Поиски в пекарне не дают результатов.

Внезапно осознаю, что за все эти годы так и не узнала, где на самом деле находится дом Джо. Решаю, что спрошу Эзру, когда вернусь. Вспомнив о еще одном пропавшем мужчине, мысленно тянусь к Сорену, но по-прежнему тишина.

Тихо вздохнув и обреченно опустив плечи, поднимаю взгляд на мерно покачивающуюся над головой вывеску. Надпись гласит «Продуктовая лавка Ферстера», белоснежная краска выглядит такой свежей, словно еще не высохла. Раньше эта лавка принадлежала семье Хеймен. Никогда бы не подумала, что ее владелица Роуз — женщина, овдовевшая в молодости, — согласится ее продать. Она и двое сыновей вложили в это место всю душу, как и Джо — в свою пекарню. И всё же она продала свой любимый магазинчик.

В этот момент убеждаюсь, что время никого не ждет и всё вокруг продолжает меняться. Проклиная эти перемены, взбегаю по одинокой ступеньке и захожу внутрь. Дверь, которая выглядит совершенно новой, приоткрыта, впуская прохладный осенний ветерок. Вон заходит следом, пригибаясь под слишком низким дверным косяком.

Много лет назад лавка была гораздо меньше. Когда Роуз и ее муж — чьего имени не помню, так как он умер, когда я была еще ребенком — купили этот магазин, они приобрели и соседнее здание. Снесли смежную стену, объединив оба помещения, и превратили его в самую большую продуктовую лавку в Меристоуне — хотя и конкуренции здесь немного.

Внутри мало что изменилось, если не считать новой двери, свежей краски на стенах и пары переставленных стеллажей. Думаю, этого и следовало ожидать, ведь при Роуз это место работало как хорошо отлаженный механизм. Несколько человек стоят в очереди у прилавка, пока остальные бродят по залу. Одни бесцельно расхаживают, раздумывая, взять ли этот кочан капусты или вон тот мешок картошки, другие действуют решительнее — хватают нужное и тут же переходят к следующему товару.

— Сейдж! — приветствует знакомый мужской голос.

Улыбаюсь, узнавая его, как только слышу. Этот акцент не спутаешь ни с каким другим: выверенный, четкий, но при этом энергичный и правильный. В нем есть что-то мелодичное, какое-то особое звучание.

— Томас Джеймс Ферстер, — здороваюсь и направляюсь к нему, радуясь встрече больше, чем следовало бы, учитывая, как закончились наши отношения прошлой весной.

Томас красив: светлые волосы, глубокий загар и искрящиеся, ясные голубые глаза. Он похож на само лето или на то, как по моему представлению, должен выглядеть день на пляже — хотя я никогда не была на пляже, если только не считать заросший бурьяном берег озера. У Томаса есть небольшая щербинка между двумя передними зубами, и если большинство людей она бы портила, то ему, несомненно, идет. Это лишь добавляет ему очарования. Он одет в повседневную одежду: коричневые брюки и белая туника, облегающая его худощавую, слегка мускулистую фигуру.

Он расплывается в широкой улыбке, демонстрируя ту самую щербинку во всей красе.

— Кого я вижу! Какая отрада для глаз, — он окидывает меня оценивающим взглядом с ног до головы для пущей убедительности.

Я тепло улыбаюсь.

— Тоже рада тебя видеть, — развожу руками, обводя взглядом магазин. — Полагаю, теперь это всё твое?

Он гордо ухмыляется и, уперев руки в бока, оглядывается вокруг, словно всё еще витает во сне и ему нужно убедиться в реальности происходящего.

— О да, теперь она моя. С прошлой недели, если быть точным.

— Как здорово. Поздравляю. Помню, прошлой весной ты рассказывал, что хочешь открыть продуктовую лавку. А это даже лучше. Здесь уже есть всё необходимое, — говорю, искренне радуясь за него. — Как тебе удалось уговорить Роуз на продажу?

Его улыбка меркнет, превращаясь в тонкую, поджатую линию.

— Значит, ты не слышала?

— О чем? — спрашиваю и хмурюсь, заразившись его мрачным выражением лица.

