Просыпаюсь рано утром, и моя рука, выскользнув из-под хлопкового одеяла, сразу тянется к пустой кровати Калеба. Простыни скомканы и сбиты в кучу — ровно так, как он их оставил в свою последнюю ночь здесь. Слезая со своего пухового матраса, я даю себе слово, что его постель навсегда останется именно такой, какой он всегда ее оставлял — незаправленной. Ирония заключается в том, что раньше я вечно ругала его за то, что он не убирает постель — и Эзра тоже, — а теперь я, всем сердцем берегу эти смятые простыни.

Быстро спускаюсь с чердака, впервые за два дня почувствовав урчание в животе.

В доме тихо. Дверь Эзры закрыта, значит она всё еще спит. Вона, конечно же, нигде не видно. Интересно, куда он улизнул? Хотя, у меня есть подозрения, что это, вероятно, связано с его поисками Тернового Венца. Камин растоплен недавно, поэтому полагаю, что он только ушел. Немного греюсь у огня, прежде чем отправиться на кухню, находящуюся в мучительных десяти шагах от меня.

Задумчиво постукиваю пальцем по подбородку: выбор блюд невелик. Картошка пустила столько глазков, что возникают сомнения, не смотрит ли она на меня в ответ. Луковый хлеб — вернее, то, что от него осталось, — превратился в комок зелено-голубой плесени. Выбрасываю его в мусорное ведро и перевожу взгляд на маленькую корзинку с яйцами. Их там шесть. Неплохое начало — если, конечно, они не протухли. Беру одно и принюхиваюсь. И тут же с шипением отшатываюсь — даже сквозь скорлупу пахнет просто чудовищно. Со вздохом отправляю в ведро и их тоже.

В голову приходит мысль — опасная мысль. Рискую бросить взгляд на полки Эзры, осмеливаюсь даже сделать несколько шагов вперед. И резко останавливаюсь, вспоминая, какие кошмары она там хранит. Трясу головой. Я, может, и голодна, но рассудок пока не потеряла.

Время года уже не то, чтобы отправляться на поиски даров природы, а на охоту у меня просто нет сил. Эзра, скорее всего, ещё какое-то время будет спать. Смотрю на свою плетеную корзину, висящую на привычном месте у двери, и решаю отправиться в город.

Закрываю возмущенно скрипящую входную дверь, чьи петли держатся на честном слове и вот-вот объявят о капитуляции. Разворачиваюсь и натыкаюсь на что-то твердое, как сталь. Теплая сталь. Меня окутывает запах кожи и амбры.

— Вон, — произношу, поднимая на него взгляд.

Боги, какой же он высокий. Неприлично высокий. Дверные проемы, должно быть, для него та еще проблема — представляю, как часто ему приходиться пригибаться. Наверняка жутко раздражает. Неудивительно, что люди на него пялятся. С одной стороны, этот его рост, а с другой — внешность: греховное телосложение, безупречная одежда и божественное лицо. Сегодня он с легкой щетиной, которая лишь сильнее подчеркивает его точеные скулы и мужественную линию челюсти.

Вон выгибает одну густую черную бровь — ту, что пересекает шрам, — и бросает взгляд на пустую корзину, болтающуюся у меня на локте.

— Куда-то собралась, Маленькая Богиня?

— Да, в город за едой. В доме всё сгнило, заплесневело или зачерствело, — заявляю я, и мой урчащий желудок подтверждает слова.

Мы оба опускаем взгляд на мой протестующий живот.

Сгорая от нетерпения раздобыть хоть какой-то еды, обхожу Вона и направляюсь в сторону города. Не услышав его шагов позади себя, оглядываюсь через плечо и спрашиваю:

— Ну, ты идешь или как?

На самом деле это не вопрос, поэтому и интонация у меня совершенно не вопросительная.

— Какая властная, — игриво отчитывает Вон своим роскошным, обволакивающим баритоном.

Демонстративно закатываю глаза, и, убедившись, что он заметил, продолжаю путь. За пару шагов он с легкостью меня догоняет.

— Кажется, она тяжелая, позволь я понесу, — мурлычет он, и от его голоса у меня дрожь по всему телу. Его пальцы, унизанные черными и серебряными кольцами, обхватывают ручку корзины, интимно задевая мои. Мне не нужно на него смотреть. Я и так чувствую, как его горячий взгляд медленно, чувственно скользит по моему телу.

