Мое сознание мерцало, точно сломанный «Флэш». Я была бессильна. А если что и могла, то только держаться до самого конца, не навредив мальчишке. Если честно, я не знала точно, что это значит. Что я не смогу ему навредить или что попросту не стану этого делать.
Теперь, раз уж я приняла решение не трогать его, у меня больше не было возможности сбежать, поэтому мне осталось только опустить глаза в пол и смиренно ждать полицию – это лучший способ отстоять свою невиновность.
Мне было не просто больно, мне было невыносимо больно, но я лишь усмехнулась. Голову будто заполнила неизвестная мне субстанция. Картинка перед глазами была слишком яркой и светлой, словно кто-то отретушировал ее. Слегка мутные, но яркие цвета солнца, воды, крови. А вдалеке – глаза Со Хёгу.
Тело человека – удивительное творение. На пороге смерти оно не спасает тебя, но зато позволяет насладиться этим мгновением по полной. Как будто именно сейчас я действительно видела галлюцинации. На душе становилось все легче и легче. Не знаю, почему я до сих пор еще не мертва.
В этом состоянии время летело быстро. Интересно, почему этот гаденыш, Со Хёгу, не торопится прикончить меня? Не то чтобы я жажду умирать. Просто решила не убивать его.
Мальчишка делал вид, что меня не существует, и, стоя ко мне спиной, наблюдал за тем, как солнце вдалеке медленно клонится к закату. Оно тем временем меняло свой цвет с желтого на красный. Интересно, о чем же думает, глядя на солнце, этот чокнутый восьмилетний ребенок, что вырос под крылом таких же чокнутых родителей?
Силуэт Хёгу расплывался. Солнечный свет, напротив, становился только ярче. И тут мальчик обернулся. На лице его не отражалось ни единой эмоции, как и в первую нашу встречу. Не знаю, что у него на уме, возможно, он специально дожидался этого момента.
Как и ожидалось, мальчишка поднял с пола один из разбросанных карандашей и кинулся на меня. Угол зрения будто бы расширился, и я уловила все: и с силой сжимающие карандаш пальцы, и решительный взгляд, и остервенело несущиеся вперед ноги.
Когда он в конце концов набросился на меня, я направила остатки сил на то, чтобы оттолкнуть его. Я была настолько не в себе, что даже не видела, куда толкаю его и как. А когда обернулась, мальчик уже лежал на полу, дыхание его было слабым.
Этот силуэт. Маленький и хрупкий, такой же, как у Лиама.
Прямо сейчас было не важно, как его зовут. Для меня он был всего лишь маленьким живым существом, лежащим ничком на полу и хватающим ртом воздух. И вот образ Лиама внезапно снова наложился на реальность, отчего рассудок, еще недавно готовый угаснуть насовсем, вернулся ко мне. Окрашенное в серый окружение просветлело, как бывает, когда резко меняется погода. Не знаю, откуда взялись силы, но я придвинулась к Хёгу и перевернула его.
Карандаш торчал из ребер маленького тельца. Острый грифель слишком легко проткнул слабую детскую плоть.
Я обняла Хёгу и забормотала себе под нос, качая головой: «Что же делать? Тебе больно, я знаю. Наверняка очень больно. Нет, не обращай внимания на эту боль. Прости. С тобой все будет хорошо». Затем начала плакать и молиться сама не знаю кому. «Прошу, если вы спасете это маленькое существо, обещаю, что я со всем справлюсь, поэтому, пожалуйста, если вы меня слышите, помогите мне». В надежде, что хоть кто-нибудь услышит меня, я не своим голосом закричала:
– Мы на крыше! Быстрее, прошу!
Вскоре дверь с грохотом отворилась и внутрь ввалились полицейские. Хватаясь за остатки разума, я прошептала:
– Спасите его.
И на этом мои воспоминания обрываются.
В неожиданно поглотившей все вокруг темноте брела, оглядываясь по сторонам, очень похожая на меня девочка. На ней была летняя школьная форма, но при каждом выдохе из ее рта шел пар, как бывает в холодное время года. На ее руках и ногах не было ни единой царапины. Девочка села за письменный стол и начала заполнять семейный дневник наблюдений, порученный в школе. В графе «семья» она записала имена мамы и папы и уже собиралась указать имя Лиама в графе «младшие братья и сестры», но вовремя опомнилась, выдавив неловкую улыбку.
