Глава 10



Мы в пути уже много дней. Зевейр держит слово и не касается меня, если не считать каждой ночи, когда я сплю в его объятиях. Мы об этом не говорим. Как он и сказал, это лишь необходимость для выживания в морозном краю, не более того. Я стараюсь не зацикливаться.

Днем мы обычно путешествуем молча.

Но как только Зевейр открывает рот, мне стоит огромных усилий не придушить его. Более невыносимого мужчины я не встречала. Кажется, каждое его замечание предназначено для того, чтобы вывести меня из себя.

— Сколько еще до границы Тундрейна? — спрашиваю я, и мое дыхание превращается в пар в ледяном воздухе. Беспощадный холод умудряется просочиться даже сквозь чужие перчатки. Я сжимаю челюсти, чтобы зубы не стучали. Раздражает, что мороз, похоже, совсем не беспокоит Зевейра. Должно быть, он привык к суровому климату за все те годы, что провел в наших землях, убивая мой народ.

— Еще как минимум две недели. — Он оглядывается, на его полных губах играет ухмылка. — Уже устала? Не знал, что уроженцы Тундрейна такие неженки.

Я фыркаю и закатываю глаза.

— Я встречала трупы, которые оскорбляли изящнее тебя.

— Часто встречаешь трупы?

— Вообще-то да. Это жестоко. С границы их привозят горами. Обычно обугленных молниями до костей.

Его челюсть сжимается так сильно, что на секунду я искренне надеюсь услышать треск зубов.

И вот так мы снова возвращаемся к молчанию.



Под ногами хрустит иней, пока я собираю сухие сосновые ветки для костра, а Зевейр охотится. В основном мы питаемся зайцами-беляками, хотя однажды он поймал крупного песца.

Каждую ночь он осматривает периметр и тщательно уничтожает все следы наших стоянок. Иногда мы возвращаемся назад и выбираем другой маршрут, чтобы запутать возможных преследователей. Я удивлена, что нам больше не встретились Повстанцы — полностью скрыть следы на снегу невозможно. Может, их отпугнули горы тел, которые Темный Командор оставил им на память.

Несмотря на неприязнь к нему, во мне невольно появляется робкое чувство уважения. Пусть он самодовольное, заносчивое чудовище, но пока справляется с тем, чтобы сохранить мне жизнь.

Разумеется, он может освежевать зайца за считаные секунды. Разумеется, он точно знает направление, ориентируясь по солнцу.

Ненавижу быть настолько зависимой от него.

Почему он не мог оказаться просто идиотом с симпатичным лицом?

К тому времени как Зевейр возвращается с крупным зайцем-беляком, костер уже весело потрескивает. Капюшон падает с его головы, и я жалею, что замечаю небрежный беспорядок темных волос, тень многодневной щетины на волевой челюсти, пляшущие на высоких скулах блики огня. Мой взгляд опускается к его полным губам, сейчас изогнутым в недовольной гримасе…

Я заставляю себя отвернуться.

Красив он или нет, он — убийца.

Он свежует зайца в полном молчании, что меня вполне устраивает. Когда мясо готово, он насаживает его на длинную тонкую ветку и вращает над самодельным вертелом, пока кожа не начинает шкварчать. Он даже не смотрит на меня, когда протягивает мою порцию. Что ж, и это меня устраивает.

Мы едим в уже ставшей привычной тишине.

Пока он ее не нарушает.

— Считаешь мои молнии жестокостью? — спрашивает Зевейр голосом, покрытым инеем. — Тебе стоит увидеть, на что способны маги воды, — его тон становится низким и острым, как бритва. — Я вытаскивал с поля боя людей, чьи легкие были пробиты ледяными копьями — зазубренными, неровными осколками. Они захлебывались собственной кровью, пока мы пытались сломать им ребра, чтобы вытащить их. Видел солдат, на чьи головы силой натягивали водяные пузыри. Они раздирали лица в кровь, пытаясь выбраться, прежде чем захлебывались. — Он прищуривается. — Но что еще хуже? Вода, которую заливают через нос, рот, глаза, пока она не заполнит все тело. А потом ее превращают в лед. Знаешь, как это выглядит, Майя?

Зевейр отворачивается — больше не может на меня смотреть.

— И когдау твоего народа есть целители со светящимися руками и исцеляющим даром, знаешь, что есть у нас? Припарки. Растертые корни. Кора, вымоченная в талом снегу. Все, что дает земля. Мы ведем ту же войну в крови и грязи, пока ваши люди могут просто стирать свои раны.

Пауза.

— Так что не говори мне о жестокости.

Он поднимается, огромная гора холодного гнева. Не говоря ни слова, он направляется к плащу и ложится.

Похоже, сегодня я дежурю первой.



«Так что не говори мне о жестокости».

Его слова крутятся в голове бесконечной петлей. Я смотрю на огонь, все еще пытаясь прийти в себя. Я хочу его ненавидеть. Хочу цепляться за холодную ясность ярости. Но его слова отдаются внутри громом, и я не знаю, что с ними делать.

Ненавижу признавать это, но он прав. Мой народ — не единственный, кто пострадал в этой проклятой приливами войне. Должен настать мир.

Для всех.

Вот почему я здесь.

Почему покинула дом.

Чтобы объединить Тундрейн и Арбинж и покончить с войной.

Тяжело вздохнув, я засыпаю костер снегом и плетусь к импровизированному одеялу, где неподвижно лежит Зевейр. Его каменные серые глаза встречаются с моими — он еще не спит.

Я кусаю губу. Кажется неправильным ложиться рядом и воровать его тепло, особенно после нашей ссоры. Я направляюсь к другому краю, готовясь к ночи с замерзшими конечностями и стучащими зубами, когда его глубокий голос останавливает меня.