Леди Света, помоги мне.

Слышу, как он ухмыляется.

Вот придурок. Он прекрасно знает, что во мне разжигает — словно ветер, раздувающий огонь.

Огонь — еще один пункт, который мне предстоит осмыслить. Кроме Проклятия Воды и Проклятия Сновидений, теперь у меня, похоже, еще и Проклятие Огня.

А что еще это могло быть?

В голове прокручиваются обрывки воспоминаний той ночи: кандалы и то, как я испепелила их на запястьях новобранцев — на запястьях Калеба. Калеб… Спотыкаюсь об образ того, как он лежит на земле, уставившись на меня безжизненными глазами, и дыхание перехватывает. Сознание отскакивает от этого воспоминания, как змея, на которую наступили.

Прогоняю эту мысль и поворачиваюсь к Вону.

— Ты когда-нибудь слышал о том, чтобы у кого-то было три Проклятия? — спрашиваю я, нарушая размеренный шелест листьев под нашими ботинками.

Он кивает.

— Да, много лет назад обладать более чем одним Даром было обычным делом. Как ты знаешь, Дары пришли от Старых Богов. Они передавались Полубогам. Затем Полубоги смешивали кровь с людьми и передавали эти дары своим детям. Но с каждым поколением их кровь размывалась и слабела всё сильнее, а вместе с ней и Проклятия. Вот почему сейчас у большинства людей только одно Проклятие.

Какое-то время перевариваю эту мысль, а затем спрашиваю:

— Почему ты называешь их Дарами?

— Потому что именно ими они и должны были быть, — отвечает Вон.

Закинув корзину за спину и устремив локоть к небу, он идет рядом. Солнечные лучи льются сквозь колышущиеся ветви, играя на его лице. Темноволосый воин выглядит сейчас таким непринужденным, таким беззаботным — мне нравится видеть его таким.

— Обладает ли кто-нибудь из Полубогов всеми шестью Прокл… Дарами? — допытываюсь, рассчитывая на то, что мистер всезнайка, как всегда в курсе всего.

Он смотрит в небо, перехватывая корзину и опуская ее вниз.

— Ни один Полубог не обладает силой, достаточной, чтобы удержать все шесть, — он поворачивается ко мне. — Однако существует один бог, который ими наделен.

— Правда?! — восклицаю я с разгоревшимся любопытством. И быстро осознаю, что мой голос звучит как у маленького ребенка. — И кто же это?

Когда он не отвечает, с улыбкой заглядываю ему в лицо.

Моя улыбка меркнет — на его лице проскальзывает выражение боли, которое я уже видела раньше — лишь на мгновение, — прежде чем оно исчезает, скрываясь за привычной призрачной маской. Это похоже на бурю, которая налетает с внезапным шквалом дождя, вспышками молний и раскатами грома, от которых дрожат окна — нечто пронзительное, настоящее и необузданное, и исчезающее так же быстро, как и появилось.

Но мне надоело быть в неведении, поэтому мысленно распахиваю эту дверь и бросаюсь вслед за его бурей.

— Почему ты это делаешь? Когда я спрашиваю тебя о чем-то конкретном или наш разговор заходит в определенное русло, это выглядит так, словно… — делаю паузу, пытаясь подобрать нужные слова. Но их нет. Просто не существует слов способных описать этот взгляд. «Измученный» — самое близкое из того, что могу придумать, но даже это звучит слишком тускло. Облизываю губу, пытаясь снова, но совершенно не представляю, что собираюсь сказать. — Это как…

Он перебивает меня, выражение его лица такое же мрачное, как и глаза.

— Дело в тебе.

…Что?

— Я — причина, по которой ты выглядишь так, будто стальной клинок распорол тебя от бедра до бедра, и твои внутренности вырываются наружу? — то ли выкрикиваю, то ли шиплю я. Мои брови взлетают вверх, когда мысленно повторяю свои же слова. А звучит неплохо. Довольно близко, хотя всё еще недостаточно точно.

