную руку в сторону и нащупала валявшуюся на песке футболку. Потом села и быстро натянула ее через голову. Под тонкой хлопковой тканью проступили две маленькие кнопки. Они были похожи на твердые шарики, и до них было больно дотрагиваться. Дома она нажимала на них каждый вечер, прежде чем лечь спать.

– Можно потрогать?

Фредрик потянулся было к ней, но она отшатнулась:

– Совсем сдурел, что ли?

– Я просто хочу узнать, какие они на ощупь. Пожалуйста. Я еще ни разу в жизни не трогал женских грудей.

– Нет никаких грудей, говорю же тебе.

– Тебе уже тринадцать. Так что это самые настоящие груди. Они у всех есть. Интересно, какими твои станут. Должно быть, такими же большими и бугристыми, какие были у Айны.

– Отвали!

Фредрик снова протянул руку, и на это раз она не стала его останавливать. Он осторожно погладил одну кнопку большим пальцем. Элин снова отшатнулась.

– Я сделал тебе больно?

Его голос прозвучал удивленно. Элин кивнула и поежилась. Он наклонился к ней и стремительно поцеловал в щеку, она почувствовал на своей коже его горячее дыхание.

– Прости, – прошептал он.

Элин взобралась на скальный выступ и принялась карабкаться дальше. Фредрик помчался за ней и ухватил ее за голую ногу, пытаясь остановить:

– Постой. На самом деле это красиво, и ты сама тоже очень красивая.

– Отстань, я сказала.

– Это же всего лишь груди. Так и должно быть. В этом нет ничего страшного.

Элин улыбнулась в ответ на его слова. Так и должно быть. Он всегда так думал. Обо всем на свете, даже когда на деле получалось совсем не так. Она уселась на гигантский валун и принялась болтать ногами.

– Верно, – серьезно сказала она. – Потому что это оз начает, что мы взрослеем.

Элин подняла перед собой руки и развернула ладонями кверху. Прежде такие мягкие и белые, они огрубели и покрылись мозолями. Толстые серо-желтые уплотнения в основании каждого пальца. Провела по ним большим пальцем – на ощупь они были твердыми и шероховатыми, как наждачная бумага. Повернув ладони, она принялась изучать тыльную сторону. Короткие, обгрызенные до кожи ногти и темно-коричневый загар, на фоне которого волоски на коже кажутся совсем белыми. Она взяла стоявший перед ней на столе стакан молока и жадно осушила большими глотками.

– Что, жарко сегодня?

Марианна села рядом. В наступившей тишине было слышно, как в перколяторе капает просачивающийся через фильтр кофе. Мама положила руки на стол, одну на другую. Сквозь кожу отчетливо выделялись толстые вены, темно-лиловые и опухшие. Элин протянула руку и провела указательным пальцем по ее руке. Рука была сухая и шершавая, на кончиках пальцев виднелись глубокие белые трещинки.

– Больно, наверное, – пробормотала Элин.

Марианна отдернула руку, встала и налила себе кофе в голубую керамическую кружку. Несколько капель с громким шипением упали на газовую горелку. Она осторожно пригубила кофе и осталась стоять, прислонившись к столешнице возле мойки. Элин принялась разрисовывать конверт, который нашла на столе, одним росчерком ручки нанося на него изображение листа тысячелистника.

Увидев это, Марианна вырвала конверт у нее из рук:

– Не порть.

Отложила конверт в сторону, вылила остатки кофе в раковину и снова отправилась в хлев.

– Ты тоже иди, хватит сидеть – помогать надо.

На столе стояла ваза с полевыми цветами. Голубыми, желтыми и розовыми. Элин собрала их по просьбе Марианны. Маме всегда хотелось видеть перед собой цветы. Голубые для спокойствия, которого ей всегда так не доставало. Желтые для радости. Розовые для любви. Цикорий, подмаренник и клевер. Сами цветы каждый раз были разными, но эти три цвета должны были неизменно присутствовать в букете.

