1

В детстве я была самой настоящей ходячей катастрофой. Прыгала с качелей прямиком лицом в песочницу, ходила, шатаясь, по лестничным перилам, а потом при спуске срывалась с них и кубарем летела вниз, спрыгивала на ходу с каруселей, кидалась на огромных собак, влезала в драки с крупными мальчишками старше меня – в общем, без конца влипала в неприятности и при этом умудрялась не раниться по-настоящему.

Тело у меня крепкое, и энергии было хоть отбавляй. Я лазила по деревьям за всякими насекомыми и животными вроде бурундуков и кукушек и тащила их в дом. А потом, когда они в итоге сбегали (что происходило довольно часто), я всех на уши поднимала с поисками. Тогда мне было около шести-семи лет. С раннего детства, воспоминаний о котором уже не осталось, я вдоль и поперек излазила весь район, как настоящая пацанка, благодаря чему прославилась среди местных как «девчонка не робкого десятка» и время от времени слышала в свой адрес недоуменное: «Разве может девочка себя так вести?»

– Вот умора. И какой тогда должна быть девочка?

Папа ругал этих людей в ответ, мама же реагировала вполне спокойно. Я постоянно влипала в большие или маленькие передряги, но, даже если появлялась дома с ранами на теле, мама с папой лишь говорили: «Все нормально», обрабатывали ушибы мазью и забинтовывали их да пару раз по попе шлепали. В какой-то момент папа даже достал мне защиту на локти и колени, а потом и боксерские перчатки с грушей. Оглядываясь назад, я думаю, что они не были спокойны за меня, просто изо всех сил старались не выдать своего беспокойства.

Однажды, когда меня сбила машина, я тоже очень сильно испугалась. Но не потому, что сбила машина, а потому, что мама отреагировала совершенно несвойственным ей образом. Все произошло на двухполосном железнодорожном переезде возле нашего дома, когда я возвращалась домой из детского сада. Воспитательница подавала очень неоднозначные сигналы, без конца говорила то «идите», то «не идите», вот шестилетняя я и понеслась вперед на радостях. Но такси все же оказалось быстрее – и мое легкое тельце взмыло вверх.

Я распласталась на горячем асфальте, как на одеяле, а потом стала медленно подниматься – небо в этот момент было чистым, а мир вокруг тихим, никто ни единого слова не произнес. Мои друзья, учительница и водитель такси застыли как вкопанные. Все, кто присутствовал на месте происшествия, будто сломались, и только я казалась в полном порядке.

На самом деле больно мне не было, но учительница сгребла меня в охапку и побежала к нашему дому, что располагался в тридцати метрах от переезда. Мама в тот момент была со своими друзьями, и, едва завидев меня, все поняла, накинулась с объятиями и зарыдала, упав на колени. Она стиснула меня до боли, и, увидев, как она плачет, я и сама расплакалась. Мама тогда не была верующей, но с ее губ слетело: «Боже, спасибо тебе».

Не только мама, но и воспитательница, знакомые тетушки из района и даже водитель такси – все очень беспокоились о последствиях, поэтому меня насильно потащили в больницу, пусть я и кричала, что со мной все в порядке. До сих пор помню, что тогда сказал доктор после всех анализов:

– Это у нее врожденное. И выносливость ее, и рефлексы.

Он сказал, что я инстинктивно сгруппировалась при падении, благодаря чему не получила никаких повреждений, кроме разве что слегка ободранных локтей. Смысл его слов дошел до остальных только после того, как он заверил, что причин для беспокойства никаких нет.

– Я знал. Мою дочку ничем не сломить.

Еще и пары часов не прошло после аварии, я только-только пришла из больницы, а папа схватил меня, закружил в воздухе… и в конце концов получил по спине от мамы. А после самодовольно заявил, что я вся пошла в него. Сказал, что в Америке был человек по имени Бастер, в точности как я, и потом еще долгое время звал меня этим прозвищем[13], пока мама не сказала, что оно похоже на собачью кличку.

Не знаю, какое отношение это имело к произошедшему, но папа в тот день заявил, что настало время научить меня пускать настоящие фейерверки, и однажды вечером, когда солнце окончательно село за горизонт, взял меня с собой на улицу. В общем, папа стал первым жильцом из нашего многоквартирного дома, кто на общественном газоне устроил соревнование по чвибуллори[14].

2

Если подумать, я была прямо-таки королевой опозданий. До школы было пять минут пешком, но я добиралась до нее все полчаса. Каждый день дорога представлялась мне совершенно иной, поэтому я тратила много времени на то, чтобы изучить все вокруг. Трогала деревья, садилась посреди дороги и рассматривала цветы, иногда засохшие листья, а иногда и капельки воды, собравшиеся на них, смотрела на букашек, сидящих на травинках, и тех, что ползали глубоко в траве, на птиц, собак и кошек, а потом уже двигалась дальше.

После уроков я тоже не сразу шла домой. Вместо этого я наблюдала за детьми, а также за мамами и папами, что приходили за ними, пока во дворе не оставалось ни одного ребенка. До сих пор не знаю, зачем я это делала, и все же, глядя на них, у меня улучшалось настроение. Но это абсолютно не значило, что я завидовала этим детям или расстраивалась и грустила оттого, что мои собственные родители меня не забирали. Я сама сказала им, чтобы они не приходили за мной. Просто мне нравилось наблюдать. Вот и все.

Обычно я вела наблюдение, повиснув вверх тормашками на железных перилах, а когда спрыгивала вниз, прилившая к голове кровь снова разливалась по рукам и ногам, щекоча прохладой, – это чувство мне тоже очень нравилось. Были мальчики и девочки постарше, которые садились в желтый микроавтобус, что останавливался возле школы, и мне было их даже немного жаль.

Путь домой складывался аналогичным образом. Одна и та же дорога каждый день открывалась для меня вновь. В зависимости от погоды, сезона, небольшой разницы во времени и даже прохожих. Скучать мне было некогда. Каждое мгновение мне было так весело, что я даже не замечала, как добиралась домой.

Дома, неважно, были там мама с папой или нет, я читала книжки, в перерывах жевала что-нибудь, потом опять читала – в общем, отлично проводила время наедине с собой. Я перечитала все, что было в доме. В каждой книге, пускай даже непонятной или сложной, мне удавалось находить что-то интересное. Одни и те же слова каждый раз воспринимались по-разному: узнав, что будет дальше, я снова перечитывала то, что было выше, и впечатление от первого чтения кардинально менялось. Совсем как дорога от дома до школы и обратно.

Даже внезапный ливень не становился помехой. Пока множество родителей ждали своих чад, стоя возле школы с зонтиком в руках, я пробиралась между ними и бежала так, словно уклоняюсь от капель дождя. Я бродила по округе и наблюдала за лягушками, смотрела на бабочек, что прятались от дождя в листве, возвращала в землю червей, оказавшихся посреди дороги. А когда, промокнув до нитки, возвращалась домой, едва завидев лужу, тут же плюхалась в нее попой и подолгу играла в воде.

Мама с папой, как и в других семьях, тоже несколько раз приходили за мной с зонтиками. Но я успевала испариться еще до того, как родители появлялись у школы, поэтому каждый раз они лишь впустую тратили свое время. В итоге папа просто купил мне рюкзак с водонепроницаемым покрытием.

В один из таких дождливых дней я обнаружила лужу по колено глубиной и весело плескалась в ней, как и всегда. Услышав невнятное брюзжание, я обернулась – женщина в возрасте где-то между бабулей и тетушкой морщилась, глядя на меня.

– Ты почему все время в дождь одна тут слоняешься?

На женщине был розовый дождевик, и вела она себя так, будто разговаривала со своей маленькой собачкой в таком же дождевике, но слова эти точно предназначались для моих ушей.

Из-за дождя я не могла даже глаза поднять, хотя на тех, кто разговаривает подобным образом, в общем-то и смотреть совсем не хочется. Я старалась не обращать на нее внимания и продолжала плескаться в своей луже.

– Ты что, на дополнительные занятия совсем не ходишь?

Краем уха я все слышала, но специально не смотрела на нее и не отвечала ей, наслаждаясь своей игрой. Точнее, я изо всех сил пыталась игнорировать ее. Наконец женщина удалилась, цокнув языком, а мне стало скучно, и я пошла домой.

А еще я тогда твердо решила ни за что в жизни не ходить на дополнительные занятия.

3

По мере того как из-за низкого уровня безопасности одна за другой начали исчезать детские площадки с песочницами, площадки в нашем районе от входа до самой горки небрежно огородили лентой с надписью «Безопасность превыше всего», сделанной красными буквами. Мне было так жалко глядеть на обтянутые лентой лазалку и карусель – казалось, будто их взяли в заложники.

В конце концов рядом с домом не подверглась уничтожению всего одна площадка с песочницей: она находилась в пяти минутах ходьбы, что, конечно, было сравнимо с вечностью, но я все равно неслась туда на всех парах и радостно играла с песком, как и раньше бегая по округе. Я дурачилась, обещая родителям, что буду тщательно стряхивать с себя налипший во время игр песок, но проверяй не проверяй, а дома на полу все равно то и дело находились песчинки.

Я не могла понять, чем всем так нравятся плюшевые игрушки и лего, – наверное, потому, что гораздо больше любила воду и грязь. А еще, в отличие от своих сверстников, я никогда не мучила насекомых и животных. Сама не знаю почему. Может, потому, что я тогда еще не сформировалась? Или потому, что у меня не было четких внешних и внутренних границ?

Время от времени ночью мы всей семьей ходили гулять, и папа совал мне в руки карманный фонарик, который мы называли «Флэш»[15]. Он мне тоже очень нравился. Фонарик ярко освещал темноту ночной дороги, и однажды я даже начала желать, чтобы он смог достать до луны или звезд. После того как я узнала о концепции скорости света, я постоянно светила им в небо, но с функционалом «Флэша» так ничего и не добилась.

Мои сверстники просто фанатели от мультиков, а мне, если честно, было не особо интересно. Я по-прежнему считала, что вода и грязь гораздо более занимательны. Мультики по сравнению с водой, грязью и даже книгами были слишком идеальными, а еще от них нельзя было оторваться – обязательно необходимо смотреть до конца. Они не поддавались контролю: при просмотре тебя просто засасывало, и ты не мог ничего с этим сделать. Наверное, главная проблема в том, что их нельзя было остановить по собственному желанию.

А вот от книги можно было оторваться когда угодно. И от игр с водой. И от игр с землей.

4

Количество дополнительных занятий у моих одноклассников росло, и со стороны казалось, будто они находятся в вечной гонке со временем, ведь что странно: они даже в школе решали задания для репетиторов. А я все так же никуда дополнительно не ходила, даже шоу на английском не смотрела. Казалось, только у меня времени было в избытке.

Я стала реже бывать на детской площадке. Не знаю, просто стала больше проводить времени наедине с собой или с книгами. А книги я читала буквально везде и всюду. Изначально я специально пошла на детскую площадку и сдружилась с ребятами помладше, совсем малышами, собрала их вместе и стала читать им книжки. Если между ребятами случалась драка, я их разнимала; если приходил новенький, я помогала ему влиться в игру; если кто-то шкодил, я хорошенько его отчитывала. Но постепенно я сама стала реже там появляться, собиралось все больше незнакомых мне детей, и вскоре мне стало неуютно. С тех пор я начала просто проходить мимо.

