Глава 11



На следующее утро сон покидает меня медленно и томно, словно ленивый отлив. Каждая клеточка моего тела ощущает приятное тепло. Я пытаюсь шевельнуться, но не могу — на ногах и талии лежит тяжелый груз.

Веки вздрагивают, я прищуриваюсь от солнечного света.

И замираю от странного зрелища: Зевейр спит рядом, наши руки и ноги переплетены. Хотя мы ложимся вместе каждую ночь, просыпаюсь я всегда в одиночестве. Он встает первым — вечно ждет меня уже одетый и мрачный.

Но не сегодня.

Я хмурюсь, разглядывая его лицо. Не заболел ли? Он никогда не спит дольше меня. Осторожно высвободив руки, я прижимаю ладони к его шее, посылая внутрь мягкую волну силы. Вроде бы все в порядке — никаких признаков недуга.

Он тихонько посапывает, и я не могу сдержать улыбки. Лоб разгладился, лицо расслаблено, полные губы слегка приоткрыты. Разительный контраст с тем выражением застывшей муки, которое я видела вчера, когда он рассказывал о друге.

Мне не стоит думать о том, как он произносил имя Левейнта — с благоговением и болью, будто каждое слово давалось ему с трудом. Или о том, как сорвался его голос, словно воспоминание резануло по живому. Или о том, как сильно мне хотелось в тот миг забрать его боль и нести ее вместе со своей.

В памяти всплывает еще одна деталь: он назвал родителей Лева «не магами», а не «чернью». Мелочь, возможно. Но из уст самого могущественного мага шторма это прозвучало как нечто большее. Трещина в образе, который я себе нарисовала. Проблеск человека под личиной чудовища.

Зевейр умеет удивлять.

Я ведь тоже рассказала ему о своем горе — о Суре и Тумасе, — и он не стал отделываться банальностями или жалостью. Он просто слушал. Будто одно его молчание могло разделить тяжесть моей печали.

Я не должна замечать, как солнечный свет ложится на сильную линию челюсти, смягчая щетину. Или как тень от ресниц, черных как ночь, падает на щеки. Взгляд опускается ниже, задерживаясь на мощной шее, широких плечах и ложбинке между ключицами. Внизу живота разливается тепло, и дело вовсе не в жаре его тела.

Но что за брат ждет меня в Арбинже? Будет ли он так же хорош собой?

Острое чувство вины пронзает сердце, и я заставляю себя отвернуться.

Дак.

Он бы понял, почему я сплю в объятиях Зевейра — ему бы это не понравилось, но он бы понял. Он хотел бы, чтобы я была в тепле, безопасности и оставалась живой. Но мысли, которые лезут в голову прямо сейчас… это уже слишком похоже на предательство.

Я отодвигаюсь дальше, увеличивая расстояние между нами, и хватка Зевейра усиливается, будто даже во сне он не может отпустить меня. Он хмурится, веки дрожат, и глаза открываются — затуманенные сном, который он тут же смаргивает. Его рука скользит по изгибу моего бедра, прежде чем он осознает, что мы все еще касаемся друг друга.

Я замираю.

Он тоже.

Осознание бьет наотмашь, и он быстро разжимает руки.

Я отползаю еще дальше.

— Прости. — Его глубокий голос хриплый со сна, и я ненавижу ту часть себя, которая хочет услышать его снова. Он откашливается. — Я проспал.

— Все в порядке, — тихо отвечаю я с робкой улыбкой. Она кажется чужой на моем лице. Его взгляд падает на мои губы. Предательский жар заливает щеки, и я притворяюсь, что не понимаю причины.

— Твой брат, — выпаливаю я, потирая большим пальцем обручальное кольцо. — Он тоже прошел через много сражений?

При упоминании Фарамира лицо Зевейра омрачается.

— Нет, — отрезает он. — Маг земли он или нет, кронпринц освобожден от участия в битвах. Слишком большой риск для будущего короля.

— Оу. Вы с ним… близки?

— Нет. — На этот раз слово звучит как окончательный приговор.

Зевейр поднимается прежде, чем я успеваю спросить что-то еще.



