Вернувшись домой, Элин застает Алису лежащей на диване в гостиной. Дочка спит, свернувшись калачиком под одеялом. Осторожно, старясь не шуметь, Элин складывает ржавые банки перед дверью и садится рядом с Алисой. Из-под одеяла выглядывают ноги, пальцы опухли и кровоточат. Элин нежно гладит пальчики, дует на больное место. Алиса уже давно не была дома. Раньше она приходила к ним почти каждый день, но теперь, особенно с тех пор, как Сэм переехал, появляется очень редко.

Она поворачивается на бок, и Элин нежно гладит ее по лбу.

– Что, уже так поздно? – просыпается наконец Алиса.

– Нет, я сегодня быстро, всего одна фотосессия. Сейчас только полдень.

Элин достает смартфон, чтобы показать снимки, но Алиса оторачивается лицом к стенке.

– Хорошо, а то бы я еще долго спала, – сонно бормочет она.

– Я так рада, что ты пришла, моя дорогая. А то в ресторане как-то неловко вышло.

Элин ложится рядом с дочерью на диван, кладет руку ей на талию.

– Я не знаю, к кому мне теперь идти, – говорит Алиса.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, к кому из вас мне теперь идти? К папе или к тебе? Все это так странно. – Алиса сжимает кулачки так сильно, что ногти на пальцах белеют.

– Ты можешь навещать нас обоих. Тебе не нужно выбирать. Ходи к нам по очереди, когда захочешь. Ходи к тому, по кому скучаешь. – Элин нежно гладит дочь по руке.

– А по мне, так это все неправильно. Когда я здесь, то скучаю по папе, а когда там, то скучаю по тебе. Он должен быть здесь, вы оба должны быть здесь. Я хочу, чтобы все снова было как прежде.

Элин обнимает ее. Они молча лежат на диване. В квартире царит тишина.

Наконец Элин не выдерживает и тянется за мобильником, лежащим на журнальном столике. Немного поискав, находит Эсперансу Сполдинг[11]. Алиса поворачивается к матери лицом:

– Спасибо. Обожаю эту певицу, ее голос, ритм.

– Я знаю.

– Тебе всегда нравился джаз. Почему?

– Мм… Не знаю, но каким-то образом эта музыка соответствует моей душе.

– Как это?

– У меня такое чувство, словно она проникает в меня, прямо под кожу, впитывается в мою кровь.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать. – Алиса кивает, и тут же ее лицо принимает жалобное выражение. Она задирает ноги на спинку дивана. – Мама, как же они болят.

– Такова цена, которую тебе приходится платить, – вздыхает Элин.

– Цена за что? – Алиса скорчивает гримасу и дергается от боли, когда мать дотрагивается до ее пальцев.

– За то, чтобы добиться того, чего ты хочешь.

– Я уже не знаю, чего хочу. Такое чувство, словно все, к чему я стремилась, утратило всякую ценность.

– Ты еще ходить не умела, а уже танцевала. Ты вставала и смешно раскачивалась на своих толстеньких ножках. Ты всегда танцевала. Всю жизнь.

Элин тянется за фотографиями в рамочке, стоящими на книжной полке. Берет одну и показывает дочери. Та улыбается, берет в руки снимок и долго смотрит на себя в детстве.

– Да, наверное, – произносит она наконец.

– Не «наверное», а точно. Расскажи, что ты чувствуешь, когда выступаешь.

– Словно моя обычная жизнь прекращается и наступает другая. Где есть только я и музыка. Шаги, пируэты.

– Вот видишь. Когда я фотографирую, со мной происходит то же самое. Такое бывает со всеми, кто страстно увлечен своим делом.

Алиса кладет снимок на журнальный столик рамкой вниз.

– А что, если это всего лишь бегство? – вздыхает она.

– Бегство?

– Ну да. Бегство от реальности.

– В таком случае мне не нужна никакая реальность.

– Ох, не говори так, мама, уж больно печально это звучит.

Такси останавливается вплотную к тротуару. Элин садится в него вместе с Алисой. Дочь едва волочит ноги в своих открытых сандалиях и устало протестует:

– Ну почему мы не можем заказать еду прямо домой? На диване было так уютно.

– Как называется то местечко перед Слипи Холлоу? Похоже на крестьянское подворье, помнишь?

– «Стоун Барнз»? А почему ты спрашиваешь? – Алиса наморщивает лоб.

– К Слипи Холлоу, пожалуйста, – велит Элин шоферу.

Тот трогается с места и лихо выруливает на дорогу прямо перед грузовиком. Тот истерично сигналит.

– Да брось, мам, у меня нет на это времени, какая разница, где обедать. А у меня вечером занятия. И еще я хочу от-дохнуть. – Алиса наклоняется к водителю: – Будьте добры, остановитесь на перекрестке Бродвея и Брума, я поеду домой на метро.