А еще я перестала резвиться на улице в дождливые дни. Стала брать с собой зонт, поскольку больше не прельщало мочить книги. К тому же с водой играть можно было в общественной бане или, на худой конец, дома в ванной, что я и делала.

Наблюдать за детьми после школы я тоже прекратила. В какой-то момент это перестало вызывать во мне веселье. Хотя было бы правильнее сказать, что я веселье растеряла. В начальной школе мне нравилось то, как у детей разительно менялось лицо при виде родителей, а в средней – у всех детей, выходящих из школы, были абсолютно одинаковые угрюмые лица. Они постепенно превращались в людей, которые вынуждены таскаться в ненавистное им место.

В тот день я, как обычно, шла мимо детской площадки. Мой взгляд приковало существо, от которого отражался свет, я присмотрелась – это оказался человек. Мальчик, по всей видимости, только-только пошел в начальную школу; он был таким белым, что аж в глазах рябило, а волосы его буквально искрились золотом, отчего сияло и все его лицо. Я впервые увидела «белого» (кто бы мог подумать, что слово это будет настолько точным) человека и не могла оторвать от него глаз, как какая-то дикарка.

Я долгое время рассматривала его, сама того не замечая, как вдруг именно в этот момент мальчик повернул голову и наши взгляды встретились. Его зрачки даже не голубого, а замысловатого серо-зеленого цвета поглощали солнце и от этого светились еще ярче. Мальчик посмотрел на меня, а я была в таком восторге, что буквально утонула в его глазах.

Так мы какое-то время смотрели друг на друга. На деле не прошло и десяти секунд, но по ощущениям – несколько минут как не бывало. Потом я резко очнулась: осознав, что пялюсь на него слишком откровенно, и решив срочно предпринять что-нибудь, я закатила глаза, опустила нижнюю губу и повторила гримасу одного комедианта, которого как-то видела по телевизору. Мальчик тут же захихикал, и смех его напомнил шелест ветра в тростниковом поле.

Оказалось, что этот мальчик недавно переехал вместе с семьей в соседний дом. «Надо же, иностранцы и к нам забрались, – сказала я. – Волосы у него желтые, кожа – белоснежная, похож либо на ватную палочку, часть которой уже побывала в ухе, либо на пончик из клейкого риса с присыпкой, прожаренный лишь наполовину».

Услышав меня, папа поперхнулся водой. Мама тем временем похвалила мою остроумность, но предупредила, чтобы я не говорила так в присутствии людей. Папа заметил маме, что она когда-то вела себя так же, как и я, а мне – учащейся на третьем году средней школы – предложил, пока не поздно, организовать с мамой комедийный дуэт. Тут он как раз бросил взгляд на стикер на столе, весь исписанный пожеланиями для ночного перекуса, и, внимательно изучив меню, разразился диким хохотом. «Сразу видно, моя дочь!» – с довольным лицом заявил он, демонстрируя содержимое записки маме.

– Чухэ, расти скорее, чтобы выпить с папой винца.

Мама кивнула, выразив предположение, что во взрослом возрасте я с удовольствием буду пить вино.

5

Папа отлично умел свистеть. Иногда он даже выражал свои эмоции свистом, а не словами. Например, «ага» заменял на «фью!», а «нет» – на «фью-у?». Свистом он обозначал, нравится ему что-то или не нравится, им же выражал свои чувства, когда был подавлен или вымотан. Чтобы заявить о своем присутствии, он отбивал ритм ладонями и издавал особый звук.

Когда мама, папа и я делали что-то вместе, например складывали белье, ходили в ресторан или в магазин, папа постоянно напевал себе под нос и свистел. Я тоже начала повторять за ним с раннего детства и довольно неплохо научилась. На третьем году средней школы мне уже не было равных в свисте. Некоторые друзья даже завидовали мне. Нужно ведь всего лишь попробовать, что в этом такого?

В тот день я практиковалась в свисте, прямо как папа. Тогда по улице разносился особый запах, который бывает в ясную погоду и от которого становится хорошо на душе, а еще в тот день я увидела, как издеваются над светленьким малышом. Соседские дети резко выскочили и окружили его: с явной насмешкой стали показывать языки, корчить рожи и что-то кричать. Оказалось, что этого мальчика звали Лиам.

Тогда наши взгляды вновь столкнулись. Однако на этот раз его дымчатые, с вкраплениями зеленого и голубого глаза казались совершенно другими. Они растеряли весь свой блеск, словно покрылись пылью, потускнели, стали похожи на исцарапанный стеклянный шарик. Огонь в этом светленьком мальчике, что еще недавно хихикал в ответ на мою рожицу, потух. Окруженный насмешками других детей, он опустил глаза в пол. Совсем не так, как было, когда он увидел меня, а будто решил окончательно сдаться.

Кучка детей всячески показывала, что он чужой, дразнила его: мол, у него волосы желтые, кожа белая, глаза не того цвета, имя иностранное; называла чудовищем. В отличие от его, их лица и глаза горели ярким огнем. Они вращали своими глазками-бусинками без единой царапинки, высовывали свои алые язычки – в общем, веселились на полную.

Я тихонько приближалась к ним – в этот момент в голове крутилось множество мыслей, они плотно прилипли ко мне, как липнут от ветра листовки. Может, закричать? Или просто молча понаблюдать? Или обставить этих отборных негодяев, нанеся им внезапный удар? Я не могла просто пройти мимо. Как ни посмотри, это несправедливо. Ребенок потухает на глазах от всех этих мучений, пока сами мучители прямо-таки сияют.

Отодрав от себя эти липкие мысли одну за другой, среди множества решений я наконец выбрала одно – свист.

Фью – фью, фью-у – фью-у, фью-у – фью-у…

Сколько людей хотя бы раз в жизни видели, чтобы ученица средних классов застыла посреди улицы и изображала звук сирены? Шесть или семь детишек еще мгновение назад были полны энтузиазма, а теперь таращились на меня с застывшими лицами. На них наложился образ моих друзей из детского сада – они точно так же таращились на меня, когда произошла авария.

У меня отлично получилось перетянуть их внимание на себя. Поначалу кто-то даже пытался улыбаться, но прошло пять, десять, целых пятнадцать секунд, и их лица окаменели.

– Ты чего?.. – спросил один из знакомых мне мальчишек, сохраняя дистанцию.

Я перестала изображать сирену и оглядела всех ребят. Они стали потихоньку отходить назад. Пока они следили за реакцией друг друга, светленький мальчик по имени Лиам взглянул на меня.

– В нашем районе не место дискриминации, – с громким вздохом сказала я, глядя на детей сверху вниз. Они в ответ закатывали глаза, кривили рты, шевелили бровями. Не получив от них желаемого ответа, я повторила свою мысль еще раз:

– Говорю, нет у нас изгоев! Уяснили?!

Дети робко закивали. На некоторых лицах, конечно, так и читалось слово «нет», но спорить, к счастью, никто не стал. Еще бы, перед ними стоит человек в два раза выше и старше и с каменным лицом верещит, как сирена, – я наверняка казалась им страшной угрозой.

Лиам поднял голову и стал озираться своими круглыми глазами. Я бросила на детей еще один взгляд и громко хлопнула в ладоши.

– Что ж, аплодисменты! Добро пожаловать в наш район!

Поначалу хлопала только я, но затем раздалось еще несколько хлопков. В растерянности детишки начали повторять за мной. Аплодисменты становились громче, активнее. Даже Лиам стал хлопать в ладоши вместе со всеми. Я подтолкнула детишек, и каждый выкрикнул: «Добро пожаловать!» Стоило мне громко свистнуть, они тоже захотели повторить за мной, и пространство наполнилось самым разным свистом. Между тем ветер донес до меня похожий на шелест тростника смех Лиама.

Я пошла прочь, осыпая саму себя похвалами, а затем обернулась и прокричала им:

– Еще раз на таком поймаю – получите от меня, ясно?

Я не знала, что им еще сказать, лишь добавила: «Разозлюсь ужасно!» Дети дружно закивали. Лиам тоже кивнул – видимо, не понял, что я сказала.

С того дня я стала ближе к Лиаму. Ближе, чем к друзьям, которых украли у меня дополнительные занятия.

⁶

В тот день после долгой череды ясных дней ни с того ни с сего хлынул ливень.

Я с самого утра ворчала о том, как мне не нравится дождь, и тут мама спросила:

– Ты ведь раньше обожала его, разве нет?..

Правда? Да, точно. Мне нравился именно дождь или все-таки вода в целом? Но какая вообще между ними разница? В школе я, кажется, только об этом и думала.

С того дня путь от школы до дома стал ощущаться по-другому. Хотя ничего необычного в нем не было, кроме того, что люди прятались под зонтиками от дождя, а вода стекалась в лужи – и именно в этом в конце концов и обнаружилось принципиальное различие. В том, стекались капли дождя в лужи или нет.

Во время уроков я не отрываясь глядела в окно. Дождь лил все время, пока я не оказалась дома. Друзья с зонтиками шли на дополнительные занятия, я же возвращалась к себе. Я была очень благодарна родителям за подаренное мне время. В наличии времени из-за отсутствия дополнительных занятий тоже состояло принципиальное различие.

Я открыла ворота, как обычно громко сообщила о своем приходе, но тут приметила незнакомую мне обувь и отсутствие чужого зонта. Выходило, что незнакомцы пришли без зонта, то есть либо пришли до того, как полил дождь, либо промокли. Поскольку обувь была сухой, я предположила, что они жили с нами в одном доме или где-то по соседству. Я была в восторге от собственной наблюдательности и сообразительности.

К нам и правда пришли гости, и я узнала их сразу же, как увидела. Родители Лиама. Узнала я их, естественно, по цвету кожи. Его мама выглядела как кореянка, но все равно была очень сильно похожа на Лиама. Едва я взглянула на его отца, как тут же, сама того не ведая, выпалила: «Вау, жуть какой огромный! А кожа-то прям белоснежная!» Мама хорошенько шлепнула меня по спине, отчего папа только сильнее начал давиться смехом.

На лицах родителей Лиама сияла широкая улыбка. Будь я хоть щенком, все равно сразу бы поняла, что нравлюсь им. Настолько, как говорится, полный любви взгляд был обращен в мою сторону. Само собой, они мне тоже понравились с самого начала.

Двое тихонько подошли ближе и одновременно заключили меня в свои объятия. Я застыла и лишь переводила глаза с одного на другого. Я не знала, куда деть руки, поэтому они неуклюже болтались в воздухе. Между спинами я поймала взгляд своих родителей – они улыбались.

– Спасибо тебе. За то, что защитила нашего сына, – сказала мама Лиама, отстранившись от меня и крепко сжав мою руку.

Его отец сказал: «Сыпасиба!» – и оставил шесть звучных поцелуев на моих щеках. Позднее я выяснила, что это называется bisou[16] и что такое количество поцелуев – явление довольно редкое.

Они приехали из Канады, но у них были и корейские имена. Папа Лиама выбрал имя То Арон – настоящее имя я тоже спрашивала, но его не то что повторить, даже запомнить было невозможно. Маму Лиама звали Ко Минсо, она была кореянкой и выросла в этом районе.

