Я пристально наблюдала за Хёгу все время его разговора с полицией. Он тоже смотрел на меня. Глаза в глаза. Скрючившись на полу и прижав к себе раненую руку, я задействовала всю оставшуюся энергию, чтобы не сводить с него глаз. Гаденыш тоже взгляд не отводил.

Хёгу завершил звонок и, выдержав короткую паузу, медленно приблизился ко мне. Глядя на меня, он сказал с кривой улыбкой:

– Че зыришь?

С таким видом бандиты затевают драку в переулке. Роста небольшого, одна кожа да кости, силенок нет, зато ведет себя как самый беспечный на свете человек.

– Че зыришь, спрашиваю? Ты мне все равно ничего не сделаешь.

Мальчишка купался в своем самодовольстве. Он знал, что я не трону его, что я не буду бездумно вредить ему. Знал и пользовался этим. Я сама прекрасно осознавала, что творится у него в голове, и это злило меня еще больше.

Дыхание стало тяжелым, кровь внутри забурлила. В разодранной ладони отдавались удары сердца. В глазах жгло, словно их окутало огнем.

– Ого, а у этой девчонки взгляд просто жуть, – шепотом дразнился он, приближаясь. – Знаешь, что я сделаю дальше? А я продолжу. Буду и дальше творить все это. Снова и снова. Жуть как весело ведь. Реально весе…

В эту секунду мой кулак уже летел в мальчишку. Удар пришелся ровно посреди реплики, поэтому он издал удивленный возглас и шмякнулся о пол, кувырком откатившись в сторону.

– Так не пойдет. Наподдать бы тебе как следует.

Собрав волю в кулак, я встала. Ноги тряслись, но аномальная сила мышц поддерживала меня. Мальчишка тем временем катился по полу, как мячик, издавая странные звуки то ли от боли, то ли от смеха.

Я же пыталась справиться с трясущимися ногами. Мальчишка резко вскочил после долгих кувырканий.

– Ну? Что ты теперь будешь делать?

Сейчас мне даже стоять было трудно, но выбора нет – поддаваться ему нельзя.

– А тебе знать не обязательно. Не то еще помрешь от моего удара.

Мальчишка захохотал.

– Помру? Я ж сказал, что ты ничего мне не сделаешь!! Не сможешь. Зато я – могу! Бе-бе-бе! – Чем больше Хёгу говорил, тем больше детских насмешек проскальзывало в его речи. – Я и дальше буду этим заниматься, до са-а-амой своей смерти. Все больше, все серьезней, все совершенней, слышишь?!

Он подскочил ко мне, еле удерживающейся на ногах, и нарочно подставил свое лицо. Смотрел на меня снизу вверх, а в глазах и уголках губ его читалась ядовитая насмешка, мол, давай же, ударь меня.

Внезапно лицо его стало серьезным, и он процедил холодным тоном:

– Давай еще разок. Кулаком.

И тут я на себе прочувствовала, что значит «шарики за ролики заехали». Мне привиделось будущее этого мальчишки. Уже повзрослевший, он при помощи своих выдающихся способностей заманивает множество людей в свои коварные сети, удерживает их, мучает, издевается над ними и, в конце концов, порабощает все вокруг.

Вдруг откуда-то прибегает маленькое существо. Оно кусает взрослого мужчину за бедро. Это мой маленький, но храбрый спаситель – Лиам. Я поднимаю голову и пристально вглядываюсь в лицо мужчины. Это его лицо – Со Хёгу.

Под влиянием этих мимолетных видений я точно осознала кое-что. Я была неправа. Нельзя спускать ему все с рук, только потому что он ребенок.

Такое надо пресекать на корню.

И сделать это можно сейчас или никогда.

Я схватила мальчишку за грудки. Тело сработало быстрее головы. Хёгу же был по-прежнему расслаблен. Кровь стекала с моей ладони по его подбородку за шиворот.