В детстве, когда произошла авария, папа назвал меня не только Бастером, но и Адамантом[32]. Сказал, что если я буду и дальше сохранять твердость духа, то смогу справиться с чем угодно, где бы ни оказалась. Тогда я не знала значения слова «адамант» и никак не могла понять, почему речь идет о духе, а не о теле.
Девочка продолжала тихо сидеть за столом. С ручкой в руках она еще раз внимательно проверила дневник наблюдений, после чего все-таки вывела имя Лиама чернилами – только не на бумаге, а на столе.
Я долгое время плескалась в океане воспоминаний, изучая все вокруг. А затем тьма задребезжала и рассеялась.
Очнулась я в больнице. Все тело было в пластырях, из него торчал уретральный катетер. Женщина, что уснула, сидя на стуле рядом со мной, резко подскочила от моих шуршаний. Она доложила по рации о том, что я очнулась, и в палату в считаные секунды прибежало несколько человек. Каждый из них показал мне свое полицейское удостоверение, больше похожее на игрушечное, и заверил, что мне не о чем беспокоиться.
Синяки, ссадины, порезы – каких только ран у меня не было. Коллектив специалистов, включая докторов и полицейских, оказался в целом неплохо осведомлен о том, что произошло. То и дело приходили люди и задавали мне вопросы, но детали о тех беседах в моей памяти не сохранились. Помню только, что вопросы мне задавали с осторожностью.
Сотрудница полиции, которая сидела у моей койки до тех пор, пока я не очнулась, рассказала, что сопровождала меня все время от места преступления до больницы. По ее словам, когда они оказались на крыше того дома, уже по одному моему виду поняли, что я не в себе. Они хотели поднять и увести меня, но я сопротивлялась, плакала как ребенок, кричала, что хочу к маме с папой. Сотрудница полиции отчитала меня с улыбкой за мое детское поведение. А еще заметила, что я без конца повторяла одно и то же имя, и даже записала его: после проверки выяснилось, что этим именем, очевидно, было «Лиам».
Женщина на секунду замялась, после чего начала разговор, который связала с «вопросом личного характера».
– Слушай, тот малыш на крыше… он ведь показался тебе странным?
Я намеренно не отвечала, только спокойно глядела на нее. Мы несколько раз успели моргнуть, прежде чем сотрудница полиции продолжила:
– Он… Едва он увидел, как ты плачешь, начал тут же тыкать в тебя пальцем и кричать: «Наконец-то она плачет!» И смеялся.
Я ненадолго погрузилась в свои мысли, а затем, будто вспомнив что-то, поинтересовалась:
– Как именно он смеялся?
Женщина попробовала вспомнить и ответила:
– Смеялся от души. Крайне радостно. Как новорожденный.
Следователь по делу поначалу угрожал, что возьмет меня под арест, но в результате решил, что делать этого не будет. Через неделю меня выписали из больницы, и когда я вышла на улицу, около входа толпились журналисты. Полицейских больше не было, вместо них вопросами меня стали заваливать новые люди; кто они – бандиты или следователи, – определить было невозможно. С тех пор и вопросы, и отношение людей ко мне стали грубыми, жестокими. Я несчетное количество раз приходила в тот дом, где велось бесконечно долгое расследование.
Я по сто раз повторяла одно и то же, но им было все мало. Кто знал, что следователей будет так много? Каждый раз я рассказывала одну и ту же историю разным людям – это бесконечно нервировало и раздражало. Эти многочисленные походы были лишь пустой тратой моего времени и денег.
В статьях говорилось, что, согласно первичной оценке полиции, я страдаю от психического заболевания. Было еще что-то про жестокость, а еще про моих родителей и Лиама – уж не знаю, откуда им об этом стало известно. Всех телепередач по теме я посмотреть не смогла, да и не хотела, однако для специального репортажа интервью взяли у полицейских, врачей, психиатра, профессора-психоаналитика, соседей и даже учителя из моей школы. Все эти люди по-разному оценивали обстоятельства в семье Со Хёгу.
Вот так и получилось, что это интервью состояло сплошь из чужих мнений – мне же и слова не дали вставить. Даже человек, представившийся учителем из моей школы, мало того что не был моим классным, так и вовсе оказался просто левым человеком с улицы. Естественно, если бы это была моя классная руководительница – говорю это, хорошо зная ее характер, – она бы с огромной вероятностью вмешивалась бы во все процессы от съемок до монтажа, обругивая съемочную группу на чем свет стоит.
Участок земли во дворе того дома оказался самым что ни на есть кладбищем. Там был закопан не только птенец, но и люди. На основе моих показаний полиция начала расследование, в результате чего обнаружилось два трупа.