Тетя Минсо училась в моей школе. И в начальной, и в средней, и даже в старшей, куда я с высокой вероятностью должна была скоро поступить. Она отлично, нет, еще лучше меня знала о дороге, по которой я ходила, и о природе, которой наслаждалась. Тетя Минсо уехала отсюда в девятнадцать и спустя более двадцати лет вернулась обратно; иными словами, она дольше отсутствовала, нежели жила здесь. И все же именно здесь прошло ее детство, она ходила по тем же улицам, что и я, и одно только это крепко нас связывало.

Она сказала, что всегда скучала по родине, в особенности по этому месту. Куда бы тетя Минсо ни следовала за родителями, она всегда с болью вспоминала о доме, и теперь, когда у нее появилась собственная семья, наконец смогла вернуться. Но то, какой ужас она испытала, увидев, как ее собственного сына дискриминируют, заставило ее пожалеть о своем решении… Убедив мужа и ребенка, тетя Минсо, полная надежд, наконец вернулась домой, но, как бы ни изменился мир со временем, люди остались все теми же: выходцы этого района, что так и не смогли избавиться от своей закостенелости, никак не хотели принимать семью иностранцев, пусть они и отсюда родом. Пока она рассказывала о том, что сама является местной, я лишь поражалась тому, насколько исказилось ее произношение за долгие годы жизни за границей.

Возвращение домой получилось совершенно не таким, каким мама Лиама себе его представляла. В итоге она начала ругать себя, а концепция родины для нее стала постепенно размываться. Как вдруг появилась я и решила все, как дядя с тетей сказали, «одним махом», потому они и пришли к нам домой, чтобы выразить свою благодарность. Тетя Минсо снова поблагодарила меня – в ее глазах по-прежнему мерцали сердечки.

– Отныне надо хорошенько присматривать за этим мальчиком, да? – спросила мама, крепко сжав мое плечо: ей было ужасно жаль тетю Минсо.

От того, как мама смотрела на меня, я еле сдерживалась, чтобы не надуть губы, и заявила:

– А все потому, что я увидела, что творят эти малолетки.

Мама сильно ущипнула меня за бок, а папа опять расхохотался. Тетя Минсо тоже рассмеялась, а потом перевела мои слова на французский пребывающему в недоумении мужу. Дядя Арон молча выслушал ее и вдруг разразился хохотом, напоминавшим крик огромной птицы из какого-нибудь фэнтезийного фильма. Он похлопал меня по спине, приговаривая: «Oui, oui»[17] – и нечто непонятное, что тетя Минсо перевела как: «И впрямь самая настоящая атаманша!»

Кстати, об объекте разговора – его здесь не было. Я спросила, куда он делся, и услышала совершенно неожиданный ответ:

– Пошел на дополнительные занятия.

Он на занятиях. Ученики средней школы на занятиях. Младшеклассники на занятиях. Теперь даже малыши-дошкольники, которым еще и семи нет, ходят на занятия.

– Зачем ему ходить на допы?

На этот раз мама не стала меня щипать, а папа – смеяться. Когда все затихли, тетя Минсо спокойным голосом объяснила, что они оба работают, а еще у них нет выбора, поскольку у тети какие-то особые планы.

– Как здорово, что у него появилась старшая сестра, с которой можно поиграть.

В мягкой улыбке тети проглядывалась печаль. В ситуации, когда любой выбор ведет к разочарованию, у того, кто в полной мере берет на себя ответственность за принятое решение, печаль будет таиться даже в простом вздохе.

– Да, еще бы, – вырвалось у меня под влиянием этой бледной улыбки.

И тут женщина вдруг оживилась. Дядя Арон осмотрел всех нас в попытке считать наши эмоции. Родители тоже вытаращили на меня глаза.

– Может, вместо дополнительных занятий… – растерянно начала я.

Тетя Минсо просияла. Дядя Арон тоже улыбнулся. Мама с папой покачали головами со словами: «Боже…»

Как только родители Лиама ушли домой, я повертела в руках упаковку канадских сладостей, которую они принесли нам в качестве подарка. Открыв пластиковую коробочку и избавившись от индивидуальной позолоченной обертки, я обнаружила угощение необычной формы – никогда такого не видела. Это было нечто очень напоминающее печенье, даже больше – самое настоящее блюдо: на нем был шоколад, при этом половинка была полностью залита карамелью, а еще, кажется, там был джем и даже орешки сверху. Я впервые пробовала десерт с таким замысловатым вкусом. Родители тоже были в восторге.

Папа потрепал меня по голове и произнес с серьезным видом:

– Не обязательно облекать в слова все, что приходит тебе в голову.

Я кивнула, хотя до конца так и не поняла, что он имел в виду. Вообще, когда разговариваешь с детьми, всегда обдумываешь свои слова по несколько раз, но не со взрослыми.

К тому моменту дождь наконец закончился.

⁷

Малышей со светлыми волосами на детской площадке стало больше. Видимо, в душе обидчики очень завидовали Лиаму. Боже, если завидуешь – так и скажи, зачем толпой собираться и мучить ребенка почем зря? Никак не пойму.

Мне нравилось проводить время с Лиамом. Я водила его на детскую площадку, где мы копались в песке, или на прогулку, во время которой бродили вместе с уличными собаками и изучали насекомых, а еще я читала ему книги. Лиам был очень смышленым ребенком, и его слова часто меня смешили; например, как-то он спросил: «Если есть азиаты, почему тогда нет бэзиатов?»

Тогда же я разузнала и о печеньях. Те, что дядя Арон и тетя Минсо принесли, когда впервые пришли к нам домой, продавались только в одном месте в Канаде – в их старом районе. Они рассказали, что печенья эти ежедневно своими руками выпекал очень старый кондитер и что Лиаму они тоже очень сильно запали в душу.

В один из дождливых дней Лиам сбивчиво упрашивал меня выйти на улицу, и я не смогла ему отказать: мы бросили зонтики и, в итоге промокшие насквозь, веселились под дождем. Вспоминая о тех временах, я удивлялась, насколько сильно этот мальчик напоминал солнечный лучик: «Вот оно, оказывается, где – солнце, спрятавшееся за тучей, – думала я тогда. – Интересно, а у меня во время игр было такое же выражение лица?»

Когда я вернулась домой, впервые за долгое время вымокшая насквозь, мама с папой, как и прежде, никак не отреагировали. «Ну и? Ты же все так же любишь дождь», – заметила мама. «Ты вся мокрая, так что ко мне не подходи», – подразнил папа. И я с разбегу прыгнула в папины объятия.

Я снова стала жить в ожидании дождливых дней.

* * *

В тот день я показывала Лиаму книжку с картинками. В ней был не просто нарисован крокодил: в центре страницы была проделана дырка, а в нее помещена пасть крокодила из ткани. Если засунуть в эту пасть пальцы, можно было открывать и закрывать ее, прямо как в кукольном театре.

«See you later, alligator. In a while, crocodile»[18]. Текст имел оригинальную просодию[19], свой ритм. Я находила эту особенность крайне занимательной и чувствовала, что в ней кроется преимущество английского языка.

Однако Лиам реагировал вяло. Наверное, ему было скучно. Поэтому я просунула руку в игрушку, раскрыла крокодилью пасть и укусила Лиама за бедро. Тот взвизгнул от смеха. С того момента он перестал слушать книгу даже вполуха, только на пасть и глядел. Мне пришлось по сто раз кусать его за разные части тела до тех пор, пока он не был полностью удовлетворен.

В один из дней, когда у Лиама была тренировка по тхэквондо, он заявил, что научит меня самообороне, но сам постоянно талдычил только одно: «Пасть крокодила, пасть крокодила», – я никак не могла понять, о чем речь. Он сказал, что нужно сконцентрировать всю силу в ладони и ударить в шею противника большим и указательным пальцами, после чего вытянул руку с криками: «Пасть крокодила!» Со временем этот прием вылетел из головы, но «пасть крокодила» я не забывала никогда.

Навыки Лиама в корейском языке стали быстро развиваться, как только я начала читать ему корейские сказки. С другой стороны, пока я читала ему сказки на английском, улучшался и мой английский. В школе я совершенно не понимала, как работают сочинительные союзы и возвратные местоимения, но благодаря детским книжкам с картинками они запомнились сами собой.

Лиам блеснул своими знаниями во время детского спектакля, на который мы однажды с ним ходили. В середине выступления злодей совершил кражу, затаился в очевидном месте и, метая свирепые взгляды, запугивал детей в зрительном зале, чтобы те сидели тихо. Он пугал их, что иначе разозлится, хотя все это было частью постановки. Затем появился главный герой и взволнованно обратился к детям: может, вы видели преступника?

Пока дети молча смотрели друг на друга, Лиам вдруг резко поднялся с места и четко произнес:

– Плахой диадя вон там! Плахой диадя!

За Лиамом подтянулись и остальные дети, и все указали на вора. Это тоже было частью задумки, поэтому спектакль благополучно продолжился. Я и представить себе не могла, что детские выступления могут быть настолько захватывающими.

В последнем акте труппа вышла на сцену, где под песни и танцы загадывала желания на падающие звезды, которыми был украшен зал. Я тоже вскочила со стула и, крепко схватив Лиама за руки, затанцевала с ним. Увидев, как мы танцуем, остальные в зале тоже стали танцевать – лица людей, объединенных одним местом и временем, сияли как никогда.

Даже оказавшись дома, я все продолжала щебетать о случившемся, и мама заметила, что я тоже самой первой всех сдавала. Папа молча кивнул в знак согласия.

8

Вживую я увидела падающие звезды также вместе с Лиамом. В новостях раздули из мухи слона, но время определили очень расплывчато, что мне, будущей старшекласснице, никак не мешало, но вот Лиаму совершенно не подходило: непонятно было, то ли ему ложиться спать, а потом вставать среди ночи, то ли дожидаться, то ли вообще не идти. Мальчик закатил истерику, настаивая, что хочет пойти, не спал, терпел и ждал звонка будильника, который мы поставили на всякий случай.

В конце концов я взяла его, сонно потирающего глаза, с собой на безлюдную гору, где мы сели ждать метеоритный дождь. Лиам клевал носом, но все равно терпел, сказав, что во что бы то ни стало хочет увидеть звезды. Папин «Флэш» сломался и без конца мигал.

Падающие звезды совсем ненадолго озарили маленький кусочек чернильно-черного неба и исчезли. Каждая представляла собой всего один-единственный сантиметр света – что-то вроде «фью-у-у» на языке свиста. Неужели люди из-за этого столько шума навели? Мне так хотелось посмотреть, а в итоге только зря ребенка притащила. Я с сожалением взглянула на Лиама – а его глаза вдруг сами превратились в звезды. Он смотрел на небо, в зрачках мерцали огоньки.

Лиам долгое время не мог оторвать взгляд от неба. А я не могла оторвать взгляд от него. Так мы и сидели, пока мальчик не обернулся ко мне.

Наши глаза встретились. Любой свой вопрос Лиам начинал со слов: «А ты?..», а ответы у него всегда были в духе «хочу хрустики» или «хочу на площадку». Вот и в этот раз вопрос его звучал похоже:

– А ты загадала желание?

О желании целенаправленно я, конечно, не думала, но мне не хотелось разочаровывать ребенка, поэтому пришлось придумать ответ на ходу.