Сквозь хрипы он что-то бормотал.

– Подумай хорошенько… Так хочешь в тюрьму?..

Мальчишка продолжал толкать свои речи вопреки тому, что горло его находилось в тисках удушья. Но я уже решила прикончить его. Мне было абсолютно все равно, что со мной будет потом. Чем тверже становилось мое решение, тем более сильный всплеск энергии я ощущала. Хёгу скреб ногтями по кистям моих рук. Но я уже даже боли не чувствовала. Я держалась изо всех сил, но тут мальчишка впился зубами мне в руку. Его клыки были готовы проткнуть кожу и чуть ли не обглодать мои кости.

От этой атаки моя хватка ослабла, и мальчишка, воспользовавшись этим, забрыкался и высвободился. Мое тело разрывалось от боли, но я смогла направить оставшиеся силы к пяткам. Словно цепляясь за последнюю надежду, я кинулась на мальчишку.

В схватке с ним мои конечности болели настолько, что даже сознание поблекло. Я хотела было взять гаденыша за шею, но он, благодаря своей прыткости, смог без проблем увернуться. Более того, избегая моих ударов, он каждый раз противно посмеивался.

В столь израненном состоянии одолеть этого мальчишку было не так-то просто. Малыш малышом, но он так дрался, царапался, в общем, сопротивлялся всем телом, что успел заехать мне ногой по носу, а кулаком – в глаз. И не забывал бить по ранам. Но я все равно не отпускала краев его одежды. Футболка Хёгу порвалась, штаны наполовину спали. Мы переплелись друг с другом в борьбе так, что кровь моя буквально смешалась с его.

Я цеплялась за свою жизнь. Мальчишка то и дело посмеивался, наслаждаясь происходящим. И его насмешливое лицо бесило только больше. И все же что-то без конца вылезало на поверхность и заставляло сомневаться – не знаю, что именно, может, мое здравомыслие.

– Ну вот видишь. Не можешь же? Не сможешь же?!

Вот так я вновь и вновь упускала свой шанс, а Хёгу все больше насмехался надо мной. Только хочу ударить – останавливаюсь, только хочу наброситься – останавливаюсь. Пока мы, сцепившись, бились друг с другом, наша борьба переместилась к краю крыши.

Ноги ослабли, и на этот раз уже я повисла на парапете. Тут кулак мальчишки врезался мне в шею. Когда только успел выучиться таким приемам? Что до чувства боли, то оно пропало, но дышать и оставаться в ясном уме все равно было крайне трудно.

Меня потянуло вперед, и я толкнула Хёгу к парапету, не отнимая рук. Он оперся спиной на ограждение и наконец распрямился. Я стала медленно сдавливать его шею. Мальчишка схватился за капкан моих рук, сопротивляясь, и хрипло рассмеялся – даже венка вздулась на лбу. Глаза его налились кровью. Но сквозь плотно сжатые зубы по-прежнему слышался сдавленный смех.

Сил в пальцах постепенно становилось все меньше. Скорее всего, виной тому проткнувшие кисти грифели от карандашей. Внизу, за парапетом, к которому я прижимала Хёгу, виднелся сад, где рядышком лежали его мать и отец. Казалось, и для него там припасено местечко. Справиться с голосом тела, что безустанно сопротивлялось, было трудно, но я изо всех сил игнорировала его, сосредоточившись на том, что мальчишку еще можно сбросить.

– Отправляйся-ка и ты к своим маме с папой.

Только я собиралась столкнуть брыкающегося гаденыша вниз, как меня оттянула назад неведомая мне сила. Я рухнула на пол, отпустив при этом Хёгу. Тот повис на парапете. Внезапно нечто синее подлетело к нему и успело схватить едва не упавшего с крыши мальчишку – это был полицейский.

Я заревела, лежа на полу. Сверху меня накрыли полицейские. Я била кулаками по полу и верещала. Сзади раздавались крики Со Хёгу, сопровождаемые заливистым хохотом: «Она плачет!»