Элин уставилась на стопку бумаг, сверху которой лежал еще один конверт. Он был аккуратно вскрыт с помощью ножа для писем. На него упала пара розовых лепестков, один уголок был усеян желтыми точками от пыльцы с цветов. Элин взяла конверт, сдула с него пыльцу и перевернула лицевой стороной вверх. И во все глаза уставилась на знакомый почерк, которым были написаны имя Марианны и их прежний адрес. Нет, не может быть…

Открылась входная дверь – ее звала Марианна. Элин быстро сунула конверт в карман рабочих брюк.

– Ну, ты идешь? Мне нужно помочь с сеном.

Дверь с грохотом захлопнулась, и мама, тяжело ступая, спустилась по ступеням крыльца.

Элин поднялась и вышла за ней следом на залитый солнцем двор. После переезда козы стали их основным занятием. Козы и козий сыр, который сулил ферме новые прибыли. Но на деле с этим сыром было куда больше проблем, чем пользы. Не хватало специального оборудования. Молоко следовало пастеризовать и ферментировать, а готовый сыр – упаковывать. Марианна вложила в это деньги Айны. Элин собственными глазами видела в банковской книжке отметку о снятии со счета крупной суммы.

Элин повернула большой железный ключ и вошла в хлев. Козы приветствовали ее радостным блеянием. Она взяла вилы и набросала им сена; животные, столпившись вокруг кормушки, принялись жадно есть. Одна коза покусывала ее за брюки и топталась по ногам, настойчивая требуя к себе внимания. Что поделать, молочные козы всегда были голодными. Элин похлопала козу по голове и тотчас же отдернула руку. Животные хоть и привыкли к людям, но отнюдь не ручные.

Марианна убирала навоз в стойле. Элин сменила вилы на лопату и присоединилась к ней. Они молча работали бок о бок. Мама выглядела уставшей. Оттого что каждый день ей приходилось очень рано вставать, у нее под глазами залегли толстые морщинистые мешки. Она больше не носила красивых платьев, которые купила на деньги Айны в те дни, когда они были еще счастливы. Теперь на ней постоянно только заляпанные грязью рубахи из хлопка и грубые рабочие брюки. Волосы собраны в небрежный узел. Сверху наброшена косынка, которой можно было прикрыть нос от запахов, царивших в хлеву. У Элин была точно такая же.

Когда они закончили и Марианна вернулась обратно в дом, Элин опустилась на сено и, прислонившись к стенке стойла, вытащила из кармана конверт. Письмо было написано на листке, вырванном из тетради альбомного формата. Торчащая сбоку бахрома напоминала о пружине, к которой когда-то крепился этот лист. Она развернула листок и прочла:

Дорогая Марианна!

Я хочу тебе кое в чем признаться. Я хочу сказать, что пошел на этот шаг ради вас. Ради тебя. Ради детей. Я не хотел, чтобы так вышло, ружье выстрелило совершенно случайно, у меня и в мыслях не было ранить ее – только напугать. Я не хотел, чтобы семья дала трещину. Наша семья. Я пошел на этот шаг ради вас, чтобы раздобыть хоть немного денег. Ради нас. Мы. Ты, я и дети.

Ты помнишь, как мы познакомились? Помнишь, как никакая сила не могла заставить нас расцепить руки? Помнишь, как мы сказали, что ты и я – это навсегда? Это было нашей клятвой. Я всегда о ней помню. А ты?

Меня выпустили на свободу. Они говорят, что я не должен с вами общаться, но я хочу, чтобы ты знала. Здесь, в Стокгольме, у меня есть маленькая квартирка и работа. Я знаю, ты больше не хочешь меня видеть. Но дети! Я так хочу увидеть детей. И я сделаю все что угодно, чтобы ты снова была со мной. Скажи мне, что я должен сделать. Я приеду по первому твоему зову. Пожалуйста, напиши мне скорее.