Жертвы – шестидесятилетняя М. и сорокалетняя Т. – были убиты с разницей в три месяца. И только одна из них (та, что пострадала полгода назад) оказалась в списке пропавших без вести – и то ее включили туда только два месяца назад. Вот насколько обособленно жили эти люди.
Телефоны обеих были обнаружены в их собственных домах. Супруги специально выбрали в качестве жертв одиноких женщин, убили их, а затем на такси доехали до их дома и напоследок оставили там телефоны.
Мой телефон они также планировали подбросить к нам домой. Видимо, поэтому в процессе не стали вытаскивать из него сим-карту. Они не могли допустить, чтобы я навсегда перестала выходить на связь, оказавшись в их доме. Пользоваться общественным транспортом они не могли, поэтому нанимали водителя такси премиум-класса и расплачивались наличкой, по той же причине и мне заплатили не переводом на счет, а именно наличными. Да и деньги в конверте все равно вернулись бы к ним после моей смерти.
Наибольшие подозрения у полиции вызвал тот факт, что в столь богатом доме была куча разнообразных механизмов, но при этом ни одной камеры видеонаблюдения. Полицейские совершенно не могли понять, в чем дело, но я, кажется, догадываюсь. Этот дом – одна большая игрушка Со Хёгу, а значит, его родители специально не установили их, чтобы подарить ребенку больше острых ощущений и азарта. В этом вся причина. Однако сказать об этом я не решилась.
В результате все мои действия были признаны самообороной, и меня отпустили, назначив условный срок.
Долгое время я находилась в прострации и не знала, куда себя деть. И время, и мои чувства – все казалось мне иллюзией, спроецированной на возникший из бездонной темноты экран. Я ощущала, будто свободно парю в мире, где нет никого, кроме меня.
Люди объединялись в группы поддержки, где спорили и находили общий язык в комментариях. К счастью, мои личные данные практически не были слиты, возможно, стараниями моих друзей и классной руководительницы. Мне передали, что вне публичного поля мощную помощь оказали ребята-хулиганы, с которыми у меня был конфликт.
Между тем в обществе произошло еще несколько более резонансных событий, так что обо мне сразу же позабыли. Вскоре начался сезон дождей. Мне нравилось, что меня оставили в покое. Я натягивала на плечи рюкзак и гуляла под проливным дождем, не замечая, как пролетает время. Телефон я, естественно, восстановила и отключила. Дни проходили один за другим, пока я сидела дома в шумоподавляющих наушниках. Несколько раз, кажется, кто-то стучал в дверь, но я не обращала на это внимания. В такие моменты безразличие было верхом моих усилий.
Шел уже не знаю какой по счету день, в голове засела одна мысль, словно кто-то нашептывал ее мне.
Надо помыться.
Я зафиксировала лейку душа, не стала даже настраивать температуру – просто подставила голову под струю холодной воды, открыла рот и начала пить. Тщательно вымылась. Когда я вышла из ванной, на улице уже стемнело. По еще не высохшим волосам стекала вода. Резко захотелось есть.
Выйдя из дома, в зоне отдыха поблизости я обнаружила двух людей с зонтиками. Один из них сидел под своим скрючившись, и только по одной этой неправильной – в хорошем смысле – позе можно было узнать в нем владельца спортивного зала. Я даже прыснула от смеха. Напротив него, вытянувшись по струнке, стоял пастор.
Они пришли сюда не сговариваясь. Оба приходили по отдельности несколько раз и по чистой случайности именно сегодня твердо решили ждать до последнего.
– Говорят, случайность за случайностью создают реальность, – заметил пастор.
– Если что-то выдумано слишком хорошо, значит, это правда, – почти что одновременно с ним сказал владелец зала.
Пастор извинился передо мной. Я заверила, что в случившемся нет его вины. На что он ответил, что в этой ситуации виноваты все, кроме меня.
По словам владельца зала, у всех, кто пережил тяжелые события, свой собственный путь, но первый шаг для всех един – определиться с целью. А после они ушли без лишних слов. Так долго ждали меня, а встреча не заняла и пары минут.
Мне захотелось увидеть солнечный свет. Точнее сказать, мне хотелось увидеть само солнце. Мне нужно было сказать ему кое-что глаза в глаза. Казалось, если я предстану перед ним, то смогу отыскать ответы, которые приведут меня к тому, что я хочу и должна буду сделать. Хотя это скорее будет обращение к самой себе, как во время молитвы или занятий спортом.
