– Можете присмотреть за нашим сыном?

Когда я впервые услышала это, внезапно все звуки и предметы вокруг исчезли, словно меня выбросили в открытый космос. Только бешеный стук сердца гулко отдавался в ушах и белый свет бледно мерцал где-то вдалеке.

* * *

Когда я впервые оказалась в нашей районной церкви, больше всего меня поразило то, что там раздавали еду. Раньше я считала, что это место лишь дарует успокоение душе, но, как оказалось, оно настолько пышет милосердием, что позволяет утолить даже голод. И все же в первый раз мне не хватило ни смелости, ни стыда, чтобы с охотой принять это милосердие. Понадобилось довольно много времени, чтобы я начала там питаться.

Когда ты голоден, разновидность блюд и их вкус теряют всякий смысл. Один только рис с закусками уже был для меня божьей благодатью. Иногда давали лапшу или рисовые пирожки, и мне было немного обидно, но вовсе не из-за того, что меню мне было не по душе. Просто живот набивался слишком быстро. Забрать остатки еды я себе позволить не могла, вместо этого лишь клялась.

«Я обязательно вам отплачу».

И, принеся клятву, съедала все подчистую. Для меня это было сродни шведскому столу.

А в один из таких дней накрыли настоящий шведский стол.

В центре вестибюля сверкала расставленная в ряд посуда. Поначалу я даже не поняла, что это такое. Когда-то в детстве я бывала на таком мероприятии вместе с родителями, но воспоминания эти столь давние, что казались сном. Глядя на те сияющие тарелки, я подумала: это место наполнено светом. Не в этом ли сиянии Божья милость?

Одновременно с этим в моей голове носились совершенно другие мысли. Меня волновало не то, что из этого всего вкуснее, а что нужно урвать, чтобы наесться и продержаться без еды как можно дольше, хотя бы дня два. Мое лицо, отразившееся в этих гладких тарелках со шведского стола, выглядело крайне серьезным.

В отдалении пастор беседовал с женатой парой, которую представил накануне во время службы. Тогда он точно назвал их «благодетелями, дарующими свет нашей церкви», но я, разумеется, не особо вслушивалась. Даже то, что шведский стол подготовили именно они, мне стало известно спустя время. В тот момент меня волновало только одно – необходимость во что бы то ни стало разобраться с проблемой пропитания на день.

Внезапно три пары глаз – пастора и супругов – одновременно уставились на меня. Я тут же напрягла лицо в страхе, что на нем отразится хоть одна эмоция. У меня даже уголки губ задергались. Я так и стояла, застыв на месте, когда заметила улыбку на лице женщины. Мои глаза забегали из стороны в сторону, затем я вежливо кивнула и тут же отвернулась. Я все так же ощущала на себе их взгляд, но упорно делала вид, что не замечаю.

Я села за стол, набрав целых две тарелки различных мясных блюд – потому что мясо медленно переваривается, – и только тогда ощутила, что все мои текущие переживания развеялись. Правду говорят: живот крепче – на сердце легче.

Стоило мне с энтузиазмом направить кусочек вареной свинины себе в рот, как вдруг передо мной выросли три тени. Супруги подошли ко мне в компании пастора и теперь разглядывали меня с большим любопытством. Пастор представил их, и я судорожно склонила голову в знак приветствия. Так или иначе, наша первая встреча ничем не отличалась от других.

Тогда я впервые вблизи рассмотрела мужа – Со Помсу: хоть он и казался одного роста с женой или даже чуть ниже, чем она, это никак не умаляло его достоинства благодаря твердости и надежности во взгляде. Внешность его вписывалась в стандарты мужской красоты: густые прямые брови, под стать им большие глаза с четким двойным веком[1], круглая, как яйцо, аккуратная линия подбородка и тонкие длинные губы, стройный симметричный нос. При этом красота мужчины смешивалась с красотой юношеской, которая придавала ему страсти, отчего Со Помсу производил впечатление человека целеустремленного, обладающего изрядным упорством.