Она качает головой и надувает щеки. Ее душит смех.

– «Стоун Барнз»… Ну ты даешь, мам. Тебе же не нравится деревня, и животных ты не любишь. А «Стоун Барнз» – самый настоящий крестьянский двор. Что мы там будем делать?

– Там вкусно готовят. Мы были там однажды, когда ты была совсем ребенком. Тебе там понравилось. Ну, пожалуйста, поехали туда. – Элин умоляюще смотрит на нее, склонив голову набок.

– Но ведь я больше не ребенок. Да и ты стала теперь какая-то странная. И вообще, что было, то было. Какой смысл возвращаться к тому, что давно прошло?

– Ну, тогда мы могли бы заняться чем-нибудь другим, например погулять или сходить на выставку.

– Мама! Опять ты за свое. – Алиса громко вздыхает.

– А что тогда?

Дочь задирает ногу вверх, едва не задев ее лица. Элин морщит нос при виде засохших ранок.

– Ты что, забыла? Я не могу ходить. Знаешь, ты совершенно не умеешь слушать!

Она опускает ногу. Таксист съезжает на обочину и останавливается. Алиса выбирается на тротуар. Элин наклоняется к ней через сиденье.

– Прости! Вернись, мы поедим где-нибудь еще, – кричит она, но Алиса уже далеко; Элин провожает дочь взглядом.

– Мэм?

Шофер такси поворачивается к ней, вопросительно подняв одну бровь. Она колеблется. Алиса исчезает в текущей по тротуару толпе – нескончаемый поток чьих-то мыслей, стремлений, надежд.

Наконец терпение у таксиста лопается, и он жмет на клаксон. От неожиданности Элин подпрыгивает.

– «Стоун Барнз». Это прямо перед Слипи Холлоу. Езжайте туда.

– Это далеко. И дорого.

– Езжайте!

Поездка в такси длится целую вечность. Она успевает заснуть, и проснуться, и снова заснуть.

Оказавшись на месте, Элин вставляет свою кредитную карту в прорезь платежного терминала и накидывает сверху еще немного чаевых, хотя сумма и так зашкаливает. Затем выходит из машины. Перед ней коричневато-серый, сложенный из кирпича коровник. Сквозь тонкую подошву балеток колются камешки. Она снимает обувь и берет в руку. Неуверенно ступая, бредет, босая, мимо коровника, чувствуя, как от боли на глаза наворачиваются слезы: острые камешки нещадно колют ступни. На выгоне пасутся несколько крупных овечек. Белые, с черными головами. Элин перебирается через низкое ограждение и оказывается на лугу. В траве черными комьями лежит навоз. Ноги почти тут же пачкаются, и она втягивает носом специфический запах. Дело идет к вечеру, солнце медленно опускается за верхушки деревьев. Элин фотографирует на телефон траву, деревья, кормушки для овец. Свои собственные ноги, шагающие по земле. Потом присаживается на камень на опушке и прислушивается. Как же здесь тихо. Слышно, как щебечут птицы, как листья шелестят на ветру. Она ложится спиной на траву. Зажмуривается, и теплые лучи вечернего солнца мягко скользят по ее коже.

Красный в лиловых разводах закат угасает. На небе зажигаются звезды. Тысячи, миллионы звезд. Многие из них ей знакомы, она вспоминает названия созвездий. Знания, которые за много лет оказались похороненным под ворохом воспоминаний. Она долго лежит на земле и смотрит. На Манхэттене никогда не бывает по-настоящему темно по ночам. Там не увидишь ни звезд, ни черного неба над головой. Только точки и пунктиры искусственного света. И еще там, в городе, никогда не бывает тихо. Все время какой-то шум. Сирены, машины, музыка, крики. Не то что здесь, где она может ясно расслышать даже собственное дыхание.

Наконец она поднимается с земли и бредет обратно к шоссе. Уже совсем стемнело, но ей удается остановить машину. За рулем сидит мужчина, он опускает боковое стекло и с серьезной миной делает ей замечание:

– Одиноким женщинам не следует голосовать на дороге. Ваше счастье, что остановился я, а не какой-нибудь сумасшедший.

– Я жутко счастлива. Подбросите?

Элин запрыгивает внутрь и садится на сиденье рядом с водителем. Тихо играет музыка в стиле кантри. Она наклоняется и чуть прибавляет громкость. Одинокий голос, поющий под гитару, заполняет салон. Мужчина подпевает и время от времени поглядывает на нее.