Однако стоял сезон дождей, и солнце не показывалось. Я решила ждать. Я не знала, сколько времени мне потребуется, но была готова ждать так же, как меня ждали владелец и пастор.
Как вдруг – я не верила своим глазам – дождь прекратился, облака рассеялись и выглянуло солнце. Лучи залили все вокруг, подобно потокам воды. И я, пусть всего лишь на пару мгновений, направила на него свой беззащитный взгляд. Тогда солнце четко указало своим перстом на кого-то.
И этим человеком была я.
Когда облачная завеса полностью спала и солнце явило себя во всей красе, лучи его упали на меня, являя миру мою прежде сокрытую тень. И в этот момент я наконец осознала ее существование. Пока солнце не появилось, я даже не знала, что она у меня есть. И я вспомнила, как хныкала тогда на крыше. Молилась, сама не зная кому, сама не зная о чем, пообещала, что со всем справлюсь. Взглянув на солнце еще раз, я решила сдержать то единственное обещание.
Я решила отомстить.
Нетронутые деньги в шелковом конверте – цена моей жизни – пришлись очень кстати. Первым делом я восстановилась в университете, что помогло избежать исключения. Благодаря в том числе и правительственной стипендии мне удалось покрыть стоимость обучения в государственном вузе, а оставшаяся сумма пошла на ежедневные расходы.
Когда я разобралась с вопросами выживания, у меня появилась возможность двигаться дальше. Я поспрашивала вокруг и узнала, в каком приюте содержится Хёгу. Редкая фамилия[33] значительно облегчила поиски. Необходимость встречи с ним никак не выходила у меня из головы.
В приюте меня принять отказались. Запретили даже приближаться к нему. Сотрудники пытались заверить меня, что это не ради Хёгу, а ради меня самой.
Тогда я предложила им сделку.
– Вы, вероятно, уже в курсе, поскольку провели с ним какое-то время. Контролировать его невозможно, и все же я готова взять ответственность на себя.
Мое предложение вызвало противоречивые эмоции на лицах сотрудников приюта. В конце концов на старших хорошо подействовало имя моего университета, благодаря чему мне все же удалось их убедить. Они приняли меня и помогли встретиться с Хёгу.
Лицо мальчика по-прежнему ничего не выражало. Встретил он меня разочарованным вздохом.
– Боже, скука смертная, – такими словами он наградил меня в нашу первую за долгое время встречу.
Я догадывалась, почему ему было скучно. И у меня вырвался невольный смех.
– На этом все, конец? – спросил мальчик, прожигая меня взглядом.
– Нет, – покачала я головой.
Я приблизилась к нему еще на шаг, а он отскочил назад.
– Потребуется немало времени, – сказала я, полная решимости – даже лицо посерьезнело. Хёгу выпучил глаза в недоумении.
Я приходила почти каждый день и все время проводила подле него. Мальчишку это невероятно раздражало. Когда он спросил меня, за что я с ним так поступаю, ответ мой был следующим:
– Потому что ты чудовище.
У гаденыша в ответ одновременно вырвалось два звука: «пха» и «мда».
– Сейчас меня сдерживает только возраст, но вот через пару лет я наберусь сил, и что ты тогда делать собираешься?
Я не удостоила его ответом, а он продолжал болтать сам с собой:
– Сделаем вид, что я вообще тебя слушаю. Ты еще пожалеешь потом, когда получишь от меня по полной, так что не приходи больше. А если продолжишь, пеняй на себя. – Он опять звучал как типичный взрослый.
В данном случае мне потребовалась вся моя фантазия. Что мне делать, если по прошествии двух или трех лет мальчишка так и останется неисправимым психопатом? Как будет продвигаться его развитие? Нет уж, если я оставлю все как есть, исход очевиден. В лучшем случае, предположим, он вырастет таким же чудовищем, как тот урод, что убил Лиама; в худшем случае он наверняка превратит нашу страну в очередную нацистскую Германию или поднимет восстание.
И тут солнце, в свете которого мы смотрели друг на друга, засияло в моей голове.
– Что ж, тогда буду пенять.
Отныне я решила не искать причин для поступков мальчишки и не ждать от него никаких ответов. Вместо этого я решила просто верить. Я тоже буду стараться, поэтому однажды все точно будет хорошо. Именно этому я и решила довериться.
Одновременно с этим в уголке моей души тихонечко припряталось обещание: если состояние Хёгу не изменится, то я оборву все концы до того, как он станет сильнее.