У его жены Чин Игён были тонкие брови домиком и узкие глаза; когда она улыбалась, ее в достаточной мере пухлые щеки приподнимались, нос морщился и появлялись натуральные ямочки, что очень ей шло. У нее были густые, но при этом мягкие вьющиеся волосы до плеч, ровная бронзовая кожа, пухлые подвижные губы, угловатый, как у иностранки, подбородок, придававший ей экзотичности, которая странным образом отлично гармонировала с восточными чертами, что проявлялись в приподнятых уголках губ и сощуренных глазах, когда она улыбалась. Ровные зубы, проглядывающие сквозь широко раскрытый рот, также свидетельствовали о ее тщательном уходе за собой. Вдобавок ко всему она выглядела дорого и роскошно благодаря достаточно свободным джинсам и тренчу. Иными словами, она показалась мне человеком недоступным.

Они не то чтобы отлично дополняли друг друга – скорее каждый из них был по-своему привлекателен. К тому же они сильно выделялись из толпы, и не только из-за одежды: все дело в выразительном взгляде, который просто невозможно описать словами.

Уловив уникальную, необъяснимую ауру, я долгое время тупо глядела на них. Женщина заговорила первой:

– Еда пришлась вам по вкусу?

А я ведь даже ничего толком не попробовала. Ее поставленный голос, какой можно услышать в сериалах, заставил меня невольно съежиться и оторопеть. Палочки для еды уже давно покоились на столе.

Пастор между тем перешел от красноречивой похвалы в сторону супругов, которых величал «директором» и «госпожой», к похвале в мою сторону. Если вкратце, он поведал, что, хоть я и потеряла обоих родителей, все же не растеряла своей стойкости, выросла достойным человеком и даже поступила в лучший в Корее университет, каждую неделю прихожу в церковь и проявляю себя как верная прихожанка, за что получаю особое внимание от старейшин, а потому являюсь идеальным кандидатом на получение финансовой помощи. И ему стоило только одного взгляда, чтобы понять, что супруги как нельзя лучше подходят на роль спонсоров.

Слово «спонсоры» ненадолго выбило меня из колеи. Уж не знаю, что я такого сделала или что особенного увидел во мне пастор, чтобы говорить обо мне подобным образом, и все же наравне с благодарностью я почувствовала укол совести за то, что в приходской книге – или как она там называется – написала о себе чересчур откровенно.

Ситуация, как ни крути, постыдная; тем не менее пастор все продолжал и продолжал меня нахваливать, а мне, напротив, было так стыдно, что хотелось сбежать. Однако я не могла просто взять и уйти, оставив здесь всю эту еду. Поэтому я сидела с закрытым ртом, не притрагиваясь к палочкам, лишь то и дело бросая взгляд на блюда перед собой.

Госпожа скосила глаза на мои тарелки и широко улыбнулась. На губах ее отразилась особая беззаботность.

– Полагаю, вы очень любите мясо?

Эти слова привлекли внимание пастора и директора к моим тарелкам. В тот момент – честно – я чуть не сбежала. Но потом решила, что не могу бросить еду просто так.

– Боже, да вы у нас заядлый мясоед, – с легкой улыбкой и теплотой в голосе пошутил Со Помсу.

Голос у него был неглубокий, но низкий, отчего звучал мягко и спокойно. Поэтому издевки или насмешки в его словах не чувствовалось, скорее наоборот, от него исходило дружелюбие – про такой голос обычно говорят, что он успокаивает детей.

Я долго не знала, что сказать, но в итоге выдавила:

– Мясо медленно переваривается, поэтому меньше хочется есть…

То, что я сокращаю траты на еду, я решила оставить при себе. Снова вместо пищи пришлось глотать слова.

– Верно, голод – штука ужасная, – кивнул директор Со.

– Конечно, еду нельзя воспринимать как должное.