Это было последним, что я запомнила в тот день.

* * *

В результате мне дали два года за покушение на убийство, приняв во внимание самозащиту, психическую невменяемость и иные смягчающие обстоятельства. Благодаря общественному резонансу мое дело двигалось с молниеносной скоростью: меня изолировали от общества в полицейском участке, а затем сразу же отправили в тюрьму.

Заключенные начали издеваться надо мной с первой же секунды. Все потому, что я хотела убить ребенка. Больше всех возмущались матери. Они начали точить на меня зубы, едва услышав о моем заключении. Видимо, считали, что таким образом могут компенсировать свои собственные злодеяния.

Чтобы выжить среди этих людей, оказавшихся здесь за самые разные преступления, но желающих выглядеть белыми и пушистыми на моем фоне, мне приходилось каждый день сталкиваться с бранью и физической агрессией. Каждую секунду я дралась за свою жизнь, так что кулаки не находили отдыха.

И стычек становилось только больше. Меня окружали исключительно враги. Я ждала, что в любое мгновение на меня может кто-то накинуться, благодаря чему мои чувства день ото дня обострялись все сильнее. Характер стал заточенным, как шило, а враждебность в отношении мира стала прочной, как несущая стена. Мне казалось, что, даже выйди я отсюда, весь мир так и будет против меня.

В конце концов именно я постепенно начала превращаться в чудовище.

В тюрьме я думала каждый божий день. Наверное, если бы я успела быстрее расправиться с мальчишкой и убить его, получила бы двадцать или даже тридцать лет, но чувствовала бы меньше несправедливости и обиды.

Мысли эти крутились в голове не переставая, мозолью твердели на моем сердце.

* * *

Большинство тех денег из конверта, полученных ценой моей жизни, разлетелись за время в тюрьме на выплаты по просроченным коммунальным и налоговым платежам. В день, когда я вышла на волю, меня ждали владелец зала и пастор – ума не приложу, откуда они об этом узнали.

Оба по старой доброй традиции протянули мне тофу[35]. Я лишь уставилась на него. Пастор завернул тофу обратно в пакет и вложил мне в руки. Владелец же с напряженным лицом молча сверлил меня взглядом.

Так мы и стояли некоторое время. Я и слова из себя не выдавила.

Не смогла.

Потому что я лучше кого бы то ни было знала, что мне стоит делать дальше.

Прямо на их глазах я бросила тофу на землю. Белыми пятнами он разлетелся по черному асфальту. Я повернулась спиной к их окутанным разочарованием лицам.

* * *

Той ночью я впервые за долгое время оказалась дома, но уснуть все равно не смогла. В голове без конца вспыхивали взгляды владельца и пастора. В одних этих взглядах было столько смысла. Я примерно понимала, что они чувствуют ко мне, но было столь же очевидно, что сейчас их чувства мне ничем не помогут. И факт этот давил на меня только сильнее.

Меня бросило в жар. Холодный пот, высыхая, дарил прохладу. В ушах стучал пульс, как на водокачке. Нос заложило, дыхание участилось, в глазах защипало. В такие моменты я обычно прокручивала в голове одну и ту же мысль.

«Психопаты и социопаты очень умны и отлично анализируют ситуацию. Отсутствие чувств избавляет их от ошибок. Поэтому, совершая преступления, они не колеблются. В непредвиденной ситуации они искусно разбираются с последствиями, а когда строят план, немного времени тратят на его исполнение».

Я вычитала об этом в интервью со специалистом, еще когда сидела в тюрьме. Эти слова о тех, кто меня достал в край, о том, чему нужно положить конец прямо сейчас.

Со Хёгу – потенциальный серийный убийца. Когда этот гаденыш вырастет, хотя нет, даже раньше, он перестанет колебаться перед тем, как совершить какую-нибудь жестокость. И существование такого человека решит участь второго, третьего, какого угодно Лиама.