Твой навсегда Лассе

Почерк был корявым, словно писал ребенок. Буквы местами то круглые, то узкие и наклонены в разные стороны. Руки Элин дрожали, когда она опустила письмо на колени. Значит, он все-таки думал о них… он думал о ней. И он больше не сидит за решеткой, он на свободе. Она снова посмотрела на адрес. Выходит, папа не знает, что теперь они живут на ферме Гринде? И ничего не знает о Мике? Как такое возможно?

На конверте был обратный адрес: Табачная улица, 38, 123 57, Фарста. Она несколько раз перечитала его, после чего запихнула конверт с письмом обратно в карман и побежала на одно из полей, где Фредрик трудился вместе с Мике.

Над дверью магазина, поскрипывая, качалась на ветру вывеска. От осенних дождей и ненастных зимних бурь цепи, на которых она висела, покрылись ржавчиной, одна цепь вообще слетела, и вывеска перекосилась на бок. Фредрик потянулся было к ней, но не достал. Тогда он взобрался на перила и, цепляясь одной рукой за фасад, встал обеими ногами на узкую железяку. Элин крепко ухватила его за щиколотку, но он покачнулся, и она поторопилась его отпустить.

Из магазина показалась Герда.

– Смотри не свались, – сказала она.

Фредрик поймал цепь и вернул ее на прежнее место. Потом спрыгнул на землю и похлопал рука об руку.

– Ну что бы я без вас делала, – улыбнулась продавщица. – Вы всегда умеете навести порядок. Заходите.

– Можно мы посидим в подсобке? А то куда ни сунься, везде такая жара.

Герда кивнула:

– Располагайтесь. Где лежит печенье, вы знаете. Догады ваюсь, что вы здесь именно из-за него.

Фредрик широко улыбнулся. Элин быстро обняла Герду. От продавщицы сильно пахло лаком для волос, пепельные локоны на голове лежали совершенно неподвижно, словно сделанные из пластика.

Герда мягко погладила ее по спине:

– Девочка моя, как же я рада, когда ты приходишь. Хоть от тебя и пахнет навозом, – шепотом добавила она и чуть поморщила нос.

Полки в подсобном помещении пустовали. Из-за большого наплыва отдыхающих товар летом никогда не залеживался. В одном углу валялась большая стопка сложенных картонных упаковок из-под товаров. Они уселись на нее, пристроив рядом жестянку с печеньем. Окон в помещении не было, но большой вентилятор на потолке обдувал приятной прохладой. Дверь стояла нараспашку, давая хороший обзор на кассу и часть торгового зала. Покупатели приходили и уходили. Герда со всеми оживленно болтала, а Фредрик и Элин слу шали.

Вскоре появилась Марианна. На ней была все та же рабочая одежда, в которой она выгребала навоз из хлева. Элин вскочила и, подобравшись к двери, вся превратилась в слух.

Марианна держала в руках поднос, заваленный упаковками с сыром. При взгляде на него Герда покачала головой:

– Здесь слишком много.

– Сейчас хорошие удои…

Герда сжала губы.

– Я все равно не могу взять, здесь этот сыр никто не по купает. Мне придется его выбросить.

Марианна поставила поднос возле кассы и убрала половину:

– А если так? Что ты думаешь?

Герда вздохнула:

– Даже не знаю. Пойми же, его мало кто покупает, дорогой слишком.

Герда вышла из-за кассы, и Элин потеряла ее из виду. Марианна продолжала стоять, нетерпеливо притоптывая ногой об пол.

– Что ты хочешь этим сказать? Что ты вообще ничего брать не будешь?

Она повернулась и собрала обратно весь сыр, который только что положила на прилавок.

Герда вернулась. Она принесла несколько пакетов с хлебом, чтобы были под рукой.

– Подозреваю, скоро тебе придется обзавестись новым хобби, – сказала она.

– Хобби?