— В прошлом месяце обоих сыновей Роуз забрали в армию по приказу короля. Повозка, в которой их везли, попала в аварию. Парням удалось сбежать вместе с несколькими другими. Чарльз и Дэнни вернулись в Меристоун, вместо того чтобы сдаться королю, и тем самым уклонились от призыва. А это, как ты знаешь, государственное преступление.

Его акцент становится более выраженным, и мне кажется, что в его голосе звучит осуждение, словно не одобряет их решение вернуться. Словно они должны были добровольно пойти на убой. Мне это совершенно не по душе.

— Роуз прятала их две недели в подвале прямо под нами, — он стучит ногой по деревянной половице, и мой взгляд опускается на безупречно чистый пол.

Представляю ее сыновей, прячущихся там, в темноте с широко распахнутыми от ужаса глазами… как же им, должно быть, было страшно, и Роуз тоже. Сглатываю подступающий к горлу ком.

Томас небрежно скрещивает руки на груди и продолжает:

— Две с половиной недели Роуз отказывалась открывать лавку. Сама знаешь наш городок — люди начали шептаться, пока правда, наконец, не всплыла наружу и не разлетелась по округе. Узнав об этом солдаты вышибли дверь, обыскали всё и выволокли парней вместе с Роуз на улиц.

— И что они с ними сделали? — спрашиваю, оглядываясь через плечо на новую, гостеприимно распахнутую дверь, приглашающую покупателей внутрь… следы того, что здесь произошло, стерли с пугающей легкостью.

— Уклонение от призыва короля и содействие в этом уклонении караются смертной казнью, — в голосе нет ни капли сочувствия.

Его ответ обрушивается на меня как лавина, грозя выбить почву из-под ног. Если бы во мне еще оставались слезы, я бы разрыдалась прямо здесь и сейчас из-за Роуз и ее бедных, бедных мальчиков.

Вон бесшумно подходит позади, его рука ложится на поясницу — мягкое, успокаивающее прикосновение. Он поддерживает меня, словно высокое, древнее дерево, надежное и несокрушимое. Он осматривается с демонстративно скучающим видом, прежде чем лениво останавливает взгляд на мужчине, стоящем передо мной.

— Привет, — здоровается Томас, переводя взгляд с Вона на меня и обратно, пытаясь сообразить, кем мы друг другу приходимся.

Словно заметив это, Вон убирает руку с моей с поясницы. Вместо этого он обнимает меня за плечи и многозначительно прижимает к себе, заявляя свои права. И тем самым отвечает на немой вопрос Томаса.

— Здравствуй, Том, — ровно произносит Вон, называя его по имени так, будто они давно знакомы.

Судя по растерянному выражению лица Томаса, это не так. Вон, этот хищник, просто играет в свои игры — как большой кот с маленькой мышкой.

Лицо Томаса становится бледным.

— Извини, Сейдж, рад был поболтать, но мне пора возвращаться к работе.

Он поспешно пятится, поднимает руки в защитном жесте, а затем, спотыкаясь, уходит прочь, едва не перевернув корзину с гранадиллой. У этого фрукта привлекательная ярко-оранжевая кожура, но внутри полон скользких, серых семян. На вкус они напоминали лягушачьи икринки. Никогда не понимала, почему местные их едят. Даже Эзра к ним не притрагивается.

— С нетерпением жду нашей новой встречи, Том, — бросает Вон вслед Томасу, когда тот забегает в подсобку. Его слова звучат как обещание — словно эта встреча абсолютно неизбежна.

Укоризненно смотрю на Вона снизу вверх.

— Что ты с ним сделал?

Он беспечно пожимает плечами.

— Ничего такого, чего бы он не заслужил.

Вон подходит к ряду выставленных под наклоном плетеных корзин и осматривает фрукты — яблоки, разумеется, — и, к моему полному ужасу, сбрасывает несколько подгнивших прямо на сверкающий, только что подметенный пол. Наконец, он выуживает из кучи блестящее красное яблоко. Подносит его ко рту, вонзает зубы в мякоть и начинает есть его прямо тут, посреди магазина.

Издаю недовольный звук, пробормотав себе под нос парочку ругательств.

Вон приподнимает черную бровь.

— Прости, Маленькая Богиня, — уголки его полных, чувственных губ изгибаются в порочной улыбке. Плавным движением кисти он протягивает мне надкусанное яблоко. — Хочешь кусочек?