— Да, это всё из-за тебя, свирепое маленькое создание, — кокетливо замечает Вон, придерживая тонкую, голую ветку, чтобы я могла пройти под ней.

Не рассчитав, насколько низко нужно пригнуться, цепляюсь прядью волос. Тяну волосы на себя, а ветка дергает в ответ, вырывая несколько волосинок на память о нашей стычке. Эта ветка была ничем не лучше Аркина с его одержимостью моими волосами — и всё потому, что они напоминали ему о погибшей возлюбленной. О призраке, который терзает его даже после ее смерти. А теперь Вон заявляет, что я причина его измученного взгляда? Причина его терзаний?

— Вообще-то, ты выглядишь даже куда хуже — как сама смерть, — замолкаю, поддавшись внезапному порыву эмоций. — И к тому же, я оскорблена.

Вон усмехается.

— Значит, теперь я тебя забавляю? — шиплю, пробираясь по толстому слою листьев. Звуки хрустящего разрушения под ногами чудесным образом успокаивает мои расшатанные нервы.

Вон хватает меня за руку и рывком разворачивает к себе, так что между нашими телами остается расстояние лишь в один вдох. Густые черные ресницы медленно опускаются, когда его взгляд жадно скользит по мне, разжигая внутри пожар. Голос становится ниже, вновь обретая этот глубокий, роскошный баритон.

— Ты вызываешь у меня массу разных чувств.

Моя внутренняя богиня трепещет, пробужденная первобытным альфа-самцом, стоящим перед ней.

Но так же быстро, как вспыхнул этот огонь, чувство вины гасит его дотла.

Я — ужасный человек. Мой брат мертв, а я здесь, живу так, будто это просто обычный день. Но это не так. И никогда больше не будет как прежде.

— Я так не могу, — шепчу едва слышно.

Отстраняюсь от Вона и продолжаю путь в город.

Судя по покосившейся вывеске, весящей по ту сторону окна, пекарня Джо закрыта.

Но магазин Джо закрыт по понедельникам и вторникам, и никогда по средам. А я почти уверена, что сегодня среда — хотя в последнее время дни слились в один сплошной ком. К тому же сейчас еще достаточно рано, так что хлеб у него никак не мог закончиться. Джо не просто точен как часы — он само олицетворение пунктуальности. В отличие от многих торговцев в этом городе, на него всегда можно положиться. Всегда вовремя. Всегда на месте.

Естественно, я делаю вывод, что пекарня Джо открыта, а он просто забыл перевернуть вывеску. Берусь за латунную ручку, надавливая большим пальцем на рычажок.

Дверь не открывается.

— Заперто, — констатирует Вон, снова перекинув корзину через плечо.

— Просто заело, — заявляю, дергая ручку и саму дверь. Ни та, ни другая не поддаются. Поворачиваюсь к Вону и киваю на дверь.

— Попробуй ты.

Он вздыхает, и вытащив руку из кармана, обхватывает длинными пальцами рычажок и дергает за ручку. Ничего не происходит.

— Довольна? — спрашивает он, отступая на шаг назад, и его взгляд лениво скользит к солдату, стоящему в конце квартала.

— Нет, — говорю и подхожу к окну.

Прижимаю ладони к стеклу, заслоняясь от солнечных бликов, и заглядываю внутрь. Полки ломятся от выпечки: булочки с корицей, рогалики, пирожные, всевозможные виды хлеба, включая луковый. У меня текут слюнки. Весь товар разложен и готов к продаже. Я жду.

И еще немного жду.

Но Джо так и не выходит. Меня охватывает тошнотворное предчувствие.

— Перенеси нас внутрь тенями, — говорю я, поворачиваясь к Вону и вплотную прижимаясь к его боку.

Его бровь взлетает вверх, затем рука ложится мне на поясницу, и он уводит меня за угол здания, туда, где нас никто не увидит, а затем переносит нас внутрь.

Сначала меня окутывает божественный аромат дрожжей, муки и свежеиспеченного теста, а уже следом интерьер пекарни обретает очертания — аккуратные полки и кафельный пол.

Вон смотрит на меня сверху вниз, его губы изгибаются в лукавой улыбке.

— Добавить «похитительницу хлеба» к твоему растущему списку титулов?

Повернув голову и переключив внимание, зову:

— Джо?