– Я загадала, чтобы мы все вместе жили долго-долго и были здоровыми.

– Хм-м… – задумчиво протянул Лиам, затем улыбнулся про себя и покачался из стороны в сторону, будто от смущения.

Мне показалось, что он ждет встречного вопроса, поэтому я спросила:

– А ты, Лиам, что загадал?

Тогда мальчик с различными ахами и охами уткнулся носом мне в грудь.

– И что это значит? – шутливо спросила я. После очередного вопроса он со смехом резко вскинул голову.

– Жениться! На тебе! – выпалил он без зазрения совести, глядя мне прямо в глаза.

Я громко расхохоталась. А хихиканье Лиама все также напоминало шелест бамбука.

⁹

Время шло, Лиам рос как на дрожжах. Только отвернешься – прибавлял сантиметр в росте, через несколько дней – еще один сантиметр, и так стал выше на целую ладонь. День ото дня черточки на разноцветной шкале роста, нарисованной на столбе, что располагался в центре детской площадки, становились все дальше и дальше друг от друга. Еще недавно похожий на ватную палочку мальчик стал превращаться в самую настоящую шпалу. Между тем мы с Лиамом разделили на двоих последнее оставшееся печенье ручной работы и пообещали, что, когда вырастем, поедем в Канаду и купим новую упаковку.

Как и планировалось, я поступила в нашу районную старшую школу. Теперь нас с тетей Минсо связывали все три школы. Между нами и до этого хватало близости, но с появлением новой ниточки связь стала еще крепче. В честь поступления тетя Минсо и дядя Арон подарили мне кроссовки.

Мама с папой в унисон запричитали:

– Мы знали, что этот день настанет, но не так же скоро!

Печаль или восторг были заложены в этой фразе – не ясно.

Лиам же пошел в начальную школу. Вырасти-то вырос, но был слишком послушным и наивным, поэтому я беспокоилась, что коммуникативные навыки у него будут хуже, чем при переезде, и что его опять будут доставать. Однако взглянув на реальное положение дел, я заметила, что каким-то образом он стал популярным. Мне показалось, что Лиам получал от этого удовольствие. Еще совсем недавно он загадывал на падающие звезды, чтобы мы поженились, но стоило только в школу пойти, как его сердцем тут же завладела красивая одноклассница. Это случилось так быстро, что я даже опешила.

В отличие от жизни Лиама, жизнь в старших классах с самого начала была не сахар. Давление учебы и атмосфера в школе совершенно переменились: воздух будто сгустился, дышать стало труднее; за время коротких каникул мои школьные друзья резко превратились в пугающе серьезных взрослых.

Тем временем последняя оставшаяся детская площадка с песочницей тоже оказалась в плену ленты с надписью «Не подходить». Вот только до этого надпись гласила: «Безопасность превыше всего»…

10

Когда я перешла во второй класс старшей школы, мы стали реже видеться с Лиамом. Детскую площадку снесли, к тому же у меня были вечерние самостоятельные занятия[20].

В прошлом году занятия эти действительно были «самостоятельными». Я, естественно, прогуливала их и шла домой, где либо играла с Лиамом, либо читала. Но во втором классе ВСЗ стали обязательными, даже принудительными. Непонятно только, почему их называют ВСЗ: раз уж это вечерние принудительные занятия, то и называться они должны соответствующе – ВПЗ.

Даже для пропуска по уважительным причинам, к которым, например, причислялось участие в мероприятиях, посвященных искусству или спорту, а также официальные дополнительные занятия, требовалось либо письменное подтверждение, либо личное разрешение родителей, так что необходимость присматривать за соседским мальчиком для них и выеденного яйца не стоила. Особых причин пропускать занятия у меня не было, поэтому в результате я уходила из дома в семь утра, а возвращалась только к десяти вечера.

Проблема в том, что спустя какое-то время у меня начала улучшаться успеваемость. Мои родители склонялись к тому, что это заслуга ненавистных мне ВПЗ. И в глубине души я даже была согласна с тем, что настало подходящее время для строгого контроля. Словно я становилась взрослой.

Тем не менее невозможность видеться с Лиамом очень меня расстраивала. Поскольку оба его родителя были сильно заняты, мальчику снова пришлось ходить на дополнительные занятия, и он очень по мне тосковал. Я тоже тосковала по нашим с ним играм.

Каждый день, проведенный с Лиамом, позволял мне своими глазами наблюдать за изменениями: например, когда он произносил слово, которое еще вчера даже написать не мог, или делал что-то, что у него еще вчера не получалось. Чем больше он умел, тем больше я предвкушала следующий день. Но с тех пор, как я пошла во второй класс, начала ходить на ВПЗ и мы перестали часто видеться, я каждую нашу встречу поражалась резким переменам. Когда он в одно мгновение взбирался на самую высокую точку новенькой детской площадки с уретановым покрытием, а потом прыгал оттуда как ни вчем не бывало, это одновременно тревожило и поражало. При взгляде на него я думала: «Когда он успел так вырасти?» Я чувствовала облегчение оттого, что он может хорошо расти и один, без меня, и с удовольствием поддерживала его в этом, но вместе с тем, если честно, мне было самую малость обидно. С другой стороны, он тогда хвастался тем, что поймал несколько мокриц в свой пенал в виде робота. «Ему еще далеко до взросления», – с облегчением подумала я.

11

В нашем доме не было установленных границ; это касалось и домашних дел. Если папа мыл посуду, мама сортировала мусор и пищевые отходы, но могло быть и наоборот.

В тот день гремел гром и лило как из ведра, а я мыла посуду. Мама с папой тем временем взяли по пакету рассортированного мусора и собрались выходить на улицу. Я спросила у них, обязательно ли идти в такой дождь, но родители отмахнулись: летом, мол, плодовые мушки множатся с невероятной скоростью – и рука об руку вышли из дома.

Долгое время они не возвращались.

Я тогда была совсем не готова…

…к тому, что они так никогда и не вернутся.

Первые в моей жизни похороны были похоронами моих родителей. В первый день я не могла вообще ничего. Только смотрела пустыми глазами на их фотографии. Краем глаза что-то видела, краем уха что-то слышала, но до моего сознания все это не доходило. Люди приходили и уходили, но я никого не замечала. Я не знала, что мне делать, да и не была на что-либо способна. Ничего не ела, ничего не пила. Чувствовала, что не сплю, но происходящее все равно казалось сном.

На второй день хлынули слезы. Я плакала, успокаивалась, снова плакала, снова успокаивалась – и так по кругу. Ко мне подходили люди, утешали меня. И наконец я начала их замечать. Большинство из них мне были незнакомы, но они знали меня. Видимо, мама с папой часто хвалили меня перед другими.

Я и представить не могла, что придут и многие мои одноклассники. Но едва увидев их в реальности, я тут же снова разрыдалась. Они не знали, как быть. От слез я не могла выдать ничего хоть сколько-нибудь членораздельного, но они вместе с классной руководительницей по очереди выразили мне соболезнования, хотя в обыденной жизни мы с ними не были так уж близки.

На третий день я выплакала все слезы, что скопились внутри. Во время кремации мамы и папы мне казалось, будто вместе с ними сжигают и мое сердце. Внутри у меня все разрывалось от чувства вины: тела и так уже были обуглены дочерна, а их заставили страдать еще и от жара. Когда-то я любила воду и землю, но теперь молнии для меня стали воплощением ненависти, а огонь – воплощением горя. Доктор долго сомневался, но все же осторожно заверил меня, что мама с папой не почувствовали боли, и это пусть и немного, но все же утешило меня.

От погребальных урн исходило тепло. Я обняла их: такая же температура была у родителей, и я просто не смогла сдержаться. Долгое время я сидела на полу и молилась, чтобы хотя бы их тепло сохранилось навечно.

Ко мне подошли несколько взрослых и стали говорить со мной. Одна из них представилась мне женой троюродного дяди, сказала, что хочет быть моим опекуном, и пообещала разобраться с денежными вопросами. Потом пришел некто, назвавшийся моим двоюродным дядей, стал на повышенных тонах доказывать, что подобные дела нужно поручать самым близким родственникам; в разговор вмешивалось все больше людей, и он резко перерос в конфликт. Я тихонечко вырвалась из этой суматохи, и всем было плевать: никто даже не заметил, что я ушла. Они были слишком поглощены своей перепалкой.

По возвращении домой я еще долго сидела наедине с урнами в объятиях. Тепло по-прежнему сохранялось, и я думала, что если буду прижимать их прах к себе, то боль в груди немного поутихнет. Я сидела в таком положении очень долго, но, испугавшись внезапной мысли о том, что могу не выдержать, уснуть и опрокинуть их урны, решила, что лучше вместо них возьму мамину и папину подушки. Я сжала их в своих объятиях, зарывшись в них носом, и почувствовала себя немного лучше.

Многие люди становятся жертвами по воле случая, а не по чьей-либо вине. Если бы существовал тот, на кого можно направить всю свою обиду, облегчило бы это мою скорбь? Если бы посуду мыла не я, разве маме с папой пришлось бы выходить на улицу? Если бы было кого винить, сменилась бы моя скорбь гневом? Это не внесло бы кардинальных изменений, и все же от осознания, что в их смерти никто не виноват, мне было гораздо больнее.

Классная руководительница с самого первого дня была рядом и поддерживала меня, пока я не знала, куда себя деть. Она спокойно разобралась с моими обязанностями, тем самым дав мне возможность скорбеть столько, сколько нужно. Когда похоронный процесс завершился и я крепко обняла ее, она с обыденным выражением лица молча похлопала меня по спине.

Лиам тоже постоянно был рядом. Он наотрез отказывался идти домой, вцепился в мою ногу и никак не хотел отпускать. Этот маленький мальчик не отходил от меня ни на шаг, и только когда он уснул, наплакавшись вместе со мной, дядя Арон наконец смог водрузить его на спину и уйти домой. Позже я узнала, что, проснувшись, Лиам был жутко зол оттого, что ему пришлось оставить меня одну.

На душе стало легче при мысли об этих людях, которым я была благодарна. Казалось, у меня наконец получится немного поспать. Впервые за долгое время.

12

И вот я стала сиротой. Я осознала это, только когда после похорон оказалась одна среди тишины нашего дома. Слезы потекли сами собой.

Наверное, именно с тех пор у меня появилась эта привычка трясти головой. Поначалу я так делала, когда вспоминала о маме с папой. Иначе слезы тут же подступали к глазам и катились по щекам, как бы я ни сдерживалась. А стоило пролиться одной слезинке, и остановить их было невозможно.

Демонстрировать свои слезы мне не хотелось. Особенно учитывая, что я целый день проводила в школе. Поэтому каждый раз я мотала головой. Так и родилась новая привычка.

К счастью, благодаря наследству родителей мне было где спать. Проблема же заключалась в бытовых расходах. Тогда я впервые осознала, сколько у людей уходит денег даже на то, чтобы просто дышать. В родительской тени было так удобно. Узнай я обо всем этом раньше, могла бы ведь дать им гораздо больше, так почему же мы ощущаем благодарность, когда уже слишком поздно?

Когда обнародовали записи с камер, запечатлевшие случившееся, все внимание было приковано ко мне. Часть пожертвований мне передала школа. Присылали также и все необходимое: рис, лапшу, туалетную бумагу, зубную пасту.