Живот урчит, умоляя согласиться. Практически протягиваю руку, представляя, как прижимаюсь губами к этому до неприличия аппетитному фрукту, но его вопрос прозвучал так, будто один маленький укус будет стоить мне жизни. А с Воном, королем чернильных сделок, ни в чем нельзя быть уверенной до конца.

— Нет, спасибо, — отказываюсь и быстро ухожу.

Слышу его тихий смех за спиной, а следом раздается громкий хруст, когда он откусывает еще один кусок.

Ускоряю шаг, будто гончие из Царства Духов уже кусают меня за задницу.

Мы с Воном выходим на тропинку, протоптанную мной и Калебом, и направляемся обратно к хижине.

Я несу мешок картошки, а Вон всё остальное: корзину и два набитых доверху холщовых мешка, сверху торчит тонкий капустный лист, забавно подпрыгивающий в такт его шагам. В таком виде мой потусторонний, древний воин выглядит почти… обычным. Мягко улыбаюсь, понимая, что мне это нравится. И тут же замираю, мысленно споткнувшись о собственное слово — мой?

С каких это пор Вон стал моим?

Будто у меня есть какое-то право заявлять на него права. И всё же, когда Томас смотрел на нас, гадая, кто мы друг другу, у Вона не возникло с этим проблем.

— Лавочник испытывает к тебе чувства, — ровным тоном заявляет Вон. Это первое, что он произносит с тех пор, как мы начали обратный путь.

Судя по всему, не одна я размышляю о Томасе, отношениях и правах собственности.

— Я в курсе, — отвечаю, наблюдая за Воном, который выглядит не просто недовольным, а скорее раздраженным. Смакую внезапную догадку, пробуя ее на вкус: неужели этот грозный, могущественный мужчина ревнует? Едва заметно ухмыляюсь. Вот это уже интригует. Нужно узнать наверняка и потому решаю проверить свою теорию. — Мы встречались прошлой весной, целых три месяца. Это были самые долгие отношения в моей жизни.

Вон фыркает в ответ.

Выгибаю бровь и продолжаю развивать тему:

— Отец Томаса был лавочником, как и его дед до него. Он вырос в лавке и мечтал когда-нибудь управлять своей, как отец. Рада, что ему удалось достичь своей цели, — делаю паузу, переходя к следующей части плана. — Уверена, тебе интересно, почему мы расстались, — сильно сомневаюсь, что ему это интересно или что он вообще хочет слушать дальше, но процесс слишком увлекательный, чтобы сейчас отступать. Так или иначе, отомщу ему за его выходку с яблоком. Поэтому продолжаю болтать. — Калеб его недолюбливал. Кроме того, он считал, что Томас староват для меня. Но я не вижу проблемы в разнице в девять лет. Многие женщины выходят замуж за мужчин постарше. И… — о, сейчас пойдет грязная игра, — он довольно хорош в постели.

Вон замирает на месте.

— Божественная богиня, так ты ревнуешь, да? — восклицаю, упиваясь своей победой.

Но она длится недолго.

Вон бросает корзину и мешки. Из-под подошвы его ботинка доносится хруст раздавленной фасоли. Он надвигается на мне, заставляя пятиться, словно беспомощную овцу, которую загоняют в узкий в загон. Намертво впечатываюсь спиной в дерево, а Вон возвышается прямо надо мной. Его рукава закатаны, обнажая татуированные предплечья. Он упирается руками в ствол по обе стороны от меня, запирая в клетку, и кажется, будто сама кора стонет под его хваткой.

— Нет, — он оскаливает зубы. — Я просто собственник.

Разглядываю его острые белые клыки — почему они кажутся длиннее, чем раньше? Судорожно сглатываю: в горле словно что-то застряло. Может, я забылась и откусила кусочек того яблока, и теперь оно встало поперек горла?

— И в чем разница? — спрашиваю, глядя как завороженная на эти невероятные клыки.

В самых глубоких уголках моего сознания — там, где пылятся лишь пустые страницы и паутина — что-то пробуждается. Возможно, воспоминание, которое словно потягивается и приходит в движение. Эти зубы… я уже чувствовала раньше, как они вонзаются в меня. Порочный румянец вспыхивает на моих щеках, а внизу живота скапливается тяжелый, тягучий жар.