Just call me angel of the morning…[12]

Шоссе, петляя, бежит вперед по ночному ландшафту. Выхваченные из тьмы светом фар деревья отбрасывают на асфальт длинные тени. То тут, то там попадаются белые деревянные домики, утопающие в зелени. Внезапно Элин охватывает желание сбежать из этого города, который так долго был ее домом. Ее сердце тоскует по розовым кустам и мокрой после утренней росы траве.

– Вы здесь живете? – спрашивает она.

Мужчина за рулем кивает и уменьшает громкость.

– Немного далековато, правда? А вы?

– Сложно сказать. Но сейчас я живу в городе.

– Так часто бывает. Я высажу вас возле железнодорожной станции в Тарритауне, идет? Оттуда вы легко доберетесь домой.

Она кивает. И они оба замолкают.

На станции ни души. Элин медленно поднимается по лестнице и идет по мосту над железнодорожными путями. Под подошвами ее балеток снова асфальт, но ступни ног все еще помнят прикосновение земли и мелких камешков гравия. На перроне стоит скамья. Она садится на нее. Следующий поезд будет через сорок минут, она смотрит, как тикают стрелки на привокзальных часах. Ее телефон лежит в кармане. Сделав снимки, она к нему больше не притрагивалась. Но теперь достает и просматривает пропущенные звонки и сообщения. От Джо. От агента. От заказчика.

Джо пишет:

Где ты? Ты нужна нам в студии.

Заказчик недоволен. Придется переснять. В 7 утра в Центральном парке. ОК?

Элин, где ты? Ответь!

Мы рассчитываем, что ты придешь. Напиши, пожалуйста. Косметика и средства для укладки уже заказаны. Мы начинаем готовить место для съемки в 5:30.

Она коротко отвечает, набирая сообщение одним большим пальцем. Затем проводит пальцем по дисплею, и поступившие сообщения исчезают одно за другим.

Набирает номер Сэма, гудки идут, и наконец он отвечает заспанным голосом.

– Я скучаю по тебе, – шепчет Элин, и эхо ее слов разносится по вымощенному камнем перрону.

– Элин, где ты? Тут тебя все ищут. – Голос Сэма внезапно обретает силу, словно он до этого лежал, а теперь сел.

– Со мной все в порядке, я просто долго не брала в руки телефон. Что ты делаешь?

– Зачем ты звонишь?

– Хочу поговорить.

– Раньше ты такого не хотела.

– А вот теперь хочу.

– Нам нужно сделать паузу. Понимаешь? Тебе нужна пауза.

– Мы – семья.

– В данный момент – нет. Мы – больше не мы. Теперь ты – это ты, а я – это я. Вот так и живи.

– Это слишком сложно. Я так не могу. У меня никогда не получится.

– Ты должна постараться. Нам всем нужен воздух, чтобы спокойно дышать.

– Не хочу.

– Ты должна.

Короткие гудки, и в трубке воцаряется тишина. Элин сидит с телефоном на скамье, тупо уставившись на экран. Она остается сидеть, даже когда поезд подъезжает к станции. Просто нет сил пошевелиться. Поезд отходит, цифры на табло сменяются другими. До следующего почти целый час.

Элин просматривает снимки, сделанные на крестьянском подворье. В обрезанном виде они кажутся взятыми из другого места – совсем не похоже на то, которое она только что посетила. Пальцы порхают по экрану, увеличивая отдельные фрагменты. Трава, мелкие камешки, копыта овцы, босые ноги, котенок в высокой траве.

Звонит Джо, его лицо улыбается ей с экрана смартфона. Она терпеливо ждет, когда он перестанет звонить, разглядывает его спутанные волосы и широкую улыбку на черно-белом снимке. Телефон замолкает, лицо бледнеет и исчезает. Теперь она видит заборчик вокруг загона для овец. На экране появляется текст эсэмэски:

Мы должны обсудить наряд. Розовое платье не пойдет. Они хотят черное. Потребуется другое освещение. Перезвони мне.

Опять черное… Элин вздыхает. За все эти годы она сделала столько снимков, и на всех, как на подбор, люди в черном со встревоженными лицами.

Приходит еще одно сообщение от Джо:

Пожалуйста, перезвони мне. Мне нужно срочно лечь спать. Я уже с ног валюсь от усталости.

Умоляющий тон заставляет ее капитулировать. Она набирает его номер. Они долго разговаривают. Минуты идут, и наконец к станции подъезжает поезд. Элин садится в него, занимает место на обшитом тканью сиденье. Прежде чем задремать, она отправляет сообщение Сэму:

♥ тебя.

Маленькое красное сердечко кажется живым и горячим. Поезд, наоборот, холодным. Прохладный ночной воздух задувает в оконные щели. Она поплотнее закутывается в свою кофту. От усталости и недосыпа ее знобит. Экран телефона остается темным. Он не отправил ей сердечко в ответ. Только молчание.