И это стало проблемой.

Ко мне пришли люди, назвавшиеся сотрудниками районного управления. Это были две приятные на вид женщины средних лет, которые свалилилсь как снег на голову, чтобы забрать меня. Они без конца говорили, что хотят помочь, и пытались увести куда-то.

– Куда вы меня ведете?

Когда я задала этот вопрос первый раз, они промолчали, а когда спросила еще, они ответили, что нам нужно в районное управление, что уже все решено и меня в любом случае отправят в детский дом.

Я не хотела никуда идти. Работницы заявили, что их затопили жалобами и они ничего не могут сделать, просили войти в их положение, уверяли, что нужно сначала подать необходимые документы и разузнать обо всем, а для этого я должна была пойти с ними. Говорили, мол, потом все равно сможешь выйти, поэтому пойдем с нами – это все, что от тебя требуется. Я пыталась узнать, кто именно подал эту жалобу, но они как заведенные твердили, что не могут разглашать личные данные заявителя. Мир взрослых ужасно подлый. Они узнали, где я живу, и заявились сюда как ни в чем не бывало, а я даже не могла узнать, с кем имею дело.

Жалобы гласили: «Как можно оставлять несовершеннолетнего ребенка одного?» Это касалось меня напрямую, но моя судьба почему-то оказалась в руках совершенно незнакомых мне людей. Женщины все так же просили отнестись к ним с пониманием. А я, естественно, не могла понять. Я даже не понимала, что именно я должна была понять.

– Что вы себе позволяете в чужом доме, да еще и с ребенком?

За моей спиной раздался низкий твердый голос – он принадлежал тете Минсо. Я впервые видела, чтобы ее глаза были настолько широко распахнуты. За руку ее держал Лиам, с криком «Чухэ!» он подбежал ко мне и крепко обнял. Тетя Минсо тем временем обвела глазами собравшихся, оценивая ситуацию, и сказала:

– Эта девочка живет с нами.

Женщины-работницы застыли в недоумении, а тетя Минсо без промедления схватила меня за руку и отвела в соседний дом. Она вышла наружу, держа меня за руку так, будто ничего не случилось: не спеша, не впопыхах, но и без лишних промедлений, то есть абсолютно обыденно.

Как только дверь за нами закрылась, мама Лиама шумно выдохнула, обхватила ладонями мое лицо и спешно поинтересовалась, в порядке ли я, – казалось, она вот-вот заплачет. Я кивнула, и несколько слезинок предательски скатилось по моему лицу. Лиам глядел на нас обоих, и в глазах его плясали искры.

13

«Гостей» прибавилось. Двоюродные дяди и тети, троюродные дяди и тети, женщины и мужчины из различных органов по очереди заявлялись к нам домой. Им мало было просто звонить в дверь, они в нее ломились. Эти люди пересекались друг с другом, беседовали о чем-то, в том числе и на повышенных тонах. И пока «гости» топтались снаружи, я сидела внутри, сжимая в объятиях урны с прахом. Когда они наконец уходили, наступала долгожданная тишина, и в такие моменты я чувствовала себя в безопасности.

Беззаботной и радостной жизни пришел конец. Я думала лишь о том, как обернуть время вспять. Сидела, глядя в пустоту и целый день предаваясь иллюзиям. Друзья постепенно перестали связываться со мной, учителям тоже стало все равно, чем я занимаюсь. Не злились, даже если я приходила без домашнего задания или необходимых для занятий материалов. Я весь день лежала на парте – так было проще всем.

Причина, по которой я все еще ходила в школу, была проста. Там можно было избежать встречи с «гостями». Они, правда, заявлялись и в школу, но им каждый раз преграждали путь охранник и учителя. Я насмотрелась на это достаточно, чтобы в любом прохожем на улице или слоняющемся на парковке человеке видеть очередного «гостя».

После школы у меня не было особого выбора. Каждый раз моим убежищем становился дом Лиама. Когда приходили госслужащие, когда заявлялись родственники седьмого колена, я постоянно пряталась там. Прятаться приходилось все чаще, и в конце концов это стало нормой.

Пока я скрывалась от пришедших поглазеть на меня, наступал голод, и тогда мы ели вместе с Лиамом. Когда он ныл, что хочет лапши, мы варили ее и потом дремали, а иногда засыпали вместе, когда я читала ему книжки. Так прошло несколько дней – и вот я уже стала почти что частью их семьи.

Лиам впитывал информацию как губка. Запоминал все, что видел или слышал. Чем больше пространства и времени мы с ним делили, тем больше он повторял за мной. Я ложилась – он ложился, я сидела в оцепенении – и он сидел. Когда я погружалась в свою скорбь, Лиам тоже скорбел, хотя повода для скорби у него не было.

14

Спустя полтора месяца после похорон я увидела маму с папой во сне. Они ненадолго проникли в мой дневной сон, подарив мне тоску и тепло. А еще позволили мне кое-что осознать. Родители бы поняли мою горечь, однако хотели бы, чтобы я как можно скорее оправилась и зажила нормальной жизнью.

Медленно открыв мокрые от слез глаза, я обнаружила спящего рядом Лиама. Я погладила его волосы, и он тоже разлепил глаза. Некоторое время мы сидели молча.

Лиам помолчал вслед за мной, а потом задал мне вопрос с намеком:

– Что значит «жить по чести»?

Смысл этих слов объяснить было невозможно. В других языках, наверное, у этой фразы совсем другой смысл. Но я все же нашла ответ:

– В корейском языке это значит жить, уважая собственное достоинство.

Мне стало стыдно от своих же слов.

Я стыдилась того, что жила все это время в апатии, оправдываясь горем. Я отнимала свое собственное время, оскорбляла собственное эго. Но, что важнее, Лиам перенимал и эту часть меня.

Поэтому я решила больше не стыдиться. Решила, что пора перестать упиваться горем; решила стать той, с кого Лиам будет брать пример. Когда я читала книгу – читал и Лиам. Когда я делала домашнее задание – занимался и Лиам. Я даже стала ради него смотреть мультфильмы на английском языке, потому что он постепенно начал забывать родной язык.

Одним из моих ежедневных занятий стала ревизия школьной коробки с подержанными вещами. В выброшенных пособиях и задачниках все было исписано решениями и ответами, но это даже сыграло мне на руку. Достаточно открыть подобранную книгу, чтобы понять, хорошо учится ее бывший владелец или плохо, выйдет ли из него что-то в будущем или нет.

Я начала с материалов первого года старшей школы, и мне понадобилось не так много времени, чтобы догнать программу второго семестра второго года. Очень пригодилась и моя привычка читать. Мое детское развлечение – придумывать вопросы и ответы на них во время игр с землей и песком – переросло в привычку копаться в теме до мельчайших деталей. Во время решения заданий с выбором ответа я прикрывала рукой данные варианты и могла думать над ответом по десять, а то и по тридцать минут. Благодаря привычке копать глубже я смогла за счет математики изучить физику с химией, а за счет истории Кореи понять географию, этику, общество и культуру.

Когда моя концентрация ослабевала или мне хотелось отвлечься на что-нибудь другое, я тут же вспоминала маму с папой. Представляла, будто они наблюдают за мной, и начинала бормотать вслух, постепенно снова вовлекаясь в учебу. Они помогали мне даже после того, как покинули этот мир.

Все дети вокруг по-разному меня воспринимали. Близкие знакомые полушутливым тоном интересовались, не сошла ли я с ума, а те, с кем я не общалась, говорили, что я и в самом деле сошла с ума от психологического шока. Кроме того, большинство ребят верили, что это продлится недолго. Так или иначе, в учебу я погрузилась с головой.

Классная руководительница помогла мне со многими формальностями: от проведения похорон до подачи уведомления о смерти и распоряжения мелким и крупным наследством. Она по-прежнему держалась со мной холодно и даже часто ругала меня, но именно эта женщина дала мне базовые знания и социальные навыки. Благодаря ей я научилась в одиночку разбираться с административными документами.

С тех пор как я взялась за учебу, с меня не спускали глаз, но вовсе не отличники.

– Что? Ты собралась в СНУ?![21]

Слова так называемых разгильдяев буквально сочились сарказмом – подобное даже не сымитируешь. Они кучковались небольшими группами и в открытую выражали свою неприязнь к моей подготовке, зная, что я никак на них не отреагирую, но их нападки в конце концов привели к стычкам. По их мнению, я должна была быть неучем, они вели себя так, словно именно это характеризовало меня, словно я должна получить чье-то разрешение, чтобы стать другим человеком.

В этой ситуации я тоже очень долго размышляла над тем, какие меры стоит предпринять. В моей голове, как в каком-нибудь словаре, развернулся целый список личностей, с которыми я познакомилась опосредованно, через книги. Большинство нормальных людей не выносят, когда у других что-то получается. Если человек, которого они считали себе подобным, хочет покинуть их территорию, они просто тащат его обратно. Люди, что привыкли вставлять другим палки в колеса, чувствуют внутреннее спокойствие, только когда находят сообщников. «Я курю, значит, и ты должен» – типичный пример этой логики. Есть и те, кто готов даже дорогие сигареты раздавать, лишь бы заставить кого-то курить и тем самым успокоить самих себя.

Тем не менее эта ситуация абсолютно отличалась от жалоб в органы, с ней нельзя было разобраться за двадцать тридцать минут. То ли они думали, что я одна из них и должна стать частью их общества, то ли пытались сами таким образом обрести чувство сопричастности; так или иначе, они решили, что я их предала и собираюсь покинуть их особый мирок. Настолько сильно им не понравилось, как я себя веду. И это даже несмотря на то, что я никогда не была членом их группы, не была с ними хоть сколько-нибудь близка.

Я несколько дней мучилась в размышлениях, когда кое-что произошло. Как и всегда, они сбились в кучу и бросались язвительными словечками так, чтобы я четко их слышала, и тут одна высокая девчонка с татуировкой на лопатках, которая постоянно жевала жвачку, загоготала так сильно, что эта жвачка выпала из ее рта. И прицепилась эта жвачка, как назло, именно к моей школьной юбке. Вместе со жвачкой у нее вылетело одно лишь «опаньки».

Все мои мысли и переживания вмиг испарились, сознание помутилось. Очнулась я уже после того, как выбила из нее всю дурь. Мой мозг отключился, как только я начала избивать ее, и в итоге я ничего не помнила. Я пришла в себя, когда меня оттаскивали от девчонки другие ребята. Из носа и рта ее текла кровь.

«Опаньки», да? Если бы не это «опаньки», я бы не накинулась на нее с кулаками. Эти семь букв, беспечно слетевшие с ее языка, просто вывели меня из себя. Я даже что-то говорила ей, но совершенно не помню, что именно. Если сложить все, что мне позже рассказали друзья, то смысл был следующий: таких, как она, кто встает у других на пути, нужно стереть с лица земли.

В кабинете для консультаций, куда меня вызвали после драки, классная руководительница сказала мне:

– Все потому, что вы еще незрелые и неопытные. Хотя даже взрослые и зрелые себя так ведут. Но это вовсе не значит, что они плохие люди.

Она также рассказала мне, что девочка, которую я избила, призналась, что заслужила это, и решила не предавать случившееся огласке.