Остаток утра выдается странным. Между нами устанавливается хрупкое перемирие: он сегодня ни разу меня не оскорбил, а я не чувствовала нужды напоминать ему о крови на его руках. Даже тишина, что висит между нами под заснеженными деревьями, обычно пропитанная едва сдерживаемым презрением, теперь кажется… комфортной.

И все же я медлю, прежде чем спросить:

— Как думаешь, когда я смогу… помыться?

Я съеживаюсь, едва слова слетают с губ. Большинство ночей я просто протирала лицо и шею талым снегом, а потом грелась у костра, пока не проходила дрожь. Прошло всего несколько дней, но я не представляю, как выдержать недели без нормального купания.

К тому же я сама дала Зевейру повод поиздеваться надо мной. Назовет ли он меня изнеженной принцессой? Избалованной, пустой девчонкой? Или этим своим любимым «неженкой»?

Уголок его рта дергается. Я ощетиниваюсь, готовя резкую отповедь.

Но, к моему удивлению, он не хамит. Только ритмичный хруст наших сапог по подмерзшему снегу нарушает тишину, пока он не отвечает:

— Если сохраним такой темп, скоро станет теплее. На пути будут ручьи, которыми ты сможешь воспользоваться.

— …Спасибо.

Похоже, перемирие в силе. Прошлой ночью что-то изменилось, и враждебность, висевшая между нами, превратилась во… что-то другое. Не уверена, что это к лучшему.

Зевейр голой рукой приподнимает низкую, покрытую инеем ветку, чтобы я могла пройти. Он даже не морщится.

— Похоже, ты хорошо переносишь холод. — Я плотнее обхватываю себя руками, защищаясь от мороза. Он косится на меня. Губы сжимаются в тонкую линию, и он подходит ближе, пока наши плечи почти не соприкасаются.

— За последнее десятилетие я провел в Тундрейне больше времени, чем в Арбинже.

Точно, убивая моих людей. Вот только эта мысль больше не разжигает в сердце прежней жгучей ненависти.

Определенно, ничего хорошего в этом нет.



Весь день мы идем в бешеном темпе. К ночи каждая мышца ноет. Жар костра просачивается в онемевшие пальцы, когда я держу их над пляшущими языками пламени.

Я перевожу взгляд на спящего на плаще Зевейра.

Сегодня я сторожу первой.

А значит, есть время подумать.

Время для навязчивых мыслей — например о том, как мои чувства к нему запутались после вчерашнего разговора. Я хочу видеть в нем грозного Темного Командора, безжалостного убийцу.

Но правда в том, что я больше не вижу его таким. Я вижу в нем человека. Вижу его сердце. Ему было так же больно, как и мне. И от этого ненавидеть его становится все труднее.

Вздохнув, я осторожно вытягиваю ноги и посылаю мягкую волну силы через бедра и икры. Тихий вздох облегчения вырывается у меня, когда боль отступает.

Проходит достаточно времени, я засыпаю костер снегом и иду к «одеялу». Стараясь не разбудить Зевейра, осторожно откидываю его тяжелый плащ. Его рука вытянута, словно приглашая меня лечь на бицепс. Я устраиваюсь рядом, и плащ накрывает нас обоих.

Я шевелюсь, слегка задевая его ногами. Губы кривятся в усмешке. У него ведь тоже должны болеть мышцы. Он проходит больше меня, часто возвращаясь назад, чтобы запутать следы, или разведывая путь впереди, пока я жду его возвращения.

Прежде чем я успеваю передумать, я прижимаю ладони к обнаженной коже его шеи. Он не шевелится. Закрыв глаза, я направляю в него поток силы, успокаивая каждую ноющую мышцу, каждое воспаленное сухожилие.

Когда я убираю руки, на сердце становится легче.



— Что бы ты делал, если бы не был принцем? — спрашиваю я, пока Зевейр изучает положение солнца, приложив ладонь ко лбу. Может, мне кажется, но сегодня он двигается легче. Должно быть, хорошо выспался после моего исцеления.

— Я бы покинул королевство.

Я замираю на месте, но Зевейр продолжает идти.

— Почему? — Я бегу следом, чтобы догнать его.

— Чтобы повидать мир, — пожимает он плечами. — Должно же быть что-то лучше этого проклятого небесами континента. — Он улыбается, но улыбка не касается глаз.