У меня же был шанс предотвратить это. Я столько всего пережила, но в итоге все равно несколько раз сомневалась в последний момент, как дура, оправдываясь тем, что он «еще ребенок». Второй раз я подобной ошибки не допущу. Буду искать новую возможность. Нельзя просто так оставить на свободе серийного убийцу, чье будущее столь прозрачно.

Когда я вновь обрела твердость духа, с ним наконец пришел и сон.

* * *

Вроде бы прошло не так много времени, но мир успел сильно измениться. Словами не выразить. Будто поменялось расстояние от Солнца до Земли, будто сменилось направление ветров, будто облака теперь другого цвета. И все же мне эти перемены нравились. Я решила думать только о предстоящей миссии.

Оказавшись на воле, я сразу же стала искать Со Хёгу. Когда я позвонила в приют, где он должен был содержаться, мне сказали, что такого ребенка у них нет. Было сразу понятно, что они соврали, поэтому пришлось посетить лично. Я надавила на главного, взяв того за грудки, но смогла выяснить только то, что мальчишку уже забрали в какое-то другое место. Потом разузнала, в какой именно приют он был переведен, сходила туда, но и там его, естественно, тоже не оказалось, и мне не рассказали, где он теперь.

Я едва сводила концы с концами, живя только мыслями о поисках Со Хёгу. Прошло полгода, но прогресса не было никакого. Так глубоко он запрятался, что и не найдешь. А ресурсы у меня были ограничены.

Потом вдруг я увидела одну картину, и меня тут же словно молнией поразило. Это была его работа.

Чтобы найти Со Хёгу, я долгое время в панике оббегала все библиотеки и компьютерные клубы, пока на чьем-то светящемся экране не увидела его рисунок. Я резко остановилась и отпихнула человека в сторону. Он стоял позади вместе с остальными, шепотом называл меня психованной, снова и снова просил уйти, но я игнорировала его. Зато теперь я все поняла. Я была уверена, что это рисунок этого гаденыша, Со Хёгу.

В одном онлайн-сообществе нашелся пост под названием «Рисунки потерявшего родителей младшеклассника», к которому и была прикреплена его работа. В отличие от предыдущих, в глазах поделенного на фрагменты человеческого тела, изображенного на черном фоне, искрилась жизнь. Как ни посмотри, главной героиней, что плачет, распластавшись на полу, была я. Благодаря своим выдающимся навыкам рисования мальчишка успел заработать славу художника.

Хёгу величали «художником» или «автором», а также представляли его как ребенка с синдромом Аспергера[36]. У меня аж зубы свело. Для меня было вполне очевидно, что он просто разыгрывает спектакль. Я залилась истерическим хохотом. Этот гаденыш скрыл свою личность, прикинулся ребенком с особенностями развития и живет себе теперь припеваючи. У меня внутри все переворачивалось от одной только мысли о людях, которых он выставлял идиотами, и о маленьком мире, над которым он теперь доминировал, считая его своей игрушкой.

Причин медлить не было. И я направилась прямо к нему.

* * *

– Как вы можете так поступать с этим бедным ребенком?!

– Слышь! Ты что, совсем из ума выжила?

– О, а я знаю эту девку! Это она, та самая!

– И правда! Это же она убила его родителей!

– Мало было родителей прикончить, теперь и за него самого принялась?!

Когда я очнулась, вокруг бушевали только слова ненависти. Тело не двигалось. На стороне мальчишки уже были люди. Они хватали меня, лапали своими руками.

Сколько я ни сопротивлялась, пересилить нескольких мужчин у меня не получалось. Вот так меня и удерживали, изолировав ото всех и заставив слушать их болтовню. Они без устали твердили о том, насколько гнусное преступление я совершила.

А мне хотелось возразить им. Но голос пропал. Казалось, я и вовсе разучилась говорить. Стоило мне открыть рот, как пульс отдавался в груди электрическим разрядом. Затылок сдавило настолько крепко, будто его зажало между двумя валунами.