Вернувшись в класс, я несколько часов пялилась на шторы. Не на пейзаж за окном, не на само окно, а на старые шторы, что беспорядочно колыхались от ветра, проникавшего сквозь открытое окно.

Успокоившись, я сама подошла к той девчонке и извинилась за то, что ударила ее. А еще поблагодарила за то, что она не воспользовалась моими слабостями, например смертью родителей, хотя вполне могла это сделать. Тогда она, исцарапанная и покрытая синяками, взглянула мне в глаза и сказала:

– Я, конечно, чокнутая, но не настолько, чтобы говорить подобное.

Это было так по-человечески. Это была всего лишь неопытность, а не зло. Если бы девочка делала все это, чтобы ранить меня или испоганить мне настроение, она бы заговорила о моих родителях, и у нее было достаточно возможностей для этого, но она ими не воспользовалась. Даже типичные хулиганы так не делали.

Я вышла из себя из-за одной плохой мысли и дошла аж до насилия. Возможно, стоило чуть-чуть подождать, и это «опаньки» сменилось бы на другие семь букв: «Мне жаль». Но я не стала ждать, и случилось то, о чем я теперь никогда не смогу забыть.

С того дня вокруг стало твориться нечто странное. Эти ребята, что еще недавно абсолютно не интересовались учебой, стали заглядывать в свои учебники. Мои близкие знакомые – тоже. Сменилась и тема наших разговоров. Конечно, были и те, на кого случившееся никак не повлияло, но даже они, признавая, что учеба не для них, сосредоточились на поисках других занятий.

Теперь мне было во что погрузиться с головой, отчего время летело с бешеной скоростью. И я смогла наконец заменить свою скорбь от потери родителей на что-то иное. Вот так даже после смерти они оставались моей опорой.

Пока я занималась, Лиам был со мной. Тетя Минсо и дядя Арон в качестве поддержки постоянно баловали меня вкусной едой. Я чувствовала себя обязанной им и каждый раз с низким поклоном говорила: «Я глубоко вам признательна», после чего съедала угощение. Особенно сильно эта церемония нравилась дяде Арону.

Приготовленная ими еда, даже остыв, хранила в себе тепло.

15

Тетя Минсо и дядя Арон относились ко мне как к родной дочери. Мы вместе спали, ели, мечтали о будущем. Со временем я и к Лиаму стала относиться как к своему младшему брату. Я следила за своим физическим и психическим состоянием, усердно занималась, чтобы не стать обузой и не доставлять ни малейшего беспокойства тем, кто обо мне заботился.

Так и прошли мои последние дни в роли старшеклассницы. В школе я целый день училась, с Лиамом мы тоже в основном проводили время за учебой, а расходы на жизнь, если я экономила, легко покрывались за счет пожертвований. Рабочие тетради мне доставались либо от других детей, либо от школьных учителей.

По результатам второй промежуточной аттестации в выпускном классе я была четвертая. Небывалое событие – оказаться на четвертом из ста пятидесяти мест. Мне очень помог мой подход к решению заданий, в особенности привычка не зацикливаться на одном вопросе. Я не нервничала, поэтому и ошибок делала мало. В вопросах, где ответ был мне неизвестен, я уверенно выбирала наугад. Даже эти задания я удивительным образом решила верно.

Резкий рост моей успеваемости стал причиной для пересудов о жульничестве сразу же после объявления результатов. В основном возмущались родители учеников. Несколько мамочек, которые во всех подробностях знали о рейтинге и принимали активное участие в жизни школы, самолично организовали комитет и изучили мои экзаменационные материалы.

Они близко к сердцу приняли тот факт, что их сыночков и доченек подвинули в рейтинге, но чужие усилия их, как ни странно, абсолютно не волновали. Им был важен только конечный результат. Какая-то незнакомая женщина внезапно прицепилась ко мне по дороге в школу и стала допытываться, где я занимаюсь дополнительно. Она полчаса мучила меня своим ворчанием, но, так и не добившись желаемого ответа, обозвала меня упрямой стервой и засыпала проклятиями с пожеланием завалить экзамены, после чего ушла прочь.

Через несколько месяцев прошли итоговые экзамены, и в следующем году я поступила на свободное обучение в лучший вуз Республики Корея. Первым новости узнал Лиам. Тетя Минсо не только отпросилась с работы, но и подарила мне рюкзак в честь поступления. Он был цвета слоновой кости, с простым дизайном, легкий, но при этом крепкий на вид, одним словом – классика. Если бы это было возможно, сто лет бы с ним на плечах ходила.

Тетя обняла меня и расплакалась. В тот момент мы вспоминали о моих маме и папе. Тетя Минсо сказала, что, если бы они были здесь, их радость не сравнилась бы с ее и что она гордится мной вместо них. Я улыбнулась ей в ответ.

Время шло, настал день информационного собрания перед поступлением. Лица будущих студентов светились надеждой. Я тоже была полна надежд.

Однако надежды надолго не хватило.

16

Я никак не могла стать жертвой насилия со стороны здоровенного мужчины: не было ни причин, ни мотивов, ни каких-либо предзнаменований. Этот зверь действовал так, будто ему с самого начала было нечего терять. В его взгляде не было ни цели, ни эмоций. Я никогда не видела его в нашем районе до этого: он бродил по округе в поисках чего-то, когда наткнулся на меня и уверенно подошел ближе. А после без предупреждения схватил меня и швырнул на землю.

Я плакала, спрашивала, за что он так со мной, молила отпустить меня. Рыдала так громко, что сорвала голос, но так и не смогла остановить этого психа. Его кулаки – клыки зверя. Каждый раз, когда они обрушивались на меня, казалось, будто кровь брызжет во все стороны, а боль пронзает до самых костей. Я пыталась дать отпор, пыталась сбежать, но он нападал на меня с еще большей силой. Мои крики и сопротивление лишь больше распаляли его гнев.

Вдруг откуда ни возьмись выскочил Лиам.

Желая спасти меня, он набросился сбоку на огромного мужчину всем своим маленьким тельцем. Однако тот лишь усмехнулся, взглянув на него. Усмехнулся презрительно.

Тот тип поднял Лиама одной рукой и швырнул к стене. Мальчик врезался в нее с глухим стуком, разорвавшим мне сердце на мелкие кусочки.

Еще даже не успев встать на ноги, на четвереньках Лиам вновь бросился к нему, схватил за ногу и начал кусать мужчину. Однако, каким бы крупным по сравнению со своими сверстниками он ни был, со здоровой тушей спятившего взрослого ему было не справиться. Не обращая ни малейшего внимания на боль, этот монстр впал в еще большее безумство и прижал Лиама ногой к земле. А мальчик все продолжал без разбора кусать его. Я тоже напрыгнула на монстра, стала бороться с ним.

В какой-то момент я оказалась на земле. Хотела подняться, но тело меня больше не слушалось. Из носа текла кровь, и я не могла дышать, руки и ноги свои я больше не чувствовала. Сквозь пелену перед глазами я увидела, как Лиам вновь отлетел от пинка монстра. На этот раз очень далеко. Ударившись о стену, он рухнул наземь – сцена была настолько ужасной, что нельзя было поверить, что это происходит на самом деле.

Кулаки и пинки один за другим обрушивались на маленькое тельце. Я ничего не могла сделать. Не могла пошевелиться. Не могла издать ни звука. Я задыхалась. Только слезы текли по лицу.

Лиам затих. Он лежал на земле лицом вниз, будто свернувшаяся калачиком игрушка.

Застыв на месте, я позвала его по имени. Голос звучал слишком тихо, и Лиам меня не услышал. Я позвала снова. Он по-прежнему молчал. А монстр тем временем шел обратно ко мне. Медленно, не спеша, играючи, легкой поступью он подходил все ближе.

Вдруг зазвучала сирена и рябь в глазах прорезали красно-синие огни. Прибыла полиция и арестовала его на месте преступления.

Я хотела подойти к Лиаму, но не могла сдвинуться с места. Перед глазами стоял только залитый кровью асфальт: то ли это мое лицо все вокруг забрызгало, то ли она вытекла из чужого крошечного тела.

Тут я потеряла сознание.

Лиам умер.

От кровоизлияния в мозг, вызванного травмой головы.

А я не умерла. Этот монстр выследил меня, вот только я жива, а прибежавший мне на помощь Лиам погиб. Он умер, спасая меня. Вот как я выжила. Я была жива.

Такого не может быть. Так неправильно. Столь чудовищную смерть невозможно описать простым медицинским термином.

Я услышала новости, едва выписавшись из больницы, и тут же снова потеряла сознание. Но Лиама больше нет. Я не могла принять этот факт.

Публичных похорон не было. Жители района и незнакомые люди, узнавшие о произошедшем из новостей, организовали поминки. После того как пришла в себя, я целый день только и делала, что плакала, затем вновь отключилась, а оказавшись дома, уснула, проснулась, снова плакала, блевала – и так по кругу. Бывало, я открывала глаза и обнаруживала себя лежащей на полу в ванной в луже собственной мочи. Даже в такие моменты перед глазами возникало лицо Лиама, после чего я снова начинала выть буквально до потери сознания.

Поминки прошли на уже закрытой детской площадке, оклеенной лентой с надписью «Не подходить». У столба в самом центре люди складывали письма, мягкие игрушки, свечи и цветы. Это был тот самый столб, на котором все дети делали отметки, измеряя свой рост: самая высокая была сделана мной, когда я мерила рост Лиама в последний раз.

Я знала, что как только, в прямом смысле этого слова, доползу до места, все взгляды будут прикованы ко мне. И действительно, около тридцати человек тут же зашептались между собой. «Если начнут бросаться упреками, – думала я, – приму их безропотно, если накинутся толпой с кулаками или начнут кидаться камнями, буду стоять не шелохнувшись». Я даже смирилась с тем, что могу умереть на этой площадке.

Тут из толпы вышла женщина. Она подошла ко мне – на вид лет тридцать, глаза застывшие. Я же сидела на земле и даже посмотреть на нее была не в силах.

Женщина протянула мне цветы.

– Ты ни в чем не виновата.

От неожиданности я медленно подняла голову. Все смотрели на меня. Я оглядела присутствующих: каждый, встречаясь со мной взглядом, ободряюще кивал мне в ответ. В их глазах – тепло зари.

Люди подходили ко мне, говорили, что это не моя вина, что виноват лишь тот подонок, что я не должна винить себя, что понимают мою ненависть к себе. Я снова разрыдалась, но в этот раз сознание все-таки не потеряла.

Тетю Минсо и дядю Арона я не видела несколько дней. Я терпеливо ждала, пока они примирятся со своим безутешным горем. Нам понадобилось много времени, чтобы встретиться снова, и когда это произошло, их отношение ко мне осталось неизменным. Они могли возненавидеть меня, имели право, но вместо этого одарили меня все той же теплой улыбкой.

Они держались со мной так, будто ничего не произошло. О случившемся даже не упоминали. Не говорили ни слова и об убийце. В новостях его прозвали «господином А», ни имя, ни фамилия не раскрывались, и родители Лиама делали вид, что не знают даже этого.

Мне было так тошно, что я прильнула к ним и заплакала, стиснув зубы. Тетя с дядей успокаивали меня, говорили жить так, будто ничего и не было, не оглядываясь назад. Говорили, что помнить об этом не мое бремя. Говорили не прокручивать в голове, не возвращаться, не позволять произошедшему оставить на мне след. Говорили забыть.