В течение первого семестра после восстановления в университете почти все время после занятий я проводила в приюте. Воспитательницы были только рады избавиться от лишней головной боли. Директор был и вовсе на седьмом небе от счастья, ведь мне не нужно было платить зарплату. Мое пребывание там засчитывалась как волонтерская работа, что даже немного помогало мне со льготами на учебу.
Вот так, чередуя академические отпуска с восстановлениями, я за два года смогла завершить годичный курс. Когда же настал момент беспокоиться из-за оплаты учебы и текущих расходов, я договорилась о получении зарплаты в приюте. Нужный сертификат можно было получить после второго курса. Я подалась в очередное учебное заведение, а когда окончила второй курс, сразу же получила сертификат и стала работать по контракту.
Времени мне не хватало, и посвящать себя только учебному процессу у меня возможности тоже не было, поэтому приходилось один семестр учиться, второй – проводить в академе. Моей инвестицией закономерным образом стало образование. Образование Со Хёгу.
И начать я решила с еды. В мое отсутствие ничего нельзя было поделать, но до тех пор, пока Хёгу находился со мной, я заставляла его описывать вкус еды. Я не ждала от него абстрактных выражений в духе: «От этого блюда чувство, будто бежишь по полю» или: «Этот вкус способен разделить сам Атлантический океан» – вместо этого я побуждала его описывать ощущения конкретными словами. Несколько месяцев потребовалось на то, чтобы он научился различать вкусы: начали мы со сладкого, кислого, соленого, горького и острого, продолжили пикантным, постным, свежим, жирным.
Для мальчишки еда была лишь источником энергии, концепции наслаждения и досуга в ней он не видел. Мало того что он не поддавался контролю и абсолютно никого не слушал, у него даже базовые представления о жизни сильно отличались от таковых у других людей, поэтому времени понадобилось предостаточно, но я все равно не сдавалась и день за днем давала ему новые ориентиры. Каждый день по чуть-чуть, шаг за шагом проникала в его представления, будь то о спорте, учебе или вере.
И вот в один из дней, когда мы ели сахарную вату, Хёгу с безучастным видом заметил:
– Слышал, ощущение такое, будто облако ешь.
Мальчик добавил «или типа того» и пробурчал, что вата никак не может быть по вкусу как облако, потому что облака – субстанция без какого-либо вкуса. Следом он еще вставил пару слов о том, что люди описывают вкус до невозможности абсурдными и нереалистичными выражениями.
– Получается, людям нравятся столь детские вкусы.
Он по-философски задумчиво хмыкнул и откусил еще один кусочек. В тот момент его лицо выглядело очень довольным. В глазах читался интерес пусть и не к вкусу самой ваты, но к другим ее характеристикам.
– И не только вкусы. Если подумать, людям вообще все детское нравится.
На мои слова Хёгу нахмурился, совершенно не понимая, о чем я.
Параллельное изучение основ общества и общепринятой этики тоже давалось ему непросто. К примеру, при ответе на вопрос Хёгу, почему нельзя переходить дорогу на красный свет, подходящим аргументом оказалось то, что так он нарушит закон и ему придется платить штраф, а если будет нарушать это правило очень часто, то отправится в тюрьму, где будет жить взаперти. А еще лучше до него дошло, когда я сказала: «Если произойдет авария, то ты умрешь». По случайности Хёгу однажды попался постер фильма под названием «Переходите дорогу на красный». Он тогда спросил: «Разве ж можно в государстве, где трепетно относятся к законам, так фильм называть?» Ему было всего девять лет.
На вопросы о том, почему нельзя мучить людей, играть с ними в злые игры и контролировать, ответы вроде «Попробуй поставить себя на место этого человека», естественно, не работали. Слова «человеку будет плохо», наоборот, лишь провоцировали его. Потому что это всегда и было целью мальчишки. Легко было объяснить ему, что подобные действия поставят крест на его жизни в обществе и повлекут за собой наказание, поскольку являются нарушением определенных законов и предписаний. Что нельзя тыкать в людей острыми предметами, потому что иначе будешь наказан и окажешься заперт в тесном пространстве. Сложнее всего было учить его вести себя по-человечески.
С возвращением в начальную школу Хёгу начал проявлять признаки гениальности. Он, само собой, значительно превосходил сверстников в рисовании, а еще у него была феноменальная память. Однако он сильно отставал от других детей в областях, которые понять можно, только обратившись к чувствам. Мальчик на лету усваивал правила языка и различные математические формулы, но сколько ни читал он сказок, понять их не мог. Одноклассники дразнили его за то, что у него нет родителей или что он живет в приюте, и ладно если бы Хёгу в ответ просто забирал у них какой-нибудь ластик без разрешения – вместо этого он и глазом не моргнув вершил самую настоящую месть, например ломал все школьные принадлежности обидчика.