— Ревность означает, что ты жаждешь чего-то, что тебе не принадлежит, — говорит Вон, склоняя лицо. Его губы замирают в миллиметре от моих, а пальцы зарываются в мои волосы. — Быть собственником значит защищать то, что тебе принадлежит.

Он запрокидывает мою голову назад, обнажая беззащитную шею.

— А ты, милый ангел, навсегда моя.

И именно тогда он кусает меня.

Вспышка острой боли обжигает шею, и как раз когда я уже готова закричать, с губ вместо этого срывается стон — меня с головой накрывает удовольствие. Восхитительное. И стремительное.

Своими зубами, глубоко впившимися в плоть, он развеивает мои мысли, как пепел на ветру.

Его свободная рука ложится на талию, и он вжимает меня в свое твердое, непреклонное тело. Вторая рука твердо фиксирует голову, пока он пьет из меня. Я не сопротивляюсь. Нет, я позволяю ему это.

В ответ он возносит меня еще выше, тело дрожит от надвигающейся волны оргазма. Ощущения становятся невыносимыми. Испугавшись этой невероятной высоты, готовлюсь к падению, пока наслаждение накрывает с головой, взрываясь таким чистым, таким мощным блаженством, что у меня подкашиваются ноги.

Я бы точно упала, если бы Вон не прижимал меня к себе. Его язык скользит по пульсирующей ране, исцеляя ее одним движением, но оставляя легкую чувствительность — пульсирующую боль, которая служит напоминанием о том, что он заявил на меня права. Моя.

Он медленно поднимает голову. С моей кровью на губах, всё еще чувствуя мой вкус во рту, он смотрит на меня сверху вниз. Этими изумрудно-зелеными глазами в обрамлении густых черных ресниц. Испытываю чувство удовлетворения, замечая, как к ним возвращается глубокий, насыщенный цвет. Вон облизывает губы и на секунду прикрывает веки, а когда снова их открывает — в его взгляде не остается ничего человеческого. Только хищник.

— Хочешь попробовать? — спрашивает он, почти касаясь моих губ.

Мне даже не нужно об этом думать.

Обвиваю руками его шею, и наши губы соприкасаются — так резко, что зубы стучат от удара. Его язык переплетается с моим, и во рту распускается привкус меди. Не знаю, дело ли в том, что меня целует Вон, но вкус собственной крови кажется слаще, словно в нее добавили каплю меда.

Хватаюсь за край его рубашки, задираю ее и разрываю поцелуй, чтобы стянуть ткань через голову. Губы Вона снова прижимаются к моим, пока я небрежно бросаю его черную тунику на землю. Его руки перемещаются к моим штанам, стягивая их вниз, пока мои пальцы возятся с его ремнем. Он глухо рычит, когда я прерываю поцелуй, чтобы лучше рассмотреть, что там делают мои непослушные руки.

— Да пошло она всё! — рычит он, и внезапно моя одежда исчезает.

Вот так просто. Без единого щелчка пальцев. Просто исчезает. К этому придется привыкнуть — хотя с Воном я сильно сомневаюсь, что когда-нибудь вообще привыкну к подобным вещам.

Кора дерева царапает кожу, раздражая и без того напряженные нервы, а прохладный воздух обдувает меня, вызывая дрожь, отчего соски мгновенно каменеют. Но виноват в этом не только прохладный ветер — всё дело в том, как Вон смотрит на меня. Словно на сочное красное яблоко, которое так и просит, чтобы его оторвали. Замените «рв» на «др», и вы поймете, о чем речь.

Его черные ресницы медленно опускаются, взгляд скользит по всей длине моего тела, кожа вспыхивает от адского пламени его глаз.

— Черт возьми, какая ты красивая, Маленькая Богиня, — мрачно шепчет он.

Взгляд цепляется за эти опасно рельефные кубики пресса — такие четкие, что их впору использовать вместо стиральной доски. Настолько выточенные, что хочется тереться о них всем телом. Кожа к коже. Плоть к плоти.

Кончики моих пальцев неторопливо скользят вниз по его торсу, исследуя, изучая — чувствую, как его мышцы сокращаются под моим прикосновением. Достигнув его брюк, поднимаю глаза и спрашиваю:

— Почему только я без одежды?