Детей, лишившихся своих родителей, называют «сиротами». Я сама сирота. Но нигде в мире нет слова, которым можно назвать родителей, потерявших своих детей. Они по-прежнему остаются «родителями».

Я знаю, как чувствуют себя те, кто остался без мамы и папы. Мне ли не знать. Но как себя чувствуют родители, потерявшие ребенка, я не знаю.

И я могла догадываться лишь об одном: их горе совершенно несопоставимо с моим.

17

Тетя Минсо и дядя Арон в конце концов решили уехать.

– Вы меня не ненавидите?..

Мой вопрос остался без ответа. Я сказала, что они могут винить во всем меня, но тетя с дядей и здесь промолчали. Однако сказали мне, что им будет непросто видеть меня. Каждый раз глядя на меня, они, должно быть, сдерживали свое горе, искренне заботясь обо мне.

Дядя Арон сказал и мне оставить все позади, перестать думать об этом. Потому что, если я буду постоянно мысленно возвращаться к прошлому, воспоминания поглотят меня живьем. Поначалу будет трудно, но я должна выбраться из этого бесконечного круга рефлексии, иначе мне будет становиться только хуже.

Но для меня еще ничего не кончено. Я не могла оставить все позади. Потому что не разобралась до конца? Потому что мне было жаль? Потому что мне было тревожно? Потому что было обидно? Или потому что это было слишком важно? Потому что я была одна такая, кто хранит эти воспоминания, кто все это пережил сам? В таком случае пусть лучше зовут меня одержимой. Ведь для одержимости не нужно особых причин. Да, я становилась одержимой. И совершенно неважно почему.

Родители Лиама уехали, даже не собрав должным образом вещи, но напоследок сказав: «Давайте забудем обо всем и станем жить дальше». Мои вторые родители, мои ангелы, заботились обо мне до самого конца.

Они уехали, а я рухнула на землю на том же месте и долгое время провела в прострации. Я сидела посреди дороги, не могла и пальцем пошевелить, раздираемая криком в голове. Все, кто был рядом со мной, либо умерли, либо сбежали, а значит, я проклята – эта мысль укоренилась во мне, и я все больше верила в то, что так оно и есть.

Барьер несчастий, окружавших меня, становился все прочнее и прочнее. Несколько дней я даже воду не пила, отчего мои губы потрескались, как земля в засуху. После меня везде оставались клочки выпавших волос. Я готова была уступить смерти. Одиночество и отвращение к себе стали моими закадычными друзьями. У меня больше не было никакого желания открывать дверь, ведущую обратно в мир, прочь от отчаяния. С рассветом я садилась в одиночестве, подставляя тело солнечным лучам, а там, глядишь, и день уже к закату клонился.

Я сидела в скрюченном состоянии, будто пациент с болезнью позвоночника. Зимний оранжевый закат тем временем разливался по району, постепенно поглощая его, и одна за другой стали загораться вывески. Раньше всех светом озарилась обрамленная черным контуром вывеска спортивного зала и очерченный белым церковный крест.

18

Ноги сами несли меня. Когда я подошла к спортивному залу, мужчина, похожий на владельца, вытаращился на меня изумленными глазами. Я хотела заговорить, но голоса не было, только губы шевелились – увидев это, мужчина протянул мне бутылку воды, что была у него в руках. Только осушив ее одним глотком, я наконец смогла выговорить:

– Если обрести силу… можно ли защитить человека?

Владелец пристально вгляделся в меня и сказал:

– Заходи.

* * *

Я тихонечко вошла в церковь в самый разгар службы.

Внутри было много людей. Настолько, что мне негде было присесть, и я все время простояла у входа. Они пели и молились. Вскоре зазвучала тихая музыка, и пастор начал свою проповедь:

– Он прощает вас. Боже, исцели раны детей своих своею же рукою. Даруй нам спасение.

Ноги мои ослабли, и я в изнеможении рухнула на пол. Сидя на холодном полу, я бормотала про себя: «Можно ли мертвым даровать покой?»

Будто услышав меня, пастор сказал:

– Аминь.

* * *

Однажды владелец спортзала позвал меня:

– Я взял тебя к себе из-за твоего взгляда…

За окном шел снег.

Он продолжил:

– Вот же ж, подумал тогда я, самый настоящий зомби явился.

Разговор шел о том, не лучше ли мне будет вернуться к учебе. Возможно, он заговорил об этом, поскольку я перестала ходить в университет, только в зале и торчала, но я тогда, наоборот, думала взять академический отпуск.

* * *

Однажды пастор сказал:

– Мы тоже возрождаемся. Отодвигаем могильные плиты и выходим наружу. Ведь мы – дети Божьи. Так же, как вы стараетесь не отправить других по реке забвения, не подвергайте забвению самих себя. Все, кто сломлен духом, кто лишился опоры, кто решается со всей искренностью воззвать к имени Иисуса Назарянина, все они воспрянут. Давайте же вместе создадим жизнь. Боже, исцели нас. Даруй нам милость исцеления. Вера в воскрешение порождает жизнь в воскрешении. Помогать встать тем, кто однажды упал, – наше с вами предназначение. Молюсь о том, чтобы мы могли давать надежду другим.

Именно тогда я решила на время оставить учебу.

Ходить в университет казалось мне теперь странным. Необходимость сталкиваться с людьми в метро или автобусе по дороге на занятия перестала быть для меня чем-то обыденным. Я стала странной девчонкой, что взяла академический отпуск, толком даже не успев побыть студенткой.

Никто не извинялся, когда толкал кого-то плечом, продираясь сквозь толпу людей в процессе пересадки. Никто не злился и не матерился, если кто-то протискивался внутрь, едва откроется дверь. Часто можно было наблюдать, как кто-то уступает место пожилым или помогает с тяжелыми сумками. Мир спокойно двигался вперед. Выйдя из метро, нужно было пересесть на автобус, который довозил до здания университета, и на протяжении всего этого пути люди в одежде с логотипами нашего университета жаловались на то, как им скучно и что вокруг ничего интересного не происходит.

Хорошо, что мир живет тихо, скучно и однообразно. Однообразие – счастье. Скука – роскошь. Но у меня не было возможности ни для одного, ни для другого. Мне нужно было постоянно быть начеку и избегать столкновения с людьми. Когда кто-то поднимал руку, мне казалось, будто меня хватают за волосы; когда кто-то задевал плечом, казалось, будто сейчас этот человек развернется и набросится на меня.

Люди ходят в одиночку и после десяти вечера. Даже будучи пьяными в стельку, хорошо если просто идут, так они еще и дерутся, спят на асфальте посреди улицы. Насколько должна быть скучна и однообразна твоя жизнь, чтобы быть на такое способным? Когда я смогу так же, как они, прочувствовать эту скуку? Когда и я признаю однообразие этой жизни?

* * *

По пути на занятия меня нагнала подруга. Это была моя одноклассница, с которой мы парой слов перекинулись во время собрания перед началом семестра. Я заметно отстранилась от нее, а она извинилась, что доставила мне неудобства, и ушла.

Из коротких разговоров я выяснила, насколько циничным человеком все меня видят. Пусть я сама знала, что они ошибаются, но это совсем ничего не значило. Теперь мне было все равно, что другие думают обо мне и понимают ли меня. Конечно, у меня не было ни мыслей, ни даже шанса что-либо им объяснять, но главное – не было воли. Вот в кого я превратилась.

Весь этот университетский фарс закончился с уходом в академический отпуск. Я не знала, вернусь ли я туда или поставлю на этом точку, но решение было уже принято.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Теперь, когда я учусь в средней школе, я решила, что больше не буду ставить число в дневнике.

Потому что… решила больше не ставить число в дневнике. Хе-хе-хе, теперь я буду писать так, как сама захочу!

Что ж, к черту прощай, дневник из началки, больше никто не стоит над душой![22]

Я же все равно в будущем не буду перечитывать, что написала, а даже если и буду, конкретная дата мне ничего не скажет. Да и «дневник» – это громко сказано, конечно, я ж могу и по несколько дней зараз описать. Ну, как-то так. Неважно, как часто я буду писать: раз в неделю, раз в месяц или даже раз в год, – просто не хочу зацикливаться на датах. Учитывая, что я и так пишу впервые за шесть месяцев или вроде того, то не хочется привязываться к тому, в чем у меня у самой уверенности нет. То, что я вообще пишу, уже хорошо.

Зафиксировать красоту на бумаге – не проблема.

Такая фиксация – сама по себе уже красота.

Вот так-то!

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Отныне я ненавижу дождь.

Учебников гора. Рюкзак тяжеленный.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

жареный говяжий язык

сушеная сайра

мясо в соусе из красного перца (по маминому рецепту)

суп от похмелья, какой делают в Янпхёне[23]

угорь

сябу-сябу с щучьим угрем

Это список «того, что хочется съесть школьнице в 11 вечера», который я не так давно составила. Папа был в по-олном восторге. Интересно почему?

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Вау! Я такого необычного мальчика видела. Белая кожа, светлые волосы. Я чуть не завопила: «Огни горят!»[24], но сдержалась.

Взгляд его тоже завораживает… как бы описать… хм…

Как солнечные лучи в чашке зеленого чая?

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Лиам теперь хорошо ладит с другими детьми, играет с ними. По-корейски тоже стал лучше говорить. Правда, до сих пор делает ошибки – например, путает окончания и числительные. Но дети со смехом учат его, как правильно. Они добрые.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Мы играли с Лиамом на детской площадке, когда мимо проходили две злыдни – мои бывшие одноклассницы. Завидев нас, они подошли ближе, ухмыляясь и талдыча: «Ты только глянь!» Эти малявки все кудахтали и кудахтали («А что вы тут делаете, ой, какой красивый у тебя братик, а почему он такой белый, а почему у него такой диковинный цвет глаз» и прочую ерунду), хватали Лиама, вели себя просто ужасно, да как они…

«Ты сама ведь поздний ребенок, так твои родители еще более позднего заделали? Потрясающе».

Ну… Я им сказала, чтоб они научились национальности различать, а они в ответ выдали лишь короткое «О!» и ушли, прикрываясь дополнительными занятиями, – как ветром сдуло. Предрассудков у них нет, да как же! А сами ведь красотки.

Это их «О!» так сильно меня насмешило, что я решила удостоить его чести оказаться в моем дневнике.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Лиам уже перевыполнил план для своего возраста. И зубы чистит сам, и умывается сам. Даже я иногда только зубы чищу, а на умывание забиваю…

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Сегодня мамы с папой не стало.

Погода ясная.

Я поела.

Даже поспала.

Словно они все еще рядом.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Мне приснились мама с папой.

Во сне, нарезвившись на улице, я возвращаюсь домой, с головы до ног вымазанная в грязи, будто в муке, а родители, увидав меня, хохочут.

Они притворяются, словно не узнают меня, и говорят:

– Вот бы ты каждый день так веселилась!

Потом они проходят мимо меня, открывают дверь и уже собираются выходить, но оборачиваются в последний раз и говорят с улыбкой:

– Будь здоровой и счастливой. Веселись, что бы ни случилось. Гляди на мир с интересом.

А потом:

– Давай встретимся как можно позже.

И с этими словами они уходят.