Спустя почти два с половиной года из меня с трудом вырвался лишь рев дикого зверя.

Не выговаривая ни единого слова, я лишь пыхтела и мычала, точно немая. Ошеломленные взгляды людей стрелами вонзались в меня.

Все вокруг бегали как заведенные, даже полицию вызвали. Каждый норовил выплюнуть хоть словечко проклятий в мою сторону, но тут вдруг все переключились на голос с задних рядов.

– Хватит вам.

Это была седовласая женщина, которую все звали директрисой. Она тихо подошла ко мне.

– Она тоже жертва.

Я подняла голову и взглянула в ее влажные глаза, направленные прямо на меня.

– Но это ничего не меняет. Так нельзя! Мы будем защищать этого ребенка столько, сколько придется, пока он не достигнет зрелого возраста. Поэтому… просто оставьте все как есть.

Я уставилась на мальчишку. Гаденыш притворялся больным с синдромом Аспергера и старательно делал вид, что не смотрит на меня своими расфокусированными глазами, но я знала, что он все прекрасно видит. Он наслаждался происходящим с едва заметной улыбкой на лице.

Тогда я повалилась на землю.

И заплакала. Заревела навзрыд, во все горло, распластавшись на асфальте. Выплескивала всю имеющуюся во мне печаль, то и дело поглядывая на мальчишку.

На мгновение уголки губ Со Хёгу, что отлично имитировало отставание в развитии, дернулись, и я заревела еще громче. Ничего не говорила, лишь продолжала все громче выть.

Тут наконец прорвался едва сдерживаемый смех. Все обернулись на звук и по одному заохали.

В том месте, куда обратились взгляды присутствующих, прикрыв рот, стоял Со Хёгу и из последних сил держался, чтобы снова не засмеяться, – из глаз его даже слезы потекли.

Люди потрясенно глядели на мальчишку, пока он силился успокоиться. Когда его зрачки обрели фокус, Хёгу прокашлялся несколько раз, указал на меня пальцем и четко, вдумчиво произнес:

– Ужасно смешно, согласитесь?

Окутанные тревогой взгляды по очереди метались от меня к мальчишке.

Хёгу оглядел всех в недоумении и пожал плечами:

– Только мне смешно, что ли? Это же умора.

После этого он снова закряхтел в попытке сдержать рвущийся наружу смех. Люди стояли с каменными лицами, каждый не забывал вставить свое слово в общий гул. И чей-то возглас особенно встревожил мой слух.

– Боже, да чтоб его молнией сразило!

Я прервала свои завывания и резко выпрямилась. Люди отцепились от меня и постепенно расступились. Теперь я наконец-то смогла заговорить.

– Молния тебя точно не сразит.

Мальчишка склонил голову набок в недоумении.

– Потому что грозы обрушиваются на хороших людей.

Улыбка медленно сползла с лица Со Хёгу. Женщина, которую все звали директрисой, обхватила мальчишку за плечи и увела его внутрь. Хёгу развернулся без всякого стеснения, с улыбкой на лице. Остальные последовали примеру директрисы и разошлись каждый по своим делам. Вот так Со Хёгу абсолютно фривольно вернулся с защитниками в свою берлогу.

В конце концов я тоже засмеялась – прямо-таки черный юмор. В нашем мире насилие бывает и в подобной мягкой форме. Но почему же в мою сторону это так не работает?

Шрам на ладони неприятно заныл.

* * *

Я так и не сдалась.

После продажи унаследованного от родителей дома я жила на оставшиеся деньги, питаясь по минимуму и буквально влача жалкое существование. Все ждала, когда мальчишка пойдет в среднюю школу. В это время дети начинают добираться до школы самостоятельно, что давало мне шанс.