Вон одаривает меня порочной ухмылкой, от которой прошибает электрический разряд и сердце ухает куда-то вниз. Его рука скользит вдоль моего тела, пальцы унизанные кольцами пробираются между моих складочек, раздвигая их. Один палец дразнит вход, проверяя насколько я влажная.

— Потому что, Маленькая Богиня… — его палец погружается внутрь, — …ты еще не готова заняться со мной сексом.

Шумно втягиваю воздух от этого ощущения, от его бесцеремонного, большого пальца, который проникает внутрь, заявляя на меня права и обрекая на погибель одним движением.

— Что это значит? — спрашиваю дрожащим голосом, таким же, как и вдох.

— Это значит… — он вводит второй палец, растягивая меня, и я издаю стон. Его пальцы справляются куда лучше моих — они намного больше, длиннее, — я не похож на мужчин, с которыми ты трахалась раньше.

Он ловко проворачивает пальцы, лаская то самую сокровенную точку внутри — ту самую, из-за которой становится так трудно стоять на ногах.

— Вон! — вскрикиваю я, закатывая глаза от его греховных ласк.

Хватаюсь за его предплечье и чувствую, как перекатываются стальные мышцы в такт движениям пальцев. Есть что-то сводящее с ума в том, чтобы ощущать эту невероятную мощь в его руке и понимать, что именно он со мной вытворяет — это будит во мне абсолютную, первобытную дикость.

Холодный металл впивается в подбородок, заставляя поднять на него взгляд.

— У меня не пять дюймов²³, котенок… — он вводит третий палец, растягивая мои стенки до предела, — …и как бы сильно мне ни хотелось трахнуть тебя, погрузиться в тебя, завладеть тобой, я не намерен этого делать, пока твое тело не будет к этому готово.

Делаю прерывистый, дрожащий выдох, и он вдыхает его, накрывая мои губы своими, поглощая мои стоны — поглощая меня. Его рука обхватывает основание моей шеи, удерживая на месте, пока он целует меня так властно, так глубоко, что уже не понимаю, где заканчиваюсь я и начинается он. Он отодвигает пальцы — не вынимая их полностью, а лишь ослабляя напор, и затем начинает ими двигать, умелыми, плавными движениями, бережно приучая к себе, толчок за толчком. Постепенно темп нарастает, пока эти три безжалостных пальца не начинают вколачивать в меня удовольствие, заставляя принять то, что он предлагает.

Вон — неотвратимая буря. Он собирается поглотить меня целиком, и я ему это позволю.

Дыхание становится прерывистым, а бедра выгибаются навстречу его руке, отвечая на мощные толчки. Зарываюсь пальцами в его волосы, цепляясь за него, притягивая к себе это обжигающее пламя, но этого всё равно недостаточно. Хочу, чтобы он был во мне. Касался, пробовал на вкус, брал свое.

Он отрывает от меня губы, прокладывая дорожку из страстных, жгучих поцелуев по челюсти и вниз по шее — словно рисуя карту своей похоти. Когда он проводит своим влажным языком по чувствительному следу от укуса, горячий, ослепительный экстаз пронзает до самого основания. В сочетании с движениями его порочных, дьявольских пальцев, мое тело взрывается таким сильным оргазмом, что дыхание перехватывает, а колени подкашиваются. Вон подхватывает меня, прежде чем я успеваю упасть.

— Вот так, котенок, отдай мне всё, — мурлычет он, пока я содрогаюсь от мощных спазмов, проносящихся по всему телу. Каждый из них берет начало там, где ласкают его пальцы, продлевая и усиливая мой оргазм.

Когда затихаю, он вынимает пальцы, оставляя внутри опустошенность. Мышцы судорожно сжимают эту пустоту — ищут его. Горячая влага выплескивается наружу, пачкая бедра. Его рука скользит между моих ног, оценивая масштабы моего удовольствия.

— Какой восхитительный беспорядок ты тут устроила, — дразнит он, прицокивая языком. — Позволишь привести тебя в порядок?

Прежде чем успеваю спросить, что он имеет в виду, этот величественный воин опускается на колени. Это похоже на то, как король отрекается от престола, и от этого зрелища со мной творится что-то невообразимое. Адреналин, смешанный с чувством власти, вспыхивает в моей душе — поистине пьянящий коктейль.