Тогда-то я наконец осознала, что это сон, впопыхах кричу им вслед, бегу, пытаюсь поймать, но ни ногами, ни ртом пошевелить не могу. А они с широкими улыбками уходят вдаль.

Снитесь чаще.

Мам, пап, я скучаю.

Люблю вас навеки.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Я так давно ничего не писала… сколько же времени прошло?

В старшей школе меня как только не называли: сначала «Тошнин»[25], видите ли, потому что от общения со мной тут же блевать тянет; потом «Инферно»[26], якобы со мной только в ад можно, а теперь я для всех «Индивид»[27]. Индивидом теперь стала, понимаешь ли. Поэтому так и зовут. Блин… Будто я виновата, что у меня фамилия Ин. Дети как увидят меня на автобусной остановке, так тут же с криками «Индивид!» убегают прочь. Стыдобища-то какая! Ко мне даже недавно мужчина какой-то подошел, спросил, действительно ли меня так зовут, а что делать, пришлось сказать: «Да, да, так и зовут Индивидом». И учителя теперь между собой меня так называют.

Учиться в какой-то степени даже интереснее стало.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Мам! Пап!

Я поступила!!!

Если бы вы только это видели – сердце бы точно выскочило! Серьезно! Правду говорю: вы себе и представить такого не могли! А у меня получилось. Мам, пап, я справилась. Поэтому можете мной гордиться. Хвалите от всей души!

Меня приняли в университет, по которому я с ума сходила!

Да, так и есть. Я трудилась не покладая рук. С особым рвением. Вы же поэтому не снились мне, специально, чтобы не мешать мне готовиться?

Теперь можете о своей дочке не беспокоиться. Мам, пап, как вы и сказали, я попробую жить счастливой, беззаботной жизнью.

Спасибо. Люблю вас. Но все-таки приходите ко мне хоть иногда. Я ведь скучаю.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Лиам. Кровоизлияние в мозг, вызванное травмой головы.

Я благодарна всем взрослым за их поддержку, но она не приносит мне утешения. Я с ними не согласна. Это моя вина. Если бы я только сбежала от того сумасшедшего; если бы я вообще не стала жертвой беспричинного насилия с его стороны; нет, если бы я с самого начала не пошла той дорогой, тогда Лиам бы не бросился мне на помощь и тогда… тогда… Лиам и сейчас был бы жив, играл бы вместе со мной…

В психиатрической клинике мне сказали, что из-за психологической травмы, полученной вследствие сильного потрясения, я не могу вспомнить детали произошедшего и мои воспоминания с большой долей вероятности могут быть искажены. Что это естественный процесс, результат работы моего подсознания.

Но я хочу помнить. Хочу вспомнить. Я бы хотела выгравировать этого монстра на коре своего мозга и однажды, кто знает, может, даже смогла бы отомстить ему.

Я оставляю эту запись, потому что не хочу забывать.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Сама не знаю, как давно не писала в дневнике.

Одно омерзительное создание сотворило зло (одна мысль об этом до сих пор заставляет все тело содрогаться от страха), отобрав у девушки, не знавшей скуки и горестей, драгоценного ей человека, разрушив жизнь и испепелив ее прошлое, а она теперь должна собирать себя по кусочкам, разбитую на части, стертую с лица земли.

Такими темпами я стану мазохисткой. Мирная жизнь бежит от меня – только пятки сверкают. Боюсь, что такая жизнь, как сейчас, превратится в мою обыденную.

Хочу стать человеком, который счастлив настолько, что впадает в скуку, для которого скука и есть счастье. Эти два понятия должны стать базовыми ценностями для всего человеческого рода. Я должна стать той, кто живет припеваючи в своей скуке и однообразии. Я прекрасно это понимаю. Вот только я пока что так не могу.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Однажды я сказала владельцу зала, что буду работать на него. Точнее, я сказала: «Пожалуйста, дайте мне работу».

А он ответил: «Людей с темным прошлым не нанимаю. Проблем потом не оберешься».

У людей, что находятся на определенном уровне развития в какой-либо области, формируется особая проницательность, которая позволяет им оценивать окружающих. Владелец сказал мне учиться усерднее, а я взяла и ушла в академ. Он устало вздохнул со словами: «У этой малявки проблемы множатся в геометрической прогрессии».

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

После службы меня пленил запах еды, защекотал мне нос. Обычно я просто наблюдала издалека и уходила домой. Первый месяц я совсем не чувствовала голода; в последующие два месяца, начав есть ради того, чтобы выжить, я лишь понемногу начала вспоминать, что такое голод; а потом со временем аппетит рос и я начала чувствовать голод, как и раньше, но мне просто не хватало наглости есть в церкви. Как говорится, амбар пустой, желудок – тем более, зато жива и с жалкой честью.

Пастор подошел ко мне со спины, абсолютно бесшумно, и сказал: «Сила Его и в миске риса, и в ложке. В таких местах Он как раз таки частый гость».

Я чуть не свалилась от испуга, но еле-еле все же сдержалась. Пастор жестом пригласил меня к столу:

«Поешь. От лишней ложки хуже не будет».

Благодаря этому я смогла сегодня вкусно поесть.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Мы уже долгое время тренировались, когда мой спарринг-партнер заговорил со мной. Это был полупрофессионал, который готовился к соревнованиям, и он спросил меня, не тренируюсь ли я с той же целью. Я сказала ему, что такую цель себе не ставила, а он заметил мне, что первый раз видит, чтобы обычный человек так выкладывался на тренировке. И что у меня уж слишком кровожадный для спарринга взгляд. Я-то откуда знаю, какое у меня выражение лица… Но избивать противника у меня и в мыслях не было. Просто я ненавижу что-то упускать, поэтому мне хотелось научиться всему – без исключений.

Владелец, будто бы смекнув, отчитал меня: «Разве я не говорил тебе не налегать на тренировки? Потому-то я и не занимаюсь с проблемными детишками. Слишком вы отчаянные. Будто свою жизнь на кон ставите».

А мне тогда казалось, что я живу так, как надо.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Владелец предупредил, что много платить мне не сможет, и назначил короткую смену. Но при этом поручал мне не работу, а упражнения. Вместо того, чтобы работать, я тренировалась и получала деньги на карманные расходы. Мне было совестно, и я пообещала ему, что найду что-нибудь подходящее, но владелец лишь заворчал, чтобы я не тратила время на чушь, и назначил еще больше упражнений. Год моя жизнь двигалась по одному сценарию: я забегала в церковь, шла «на работу» в спортивный зал, а потом опять шла в церковь. Там я делала только одно – молилась. Больше ничего. С социализацией у меня так себе, как мне казалось.

И вот однажды я сидела одна в темной капелле, когда пастор подошел ко мне.

«Ему, конечно, очень нравится, когда юные овечки часто забредают в церковь, однако больше Ему нравится наблюдать за тем, как они резвятся в поле, вкушая траву и попивая воду, глядят на небо и наслаждаются жизнью». Так он сказал.

Впервые за долгое время я задумалась над тем, что однажды такой день действительно настанет. Но не сейчас.

Если я возвращалась к закрытию, чтобы прибраться, владелец пинками выгонял меня прочь. Его мидл-кик[28] – это нечто.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Владелец постоянно на ножах с тем типом, полупрофессионалом, что готовится к соревнованиям.

«Почему вы макколли пьете из винного бокала?» – «И что? Макколли – это рисовое вино, придурок».

«Вы только посмотрите, владелец в протеиновый коктейль “Джек Дэниелс” подливает».

Я раньше думала, что «Джек Дэниелс» – это протеиновый порошок или другая добавка, только потом выяснила, что это, оказывается, виски. Полупрофессионал протянул мне тот самый коктейль. Владелец тут же вырвал его из моих рук и заботливо прижал к себе, будто ценность какую.

«Ну, наливаю я лишнюю добавку в коктейль, что не так-то?»

Вот так я узнала, что он пьет макколли из винного бокала и воспринимает виски как добавку.

Когда владелец говорил полупрофессионалу разложить маты, тот обкладывал его матом. Вот такой из них вышел прекрасный тандем.

Однажды владелец всерьез раздумывал над тем, чтобы сделать флаер с надписью: «Ради подработки у нас даже студентка престижного университета ушла в академ» – и на этот раз уже он получил от меня лоу-кик[29].

Понемногу возникают поводы для улыбок. Впервые за бог знает сколько месяцев.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Как-то раз во время одной из проповедей пастора отключили свет.

Все лампы погасли, замолчали и люди, стало темно и тихо.

Тогда пастор звонким голосом и с улыбкой говорит: «Я обычно молюсь со словами “Помоги нам, Боже, стать светом в этом темном мире”. Так вот, взгляните, пожалуйста, на мою голову – молитвы наконец были услышаны».

Для справки: пастор – лысый. У меня все больше и больше поводов для улыбок.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Высказывания владельца зала:

Потеряешь голову – с большей вероятностью проиграешь. Неважно, что идет в ход: кулаки или же слова.

Я верю в себя.

Всегда найдется кто-то сильнее меня.

Когда поступаешь правильно – ты прав. Других причин действовать не нужно. (Полупрофессионал: «Вы поэтому так странно алкоголь употребляете?»)

Как только с помощью упражнений обретешь уверенность в своей физической форме, для тебя сразу же откроется новый путь.

Все, что не убивает, делает сильнее. (Полупрофессионал: «Вы поэтому в таких количествах алкоголь употребляете?» Владелец: «Да заткнись ты уже».)

Нет ничего важнее концентрации. Требуется предельный ее уровень.

Умей извиняться. Но нужно отделять зерна от плевел: не извиняйся за то, чего не делала.

По возможности избегай схватки. Не лезь. В драке лучшая стратегия – ее не затевать. А если избежать невозможно – наслаждайся.

Увидишь человека с оружием – беги во что бы то ни стало.

Жизнь – ценный ресурс. Бей в критически важные точки и беги. На улице только так и поступай.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

Высказывания пастора:

Плачьте и смейтесь не ради Господа, а ради самих себя. Ему это не нужно.

Живите как можно более разумно. В этом и состоит путь Божий.

Хотите исцелить тело – отправляйтесь в больницу. Здесь же лечат душу.

Хотите долгой жизни – отправляйтесь в спортзал или больницу. Здесь у нас церковь.

Хотите много денег… А об этом я не разумею. Куда можно податься в таком случае? Знаю только, что точно не к нам.

Если не будете прощать других, вам же в большинстве случаев хуже будет.

Не останавливайтесь лишь на прощении – возлюбите врага своего. (Это пока еще мне непонятно, но оставляю здесь.)

Если глубоко поразмыслить и все тщательно взвесить, то в большинстве случаев виновными оказываемся мы сами.

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

У спортивного зала и церкви есть кое-что общее. Точнее, у спорта и молитвы.

Разговоры наедине с собой.

Мне казалось, что это вполне по-человечески: говорить с собой, когда никто не слышит, или делать вид, что тебя никто не слышит. Это и стремление, и просьба.

Я тоже стала чаще говорить про себя. А значит, мне стало гораздо лучше.

Мам, пап, я уже могу улыбаться?

Так скоро?..

* * *

день:_______ месяц:_______ год:_______

С момента, когда я сделала перерыв в учебе, прошло уже два года.

Время летит с бешеной скоростью.