Долгое ожидание и предварительное расследование позволили мне отыскать Хёгу. Когда я увидела его издалека, мне показалось, что сердце вот-вот взорвется. Не от страха, тревоги или беспокойства, вовсе нет, а от предчувствия, что у меня наконец-то все получится.

Однако мальчишка никак не хотел показываться в безлюдных местах. Я несколько дней наблюдала за ним в компании армейского ножа с коротким, но широким лезвием, но так и не увидела возможности для нападения.

Неделю спустя, когда Хёгу вышел из минимаркета и завернул в какой-то переулок, я в кои-то веки ощутила всплеск жизни внутри себя и последовала за ним. Кровь забурлила, все чувства достигли пика, казалось, впервые за последнее время обе доли мозга активизировались на полную. Как только я очутилась в переулке, меня с двух сторон зажали два здоровенных мужика. Пока двое сотрудников полиции ловили меня с поличным и зачитывали мои права, мальчишка в школьной форме, наблюдавший за мной издалека, осел на пол и начал покатываться со смеху, хлопать в ладоши и тыкать в меня пальцем.

Я снова оказалась в тюрьме, получила четыре года. Где-то между делом мне пришло письмо: отправителем, естественно, значился Со Хёгу.

Состояло это письмо всего из пары предложений:

«Что ж ты все украдкой-то смотрела? Эх, а я-то думал: когда ты наконец набросишься? Чуть не помер со скуки».

Сам мир встал на защиту этого мальчишки. Потому что он тоже уродился человеком, потому что имеет человеческую форму, и теперь все остальные люди защищают его.

В тот же момент я решила, что обязательно покину это осточертевшее место. Вернее, осознала, что иного выбора у меня больше нет.

* * *

Меня нельзя было назвать примерной заключенной, более того, я чуть что лезла в драку. В конце концов я отсидела все четыре года и вышла на волю. Срок мой был настолько ужасным, что можно было только радоваться тому, что мне лишние пару лет сверху не накинули.

После освобождения я ездила по удаленным от цивилизации деревням, а потом и вовсе оказалась в Канаде – она-то и пришлась мне по душе. Причина, может, и дикая, но так у меня появилась возможность встретиться с тетей Минсо и дядей Ароном. Казалось, если я, пускай и случайно, встречусь с ними на этой огромной земле, то смогу набраться смелости. Однако в подобном виде и в столь плачевном состоянии показаться им на глаза я не могла.

И вот с того момента, как я покинула Корею, миновало десять лет. Пролетели они как один миг. Третий десяток я уже разменяла, пошел четвертый. В канадской глубинке не было других азиатов, кроме меня, но я работала на складе, где строить диалог не требовалось. Когда приходила домой, занималась спортом, колотила боксерскую грушу, читала, спала. Один белый парнишка с золотыми кудрями, на вид мой ровесник, правда, заговаривал со мной время от времени, но я отвечала ему лишь кивая или качая головой.

Пропускать занятия спортом было еще тяжелее. Если я решала передохнуть денек из-за болей в запястьях или коленях, стоило мне только взглянуть на свою рану на ладони, превратившуюся ныне в еще одну линию жизни, мне становилось тревожно без тренировок и я не могла уснуть. Каждый день я буквально чувствовала, как перегружаю суставы, но из-за неразрешенной душевной травмы даже при физическом комфорте я испытывала моральный дискомфорт.

Однажды, когда весна уже собиралась вступить в свои права, златовласый парнишка позвал меня выпить пива. Я ответила, что не пью алкоголь. Он заверил, что в таком случае вполне подойдет и кофе. На это я ничего не сказала. После работы парнишка молча последовал за мной.

Мы уселись друг напротив друга на террасе кофейни. Немного поболтали, но особого смысла эти разговоры не несли. Он называл и свое имя, но оно вылетело из головы. Парнишка сказал, что работает на складе уже третий год. А это означало, что он уже три года подряд присматривается ко мне.