— Раздвинь ноги, — он не спрашивает. Да ему и не нужно это.

Не раздумывая ни секунды, расставляю ноги шире.

— Хорошая девочка, — хвалит он.

Огромная ладонь обхватывает меня под коленом, крепко удерживая на месте, пока он прижимается губами к чувствительной коже на внутренней стороне бедра, покрытой моей влагой. Горячее дыхание скользит по коже, словно предупреждая, а затем он проводит языком вверх, вылизывая всё без остатка. Одно головокружительное движение за другим.

Цепляюсь руками за его крепкие плечи, беззвучно хватая воздух ртом, пока его язык ласкает кожу, очищая меня и одновременно пробуя на вкус. Наслаждаясь мной. В тот момент понимаю, что пропала навсегда, потому что ни один мужчина никогда не сможет сравниться с тем, кто сейчас стоит передо мной на коленях.

Закончив и всё еще находясь между моих ног, он вскидывает голову, и его потрясающие зеленые глаза встречаются с моими. Он мурлычет глубоким, довольным тоном:

— Как раз наоборот, Маленькая Богиня, победа целиком моя.

И это чистая правда.

Как только как ко мне возвращается чувствительность в ногах, а мозг начинает хоть немного соображать, я одеваюсь. Затем мы собираем еду и продолжаем путь, оставив позади раздавленную фасоль.

Забудьте о том, что Вон — полубог, он нечто созданное по уникальному замыслу.

— Так и хочется спросить, что ты такое… — произношу совершенно непринужденно. Словно к моей шее только что не присосались, как к бочонку с красным вином, а меня саму жестко и основательно не оттрахали пальцами, — …но у меня такое чувство, что это как-то связано с теми, кто бродит в ночи²⁴.

Вон запрокидывает голову и смеется. Следы моей крови и возбуждения уже исчезли с его губ, хотя насыщенный зеленый цвет никуда не делся.

— Вообще-то, думаю, не хочу знать, кто ты — продолжаю, делая ставку на старое доброе «меньшее знаешь — крепче спишь». К тому же, разум и так переполнен вещами, которые еще предстоит осмыслить.

— Тогда можем вернуться к этой теме в другой раз. Однако я открою тебе две правды, — говорит Вон, склоняя голову набок с тем самым выражением «я владею всем, на что падает мой взгляд», которое идет только ему.

Жду, когда он продолжит, и всё это время разглядываю его. Порой он выглядит мрачным, пугающим и похожим на сурового воина, но сейчас кажется неземным. Несколько мгновений назад он назвал меня ангелом, но сейчас сам выглядит как ангел: его греховно красивое лицо обрамляют развевающиеся на ветру черные волосы.

— Первая: у тебя ужасный вкус на мужчин, — его черные ресницы вздрагивают, и он бросает многозначительный взгляд на меня.

Хмурюсь, забирая назад титул ангела. Скорее уж ублюдок.

— Вторая — заключается в том, что именно Том настучал солдатам, что прежняя хозяйка прячет своих сыновей.

Мой шаг замедляется.

— Зачем Томасу рассказывать солдатам о Роуз?

Вон смотрит на меня так, словно хочет сказать: «Серьезно?»

Качаю головой.

— Я знаю, что он хотел продуктовую лавку, но он не мог так отчаяться. Опуститься так низко. Нет. Он бы так не поступил, — отрицаю, хотя слова звучат совершенно неубедительно.

— Неужели? — бросает Вон через плечо, продолжая идти вперед.

Я не знаю.

Если он действительно…

По венам разливается жгучая ярость. Если он действительно донес на Роуз, если это по его вине она и ее сыновья мертвы… и всё ради того, чтобы заполучить ее лавку…

Меня одновременно тошнит и распирает от желания убить… Я спала с этим мудаком.

Ускоряю свой черепаший шаг и догоняю Вона, изо всех сил подавляя подступающую к горлу желчь. Наверное, лицо сейчас выглядит таким же кислым, как и привкус во рту.

Вон бросает на меня быстрый взгляд.

— Как я и сказал — ужасный вкус на мужчин.

— Ты мне нравишься, — язвлю я.

Он кивает, сверкая своими зловеще острыми зубами.

— Вот именно.