– Ну, что-то вроде этого. Тебе ведь, наверное, больше не на что жить, кроме как на эти деньги, верно?

Марианна стиснула зубы. Внезапно она бросила поднос, и сыр полетел на пол. Герда стояла, растерянно переводя взгляд с беспорядка на полу на Марианну. Затем, с трудом наклонившись, принялась собирать упаковки. Толстый живот мешал ей, и она тяжело и шумно отдувалась.

– Оставь себе, все равно его никто не купит, – бросила Марианна и направилась к выходу.

Дверь открылась и закрылась, два раза звякнули колокольчики. Герда пошла за ней. Наступила тишина.

Фредрик поднялся с кучи коробок в углу:

– Думаю, будет лучше, если мы пойдем домой. В таком настроении, как сейчас, они наверняка заставят нас работать.

– Не хочу. – Элин легла на коробки. Заложив руки за голову, наблюдала за крутящимися лопастями вентилятора на потолке и прислушивалась к монотонному гудению.

– Мы должны. – Фредрик ухватил ее за руку и потянул, принуждая встать.

– С какой стати? Мы всего лишь дети, и у нас сейчас летние каникулы. Что случится, если мы откажемся работать?

– Сама знаешь, зачем спрашиваешь?

Дверь снова открылась. Вернулись Марианна с Гердой. Судя по всему, Марианна плакала – на ее мокрых щеках виднелись следы от грязи. Герда обнимала ее за плечи. Фредрик выглянул было наружу, но тут же отпрянул. Уселся рядом с Элин и предостерегающе приложил палец к губам. Марианна с Гердой прошли мимо них и скрылись в кабинете, который отделяла от подсобки лишь тонкая стена.

– Посиди немного. Я сейчас приготовлю кофе, – услышали они слова Герды.

– Нам нужны деньги, – прозвучал голос Марианны и тут же сломался, словно у нее не хватило сил сказать то, что она хотела.

– Ну, если для тебя это действительно так важно, то тогда, конечно, я куплю у тебя сыр. Но как же наследство Айны? Ведь оно было немаленьким.

– Знала бы ты, как дорого содержать ферму.

– Ты что, отдала все свои деньги Мике?

– Мы вместе владеем фермой. Она наша, мы – одна семья.

– У тебя есть бумаги на собственность?

Марианна молчала. Было слышно, как она нервно крутит на пальце ключи от машины.

– Айна бы… – Герда заколебалась, и за стенкой снова стало тихо.

– В гробу перевернулась, – прошептал Фредрик Элин на ухо, и она одними губами ответила:

– Призрак.

Оба прыснули.

Послышался звук отодвигаемого стула. Видимо, Марианна встала.

– Что ты хочешь сказать? Что – Айна? В гробу бы пере вернулась? Знаешь что? У Айны даже нет никакого чертового гроба, чтобы в нем можно было переворачиваться. Она всего лишь горстка пепла в урне. И вообще, позволь мне, пожалуйста, самой устраивать свою жизнь. А ты устраивай свою. Договорились? Черт, как же мне надоело, что ты постоянно суешь нос в чужие дела. Во все вмешиваешься. До стало просто!

Марианна пулей вылетела из кабинета, но, заметив в подсобке детей, остановилась. Элин с Фредриком одновременно поднялись и встали перед ней, храбро глядя ей прямо в глаза. Она приблизилась к ним на шаг и остановилась, широко расставив ноги в рабочих брюках:

– Марш домой! Вы, оба! Сколько вам еще говорить, чтобы духу вашего здесь не было!

– Мы как раз туда и шли.

Герда попыталась защитить их:

– Не шуми на ребят. Они мне помогают. И я не имею ничего против их присутствия здесь.

Марианна грубо ухватила Элин за руку и потащила ее за собой:

– Дома полно дел, пусть там и помогает. – И, обернувшись к Герде, прошипела: – Как же меня бесит, что ты всегда во все вмешиваешься!