Как бы то ни было, я ничего поделать в этой ситуации не могла. Даже в кофейню я пришла впервые за десять лет жизни в Канаде, так о чем речь?

Парнишка отошел в туалет, и когда источник разговоров испарился, вокруг воцарилась тишина. В канадской деревне было тихо и спокойно. По обеим сторонам узкой деревенской дороги возвышались все еще лысые коричневые деревья, обочина была усеяна зеленой травой, такой короткой, будто по ней прошлись машинкой. Несмотря на поздний час, небо не алело, а, наоборот, сияло ярко-голубым цветом. Здания вокруг были низкими, благодаря чему небо представлялось взору во всей красе. Даже просто постоять так и посмотреть по сторонам мне довелось впервые с переезда.

Я почувствовала, как кто-то подходит ко мне с другой стороны, но оборачиваться не стала, потому что прекрасно знала, кто это. Сейчас я впервые по полной наслаждалась видами Канады. Только теперь я по-настоящему ощутила, что оказалась не дома.

Сделав глубокий вдох, я повернула голову – мои глаза встретились с бездонными зрачками высокого черноволосого мужчины.

– Вот ты где, – сказал он, расплывшись в улыбке.

* * *

В конце концов я убила его.

Не знаю, правда, как именно. Просто так вышло. Он сам пришел ко мне, мы дрались с ним насмерть, и мне повезло чуть больше, чем ему: в конце схватки, на которую ушло полдня, я наконец смогла его прикончить.

Услышать о том, почему он меня искал, не вышло, но я и так знала, в чем дело. Ему не нужно было исключить угрозу в моем лице. Со Хёгу был вовсе не таким человеком. Он пришел ко мне просто потому, что это показалось ему возможностью для забавы. Сделать из меня последнюю жертву было сродни самому настоящему развлечению.

В тот день – наверное, впервые в жизни – я спала глубоким сном. Нос не закладывало, даже голова не болела. Все тело ныло, но я и без всякого обезболивающего умудрилась проспать целых двенадцать часов.

Я испытывала дикое желание сразу же вернуться обратно в Корею, но из-за отвратительного состояния моего тела это было попросту невозможно. На восстановление мне понадобилось около месяца. Сложнее всего во время оздоровительного затворничества было представлять, что я не дома. Когда мне показалось, что я способна более-менее передвигаться, я буквально притащила свое тело в Корею и по приезде тут же добровольно сдалась.

После этого все завертелось само собой. Расследование полностью опиралось на мое признание, хоть следователям и пришлось самим ехать в Канаду, чтобы подтвердить мой рассказ.

Люди, вопреки ожиданиям, проявили ко мне повышенный интерес. Многие захотели написать статью о том, что мне довелось пережить, – запросы на интервью лились рекой. Откопали подробности моей жизни, даже пообщались с теми, кто хоть сколько-нибудь был со мной связан, чтобы придать истории объема. Больше всего меня поразил запрос на интервью от какого-то то ли кинопродюсера, то ли режиссера, но я, естественно, его отклонила.

Так или иначе, я предстала перед судом и в результате долгого слушания получила семь лет тюрьмы. Мнение любителей чужих межличностных конфликтов и сочувствующих всем подряд слились воедино, что фактически сыграло мне на руку. Хотя тех, кто причислял меня к монстрам, безусловно, было еще больше. Но меня и это вполне устраивало, я была готова смириться с чем угодно. Ведь самое главное – мальчишка навсегда исчез из этого мира.

После судебного заседания один журналист поинтересовался, что я могу сказать по этому поводу, и я ответила ему:

– Для меня это была всего лишь игра с огнем, как в чвибуллори.

Люди вокруг освистали меня, отовсюду полились оскорбления.

А я лишь прибавила:

– Какое облегчение.

Как ни крути, это было облегчение. Самое что ни на есть облегчение. Я рада, что убила его. Ведь можно считать, что я спасла нескольких людей.

Вот так моя первая в жизни работа няней наконец завершилась.