Между супругами царило полное взаимопонимание. Беседа резко сменила направление, и зашла речь о том, как было бы здорово, существуй на свете таблетка, содержащая все необходимые питательные вещества, и что уже сейчас разрабатываются похожие продукты.

Внезапно, будто острым ножом разрубив пространство, раздалось мощное вступление «Кампанеллы»[2] в исполнении скрипки. Звонил телефон госпожи. Едва знакомая мелодия перехватила мое внимание, женщина поставила телефон на беззвучный режим, а затем так же невозмутимо перевела взгляд обратно на меня.

– Мы окажем вам финансовую поддержку, но не безвозмездно. Вам нужно будет кое с чем нам помочь.

Никогда бы не подумала, что словосочетание «финансовая поддержка» может прозвучать столь легко, как уже подтвержденный факт. Сегодня я пришла в церковь лишь затем, чтобы поесть, и при всей заинтересованности меня не покидало чувство беспокойства и опасения.

– Задача довольно простая.

Я никак не ответила, лишь вопросительно уставилась на госпожу. А она тем временем продолжила разговор с беззаботной улыбкой:

– Можете присмотреть за нашим сыном?

Стоило ей произнести эти слова, и мой разум вмиг потух, будто кто-то вырубил электричество. Будто кто-то нажал на спусковой крючок, припрятанный где-то глубоко-глубоко внутри, и все, что я с таким усилием пыталась забыть – нет, то, что, как я думала, у меня получилось забыть, – разом накрыло меня, как цунами.

Смех, похожий на шум весеннего ветра в тростниковых зарослях, бирюзовые глаза, по цвету напоминающие близлежащее озеро в летнюю пору, отливающие золотом волосы, что сияли ярче осенних колосьев тростника, и маленький мальчик по имени Лиам. Я старалась подавить поток воображения. Но воспоминания приходили одно за другим вопреки моим усилиям. Как маленькая фигурка рванула вперед меня, как бледное тело рухнуло навзничь поодаль.

Я думала, что все само собой наладилось. Верила, что за прошедшие два года все эти бесконечные выкрики, пинки и взмахи кулаками в пустоту сделали меня сильнее. Была уверена, что смогу прожить этот дарованный мне вполне длинный отрезок времени наравне с другими людьми. Что смогла преодолеть случившееся и телом, и душой. Однако теперь я осознала, что все это был лишь неглубокий транс, в который я сама себя ввела. Пусть моя физическая оболочка окрепла, но в душе меня все так же пробивала дрожь.

Я потрясла головой, чтобы прогнать образ Лиама из головы. Крепко зажмурившись, я снова открыла глаза, но зрение так и не прояснилось. По позвоночнику струился пот. Голову ошпарило, ребра бросило сначала в холод, затем в жар, веки и макушку защипало. Я определенно была с открытыми глазами, но казалось, будто они закрыты.

Когда я пришла в себя, все трое взирали на меня с испугом. Пальцами я теребила молнию на худи, то расстегивая, то вновь застегивая ее. Следовало бы как-то объясниться, но нужных слов не находилось. В конце концов единственное, на что я оказалась способна, – это тихонечко поклониться, схватить сумку и уйти. Потом у меня еще долго не получалось выбросить из головы еду, что так и осталась на тарелках.

Мне бы хотелось воспринимать это не как побег. Просто сейчас в моих силах лишь идти по заданному пути. Просто я не могла принять их предложение. Просто я не из тех, кому можно поручить своего ребенка. Просто мне не положена финансовая поддержка. Верно, все дело лишь в этом.

Я брела вперед, крепко прижимая к себе рюкзак. Даже не стала натягивать его на плечи, только глядела прямо перед собой и переставляла ноги. Вдруг со мной поравнялась дорогущая на вид черная машина. Стекло со стороны водителя медленно опустилось.

Директор Со высунул голову из окна.

– Ох, мы, должно быть, слишком скоро перешли к делу, – сказал он.