— Куда бы ты отправился?

— Сначала в Волку, а потом дальше.

— И чем бы занимался?

Он косится на меня:

— Слишком много вопросов, Майя.

— Позволь мне свериться с нашим плотным графиком. — Я поднимаю невидимый лист, изучая его с преувеличенной серьезностью. — Так, посмотрим… ходьба. Еще ходьба. О, после обеда — снова ходьба.

Он шумно выдыхает, вскидывая лицо к небу, словно призывая на помощь терпение, но я замечаю слабую тень улыбки в уголках его рта.

— Я бы помогал людям, если бы мог, — наконец произносит он. — Чтобы… попытаться исправить тот вред, что причинил. Или просто жил. Мирно. Без войны. Без обязанностей.

Я спотыкаюсь о корень, и он удерживает меня от падения за поясницу.

— А ты? — спрашивает он.

Я кусаю губу, затем признаюсь:

— Я всегда мечтала править. Сделать Тундрейн лучше. Безопаснее. Для всего моего народа.

Его глаза встречаются с моими. Он понимает, что я имею в виду и магов, и простых людей.

— И я бы все равно продолжала исцелять, конечно.

Зевейр тихо смеется.

— Что?

— Просто представляю королеву Тундрейна в фартуке целительницы.

Улыбка трогает мои губы.

— Я бы справилась.

— Не сомневаюсь.



Тем вечером Зевейр кладет мне вдвое больше зайчатины. Я хмурюсь, глядя на его скудную долю.

— Я столько не съем. А ты буквально в три раза больше меня. Тебе еда нужнее.

Я тянусь, чтобы вернуть часть мяса, но он останавливает меня, крепко сжав запястье. Дыхание перехватывает, кожу покалывает от его прикосновения.

— Если собираешься тратить ночи на то, чтобы исцелять нас обоих, тебе нужно больше еды, чтобы восстановить силы.

Я отдергиваю руку, словно обжегшись. Лицо пылает.

— Ты не спал. — Я не нахожу в себе сил поднять на него взгляд.

— Обычно я не сплю. Мужчинам нужно меньше времени на отдых, чем женщинам.

Я в изумлении открываю рот:

— Тогда зачем вообще делать вид, что позволяешь мне дежурить, если сам не спишь?

Он пожимает плечами с едва заметной улыбкой.

— Потому что знаю — ты не потерпишь ничего иного, кроме обращения как с равной.

Я поджимаю губы, хотя внутри разливается опасный восторг от того, как хорошо он меня понимает. Он совершенно прав — если бы он предложил дежурить каждую ночь, я бы встала на дыбы, ощетинившись и оскалив зубы.

Скрепя сердце, я возвращаю только половину лишней порции и вгрызаюсь в сочный кусок мяса.

— Ты злишься? — тихо спрашиваю я, поглядывая на него из-под ресниц. — Я применила силу без разрешения. Стоило сначала спросить.

Он отводит взгляд, прикусив нижнюю губу.

— Нет, — наконец произносит он. — Ты проявила доброту.

— Если бы я спросила, — тут же добавляю я, — ты бы ответил: «Нет, Майя. Ты всего лишь тундрейнская малышка. А я большой и сильный мужчина. Береги силы. Мне не нужен эффект неожиданности, чтобы одолеть тебя, ведь я большой и страшный».

Он смеется — глубоко и открыто, в уголках серых глаз собираются морщинки. Этот чисто мужской звук разливается теплом у меня в груди.

— Тебе не нужно исцелять меня каждую ночь, — говорит он негромко, все еще забавляясь. — Я привык к боли в мышцах. А ты и правда хрупкая малышка.

Я свирепо смотрю на него и вгрызаюсь в следующий кусок мяса с большим усердием, чем того требует голод.

— Я не малышка.

— К тому же тебе нужно больше спать, — продолжает он, игнорируя мой протест.

— С чего ты взял, что мужчинам нужно меньше сна, чем женщинам?

Его губы изгибаются в порочной ухмылке, и я мгновенно начинаю жалеть о своем вопросе. Лицо полыхает жарче костра.

— Забудь, — бормочу я. — Не отвечай.