Мальчик не задевал и не толкал одноклассников, когда никто не видел. Подобное казалось Хёгу теперь лишь детской забавой, тем более что он уже успел выяснить, что повсюду развешаны камеры видеонаблюдения. Этот гаденыш ловко манипулировал детьми, встревал между ними, натравливал друг на друга или же, наоборот, помогал им сплотиться, подбивая нападать на старших. Последним же оставалось лишь беспомощно подвергаться этим нападкам. Чтобы предотвратить все это, нужно было убедить Хёгу в том, что иначе его могут выгнать из школы, а в других заведениях ужасно неудобные условия. Иными словами, мальчишку надо было не воспитывать, а прагматически убеждать.
Процесс шел медленно, но верно, по крайней мере, так казалось, пока не произошел один инцидент.
В приют попал новый мальчик: вместо приветствия он выплюнул трубочку от напитка в ближайшую клумбу – настолько он был невоспитан. Он был крупнее и полнее своих сверстников, поэтому было довольно трудно определить его возраст; к тому же из-за своей смуглой, похожей на змеиную чешую кожи от него прямо-таки веяло опасностью. Намеренно сморщивая свои глазки под тонкими бровями так, что они походили на семена клена, мальчик этот стремился продемонстрировать всем свое дурное поведение.
Когда новенький – в качестве предупреждения или чего-то в этом духе – плюнул Хёгу под ноги, забеспокоилась я вовсе не о своем подопечном, а о самом новеньком. Сказать по правде, я по одной только спине поняла, что Со Хёгу пришел в восторг. Он почти завилял несуществующим хвостиком, как пес, что нашел себе новую игрушку. Интуиция подсказывала, что, если оставить все как есть, тот салага может попросту распрощаться с жизнью.
Первые несколько дней обошлись без происшествий, но я все понимала. Едва Со Хёгу увидит новенького, он тут же претворит свой план в жизнь. Вот только разузнать сущность этого плана у меня не вышло. Когда я увидела, как новенький, запыхавшись, бежит к детской площадке, меня будто потянула невидимая сила, и я побежала за ним.
– Такой свинорылый мешок дерьма, как ты, сюда и забраться-то не сможет, да?
Как и ожидалось, на самой крыше детской горки стоял Со Хёгу, а новенький, купившийся на дешевую провокацию, крайне возбужденно карабкался наверх, намереваясь во что бы то ни стало добраться до него. Со Хёгу буквально зевал от скуки, демонстрируя, насколько легко и просто ему удалось все провернуть.
И тут я будто увидела будущее, в котором новенький летит вниз с высоты. В результате так и случилось. Толком не разглядела как: возможно, Со Хёгу пнул его или наступил ему на руки. Я же бросилась к новенькому, поймала его, и мы покатились кубарем. Приняв на себя тяжелый вес мальчика, я чувствовала, будто осталась теперь без рук и без ног. Убедившись, что он не пострадал, я подняла взгляд на Со Хёгу – лицо его выражало явное недовольство.
Новенький даже вздохнуть не мог, будто отключился с открытыми глазами. Я привела его в чувство: едва он задышал, тут же зарыдал во все горло. Сбежались воспитательницы. Тяжелую тушу новенького смогли поднять только вдвоем. Он вцепился ногами и руками в воспитательниц и, продолжая заливаться слезами, побрел в здание приюта.
С трудом опираясь на руки и ноги, я поднялась и сказала, будучи не в силах толком разогнуться:
– Сейчас я спасла не того мальчика, а тебя.
Хёгу медленно спустился вниз. Я же ощупала свое скрюченное тело. Ощущение было такое, будто на обоих плечах, руках, пояснице и лодыжках порвались связки. В полусогнутом положении мой взгляд находился на одном уровне со взглядом Хёгу.
Мальчик немного постоял, а затем, цокнув языком, спросил:
– И вот обязательно было так делать?
Да, так и есть: я спасла вовсе не новенького, а Со Хёгу. И причина была проста.
– Только так ты станешь человеком.
Хёгу немного помолчал, а затем закатил свои глазки цвета шоколада.
– Тот тип слишком легко ведется на детские подколы. У него был такой смешной вид, разве ж можно тут устоять?