— Майя.

Он произносит лишь имя, но это звучит как приказ.

Что-то первобытное вспыхивает в животе. Я подавляю это чувство и подсаживаюсь к нему. Зевейр откидывает край плаща и подставляет руку — так же, как делал каждую ночь с тех пор, как впервые притянул меня к себе. Положить голову на его широкий бицепс кажется пугающе естественным. Уютным… безопасным… когда он накрывает нас тяжелым плащом.

Это необходимость для выживания. Не более.

Зевейр мне не друг. Нельзя забывать об этом, даже в защитном коконе его объятий. Я бросаю быстрый взгляд на его лицо — серые глаза устремлены в пространство над моей головой.

Нет, он не друг.

Но он человек.

И ему больно.

А целитель бессилен перед своим инстинктом — унимать боль.

Мне должно быть все равно. Но я не могу видеть столько горя и ничего не делать. Меня учили залечивать раны, а не отворачиваться от них.

По крайней мере, именно в этом я убеждаю себя, прежде чем заговорить.

— Кого ты потерял? — тихо спрашиваю я, глядя как мерно вздымается его грудь. Смотреть ему в глаза сейчас кажется слишком интимным.

Он не отвечает. Я бы подумала, что он не услышал, но его тело напрягается. Слышал.

Я уже решаю, что ответа не будет, когда он наконец начинает говорить.

— Лучшего друга. — Голос Зевейра хриплый, руки заключены в замок вокруг меня. — Левейнта. Мы выросли вместе. Зев и Лев. — Он издает короткий безрадостный смешок. — Его родители не были магами — простые фермеры. Представь их удивление, когда пятилетний сын вырастил гигантское дерево прямо посреди лачуги. Его привезли во дворец на обучение. С тех пор мы были неразлучны. Он был сильным магом, а все маги обязаны идти в армию. Мы сражались бок о бок в первых битвах, пока меня не перевели в другой отряд. Маги шторма смертоносны на расстоянии, но маги земли полезнее в ближнем бою. Он…

Зевейр тяжело сглатывает, его кадык дергается.

Не знаю, зачем я это делаю, но я нахожу его руку и переплетаю наши пальцы. Его рука вздрагивает, будто он не знает, как реагировать на мою доброту. Но этот маленький жест дает ему силы продолжить.

— Лев… — Зевейр запинается на имени друга. Он зажмуривается, словно удерживая воспоминание. — Это случилось после жестокого сражения. Ваша сторона победила. Мы отступили. Я уже устроился на ночь, обрабатывал раны, когда в палатку вбежал солдат и сказал, что мне нужно срочно идти. В тот миг я понял. Просто знал, что меня ждет.

— Что с ним случилось? — шепчу я, боясь услышать ответ.

— Маг воды. Загнал воду в его тело и заморозил. Он не мог видеть, не мог говорить. Мы жгли вокруг него костры, укрывали одеялами, пытаясь растопить его, но магический лед беспощаден. Он испытывал невообразимые муки, и я ничего не мог сделать. Лев страдал несколько часов, прежде чем умер.

Я тяжело сглатываю.

— Мне очень жаль.

— Мне тоже.

Никогда бы не подумала, что разделю столько боли с Темным Командором.

Слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю остановиться.

— Моими лучшими друзьями были Сура и Тумас, — тихо произношу я, голос срывается. — Близнецы. Их мать работала на дворцовой кухне. Мы выросли вместе — три тени, вечно попадающие в неприятности. Они звали меня Майя-медвежонок. Потому что в гневе я свирепая.

Сквозь слезы прорывается смех, и он вызывает слабую улыбку на губах Зевейра.

— Однажды мы пробрались в дворцовую прачечную и украли всю одежду. Связали вещи узлами и развесили по перилам, как гирлянды. — Я качаю головой. — Отец был в ярости. Тумас даже сочинил об этом песню. Мы были неразлучны. Сура всегда надеялась, что мы с Тумасом поженимся и станем настоящей семьей.

Моя улыбка медленно гаснет, и хватка Зевейра вокруг меня становится крепче.

— Но они не были магами. А в Тундрейне это означает, что ты расходный материал. Пять лет назад их отправили на границу, несмотря на мои мольбы. Отец не делает исключений. Даже для меня. Особенно для меня. — Голос становится хриплым. — Они писали мне каждую неделю — длинные, глупые письма. Тумас диктовал Суре, потому что я всегда дразнила его за ужасный почерк. Я сохранила каждое письмо. Перечитывала их, когда не могла уснуть.

Я замолкаю, собираясь с духом.

— Произошла большая битва. Одна из худших. Столько раненых, столько убитых. Мы победили — с трудом, но победили. Они вернулись в лагерь. Я знаю это, потому что Сура написала мне письмо. Сказала, что она в безопасности, что они выжили. И что, возможно, через пару недель вернутся домой. Я спала с этим письмом под подушкой. Цеплялась за него, как за обещание. Ее письмо дошло, Зевейр, а она — нет.

Он замирает, не дыша.

— Спустя несколько часов после окончания битвы на них напали. Под покровом ночи. Проклятые приливами трусы, — выплевываю я, щеки мокрые от слез. — Все было сожжено дотла. Ни одного выжившего.

Зевейр сглатывает. Он притягивает меня ближе, пока я не оказываюсь плотно прижата к его твердой груди.

— Мне… мне жаль, — шепчет он. Желваки гуляют на его скулах, дыхание прерывистое.

— Все в порядке. Это не исцелить, — говорю я почти самой себе. — Некоторые раны никогда не закрываются. Сколько ни проводи над ними светящимися руками.