Насмешливая улыбка не покидает его невыносимо красивого лица, но Зевейр больше ничего не говорит.

Зато я никак не могу заткнуть свой проклятый приливами рот. Навязчивое любопытство гложет изнутри, сплетаясь с колючими зелеными побегами чувства, которое я предпочла бы не называть.

— У тебя было… много женщин?

Пауза.

— Что в твоем понимании «много»?

Пусть пучина поглотит меня во всех жизнях.

— Больше пяти.

Он не отвечает, но его губы кривятся в мягкой улыбке — чем-то среднем между поддразниванием и извинением.

— Это несправедливо, — фыркаю я, отворачиваясь. Колючие стебли обвивают сердце и сжимают его. — Вам не нужно беспокоиться о проверке на чистоту.

— Ты права, — легко соглашается он. — Это несправедливо. Проверка на чистоту — архаизм.

В груди вспыхивает удивление.

— Серьезно? Тебе было бы плевать, если бы твоя жена не была чиста?

— Я не говорил, что мне было бы плевать. Если бы я… любил ее, я бы, наверное, сгорал от ревности при мысли о ней с кем-то другим. — Его голос напряжен, пальцы на коленях сжимаются и разжимаются. На щеку падает капля дождя. Я хмурюсь, глядя на небо. Он бросает на меня бледную улыбку, больше похожую на оскал. — Над моей головой вечно бушевал бы шторм. Но я бы не стал попрекать ее тем, что было до меня. И надеялся бы, что она не станет попрекать меня тем же.

Пламя трещит, он ворошит угли длинной веткой, сосредоточенно глядя на свою работу.

— И это не касалось бы никого, кроме нас двоих. Не вижу смысла выставлять сведения о ее «чистоте» на всеобщее обозрение.

Я тяжело сглатываю.

— Фарамир разделяет твои взгляды?

Стоит мне произнести имя брата, как лицо Зевейра каменеет.

— Нет. Он будет настаивать на проверке.

— А сам он остался «чистым»?

Короткое движение головы служит единственным ответом.

Я хмыкаю.

— Какое вопиющее лицемерие.

Проходит мгновение, другое.

Зевейр открывает рот, затем резко сжимает челюсти. Раз, другой, будто пытается удержать слова, рвущиеся наружу. Наконец он спрашивает:

— Ты… боишься не пройти проверку?

Приливы, если щеки будут так гореть дальше, не останется тепла для всего остального тела. Я терзаю нижнюю губу зубами — вопрос глубоко личный, но, полагаю, мой был не лучше.

Я вскидываю голову, но он все еще смотрит в огонь. Я не могу понять эмоции, бушующие в его расплавленных серых глазах.

— Нет, — наконец выдавливаю я. — Проверка будет, мягко говоря, неприятной. Я скорее вскрою себе вены, чем позволю незнакомцу копаться в… ну, во мне. Но я не боюсь позора. Просто… мне не нравится мысль о замужестве с человеком, который предъявляет ко мне иные требования, чем к себе. Я бы хотела, чтобы он видел во мне равную.

Зевейр резко поворачивает голову. У меня перехватывает дыхание от силы чувств, пульсирующих в его взгляде, — безумного вихря эмоций, которым я не могу дать названия.

Желание? Тепло?

И, возможно… надежда?

Почти так, будто он…

Я не выдерживаю его взгляда. Это слишком.

Я вскакиваю на ноги, прижав ладонь к сердцу, будто это поможет унять его неистовый стук.

— Я… я все равно выйду за твоего брата, разумеется. Несмотря на архаичные традиции.

— Разумеется, — его голос звучит сухо.

— Может, мне удастся изменить его мировоззрение своим свирепым нравом.

Я неуверенно улыбаюсь. Взгляд Зевейра опускается к моим губам. Жар в его глазах прогоняет холод из моих костей, оставляя после себя обжигающий зной.

И этот огонь погубит меня, если я не буду осторожна.

— Хватит с меня притворных дежурств, — запинаюсь я. — Я иду спать.

Не дожидаясь ответа, я разворачиваюсь, почти бегом направляюсь к месту ночлега и зарываюсь под его плащ.

Когда он наконец ложится рядом, я притворяюсь, что сплю.

Он притворяется, что не замечает этого.