Я усилием воли разогнулась и посмотрела на мальчика сверху вниз.
– Когда подкалываешь кого-то по-детски, сам становишься ребенком.
Хёгу хмыкнул протяжнее обычного и кивнул.
– Крепко ж тебе досталось.
Он уставился на меня, вытянув губы трубочкой. Я дотронулась пальцами до его волос. У меня дрожали и руки, и сердце, а мальчишка не шелохнулся, хоть на его лице и было написано недоумение. Я тихонько погладила его по отливающим блеском волосам. Он выпучил на меня свои глаза, но по-прежнему молчал.
От нескольких поглаживаний мое тело разболелось с новой силой. Некоторое время мне пришлось походить к ортопеду, зато Хёгу с тех пор больше новенького не трогал.
Однажды Хёгу засыпал меня вопросами о том, почему то или иное преступление считается преступлением и можно ли сделать так, чтобы не попасться. Вместо того чтобы ответить самой, я включила ему одну передачу.
В этой телепередаче профайлер – ее постоянный гость – рассказывал о различных преступлениях. Хёгу не мог глаз оторвать от телевизора, будто приклеился к нему. Он был поглощен просмотром, когда профайлер сказал: «На данный момент в мире нет возможности идеального преступления. Любого преступника в конце концов поймают. Поймают во что бы то ни стало». От этих слов у мальчика необычно заблестели глаза.
После этого он несколько дней не говорил ни слова.
О чем думал Хёгу в течение этих нескольких дней, проведенных в молчании? Что породило в его голове заявление о том, что идеальное преступление невозможно: отчаяние или пламя вызова? Еще до того, как узнать ответы на эти вопросы, я решила для себя, что буду наблюдать за мальчишкой до самого конца.
Я сама не заметила, как Хёгу стал моей повседневностью. Восстанавливалась ли я на учебе или, наоборот, уходила на перерыв, я всегда присматривала за ним. Если честно, я каждый день мучилась мыслями о том, что стараюсь впустую. Каждый день повторяла одно и то же, но никаких изменений, никаких результатов видно не было.
В день, когда я перешла на третий курс, мальчишка огорошил меня вопросом:
– Наверное, стоит тебя поблагодарить?
Я как раз куда-то уходила, поэтому застыла посреди дороги и уставилась на него. Хёгу перевел дыхание и продолжил:
– Ты ведь могла меня убить. Возможностей у тебя было полно.
Я не думала смешить его. Тем более не думала доводить его до слез. И ангела из него делать не хотела, как и не собиралась заставлять его жить праведной жизнью. Или учить его распознавать эмоции.
Верно, все это я делала ради мести. Я считала, что идеальной местью тем, кто меня ранил, будет помочь мальчику влиться в нашу обыденную жизнь. Мне хотелось дать им всем понять: таких людей, как мы, гораздо больше вас, чудовищ, и мы гораздо более влиятельны, чем вы.
Тем не менее мальчишка этот говорил теперь так, будто стал разбираться в эмоциях, что, конечно же, просто невозможно. Я была сильно обескуражена.
– Ты – моя месть, – сказала я невозмутимо, как и всегда. Скрывать от него мне было нечего. – Моя месть свершится, только если ты будешь жить.
Хёгу промолчал, только слегка, градусов на пятнадцать, склонил голову. «И что это значит?» – таков получался смысл этого жеста при переводе на язык самого мальчишки. Поразил меня и тот факт, что его вообще можно было интерпретировать.
– Я задумала отомстить тем, что ты будешь жить, и жить будешь правильно, вырастешь здоровым и телом, и душой, не будешь никому доставлять проблем, не будешь бездумно ранить других, станешь полезным для общества человеком.
Мальчик на мгновение задумался, затем кивнул.
– В этом есть смысл, – протянул он, оглянувшись назад, а затем снова посмотрел на меня. – Хотелось бы уточнить: ты же имеешь в виду месть моим родителям, да?
Чтобы ответить на этот вопрос, мне тоже требовалось подумать. Поразмыслив над ответом и решив, что теперь мальчик сможет меня понять, сказала следующее:
– Не только им. Но и им тоже.
Хёгу все так же по-философски хмыкнул и с сомнением кивнул.
Как и Лиам, Хёгу рос как на дрожжах. Крепкое строение тела он унаследовал от матери, глаза его были похожи на отцовские – такие же большие и темные. Брови, как и у матери, по форме напоминали чаек, а текстурой волос, слегка торчащих в стороны и потихоньку собиравшихся в завитки, он был похож на отца. От мамы ему достались длинные руки и ноги, от отца – острые черты лица. Черные глаза стали еще чернее – темнее, чем комната, в которой выключили свет.
Я не сдавалась и продолжала заботиться о нем. Хотя забота эта скорее напоминала опеку игроков в баскетболе. У сотрудников приюта глаза на лоб лезли. Мальчик день ото дня становился все больше, а говорил, напротив, все меньше и меньше. Он целыми днями читал книги, все чаще стал сидеть в одиночестве и размышлять, наблюдая вид за окном. Читал он в основном труды по гуманитарным наукам, чаще всего – по философии. Иногда названия прочитанных им книг откладывались у меня в памяти, и я тоже начинала читать, но они часто оказывались такими скучными, что я бросала чтение на середине.
Однажды он подошел ко мне и протянул книгу со словами:
– Мама с папой были неправы.
Тема разговора сама по себе была неожиданной, но протянутая книга поразила меня еще больше. «Управляй людьми» – книга, которую Со Помсу и Чин Игён написали в соавторстве. Удивило и то, что я абсолютно не подозревала о ее существовании.
– Способности людей невозможно оцифровать. Наш мир – не игра, люди – существа не плоские.
У мальчишки по-прежнему имелось свойство говорить легкомысленно, используя при этом выражения, понятные только ему самому. Я взяла книжку у него из рук и взглянула на обложку. Судя по многочисленным следам времени, достать ее было трудно.
– Я тоже так думаю.
– Поэтому можешь больше не приходить.
Я уставилась на него в недоумении. Хёгу уставился на меня в ответ – своими черными, глубокими, как бездна, глазами.
– Я имею в виду, что уже все понял. Люди – не пешки.
Не знаю, сколько ступеней он умудрился перепрыгнуть, но его слова значили, что отныне он больше не будет причинять вред людям и строить козни. Я решила избавить его от дальнейших расспросов, вместо этого протянув ладонь.
– Пожмем руки.
Мальчик скользнул взглядом по моей руке и отрезал:
– Не, все равно еще увидимся.
Затем он развернулся и ушел прочь.
По дороге домой мне было трудно справиться с нахлынувшими эмоциями. Все тело подрагивало, затылок полыхал огнем, а икры напряглись. Наверное, это и было то самое чувство свободы: казалось, будто я наконец расправилась с домашним заданием, которое висело на мне долгое время.
Следующие несколько лет мы с Хёгу не виделись. По слухам, он вышел из приюта и вернулся к себе, после чего стал активно участвовать в управлении компанией, унаследованной от родителей. Больше о нем я ничего не слышала. Отсутствие иных слухов я приняла за хороший знак. Время от времени, правда, сердце билось в груди от страха, что я случайно что-нибудь о нем услышу. И все же я всем сердцем верила в старую поговорку о том, что отсутствие новостей – уже хорошая новость.
Спустя девять лет после поступления в университет я наконец смогла выпуститься по двум специальностям сразу: основной стало социальное обеспечение, второй – право. Философию я посещала в качестве вольной слушательницы, потому что выбирать ее в качестве специальности показалось мне нецелесообразным. И выбор этот оказался правильным: я убедилась в том, что философия – абсолютно не моя стезя.
После долгих раздумий я все-таки поступила в магистратуру: параллельно с учебой я работала ассистентом профессора, поэтому время пролетело незаметно. Мой опыт наблюдения за Хёгу сильно помог мне с выбором темы. Название моей работы, как и ее содержание, было довольно провокационным – «Влияние психопатического воспитания на детей». Мое исследование также было опубликовано в научном журнале «Будущее детства», благодаря чему я смогла сравнительно быстро получить степень.
Хёгу к тому моменту уже юридически стал взрослым и сразу же занял должность покойных родителей. Его даже вызвали свидетелем обвинения по делу против политика, злоупотреблявшего властью во время предвыборной кампании. Точнее сказать, не вызвали, а он вызвался сам. Дело это широко отозвалось в обществе: все хвалили Хёгу за то, что он выступил защитником справедливости, называли его воплощением вчерашних школьников, ставших сотрудниками компаний, которых нынче еще двусмысленно именуют «новыми взрослыми»[34].
Во время судебного слушания Хёгу обвел людей взглядом, совершенно не понимая, почему они так на него реагируют, а когда шум в зале стих, начал свою речь так:
– Я психопат.
Зал взорвался от смеха. Словно это была крайне остроумная шутка.