Мужчина улыбался, но у меня не хватило смелости взглянуть ему в глаза.

В итоге я опустила глаза в пол и ответила:

– Вы наверняка были удивлены, просто…

Не останавливаясь, не сбавляя скорости, не ускоряя шаг, глядя только прямо перед собой, я еле выжала из себя остаток фразы:

– Я не смогу. Извините.

Мне хотелось добавить, что проблема не в них, но слова застряли в горле. Я все так же не отрывала глаз от земли, шла вперед, то открывая, то закрывая рот, затем вздохнула.

Вдруг послышалось, как открылась дверь авто. Затем последовала череда взволнованных причитаний директора Со: «Ох, дорогая, ты чего, аккуратнее!» В испуге я обернулась: госпожа норовила вылезти из движущейся машины. Водитель резко затормозил, после чего женщина обогнула машину и встала передо мной.

– Потому-то мы и встретились. – Она легонько сжала мои плечи и, вскинув глаза к небу, произнесла: – Он связал нас. Дал еще один шанс.

Взгляд ее, направленный на меня, был пронзительным настолько, что буквально впивался мне в мозг. Я не могла ни поддержать зрительный контакт, ни уклониться от него. В попытке избавиться от страха в собственных глазах я усиленно заморгала, изо всех сил сосредоточившись на дыхании.

– На то он и Господь. Постоянно нам что-то подает.

Со Помсу тоже вышел из машины и поддержал мысль жены, стоя на полшага позади нее. Их реплики естественным образом дополняли друг друга. Настолько не разлей вода они были. Не знаю почему, но мне показалось, будто все это игра по хорошо прописанному сценарию.

Госпожа дала мне немного времени, чтобы я вышла из оцепенения, а затем заговорила снова:

– Он дарует нам возможность продержаться, силу преодолеть все трудности.

– Вне зависимости от того, что именно произошло, – вновь закончил мысль жены директор Со.

Наконец взгляд женщины уловил мой. Я почувствовала, как он будоражит мой мозг и проникает в самую его глубь.

Мне стало нечем дышать. Как бы я ни пыталась вдохнуть, кислород внутрь не поступал.

Кхе… кхе… Я продолжала стоять на месте и задыхаться. Госпожа спешно вцепилась в меня и потрясла. Она несколько раз спросила, в порядке ли я, но у меня не получалось произнести ни слова. Дыхание никак не поддавалось контролю. Тем временем к нам подбежал директор Со. Предлагая сесть в их машину и поехать в больницу, он открыл дверцу и уже собирался затолкать меня внутрь, как вдруг горло наконец раскрылось, и я смогла сделать глубокий вдох. Супруги при этом вздохнули еще глубже, чем я.

Госпожа внимательно посмотрела на меня и сказала:

– С вами, видно, приключилось что-то.

Взгляд ее оставался неизменен. Эти глаза будто бы уже знали обо мне все, дырявили меня насквозь.

– У Него наверняка была особая причина свести нас, как вам кажется? Нечто запредельное, то, что невозможно передать словами.

– А это как раз наш профиль, – подхватил директор Со, – ну, преодоление, освобождение, трансцендентность[3] и все такое.

Долгое время я стояла неподвижно. Супруги, казалось, пытались считать мою реакцию. Я переводила взгляд с одного на другого и будто бы забыла о том, что нужно еще что-то сказать.

– «Кампанелла», она мне нравится, – вырвалось у меня вдруг.

Замешательство на лицах супругов стало еще более отчетливым, чем до этого.

– Я про… ваш звонок на телефоне.

Госпожа изучала мое по-прежнему растерянное лицо и внезапно расплылась в улыбке.

– Раз так… Вы же к нам придете?

* * *

И вот уже на следующий день я решила отправиться в их дом. В раздумьях я пришла к выводу, что выкинуть эту ситуацию из головы не выйдет, к тому же мне будто бы даровали еще один шанс, и я все сильнее понимала: надо ковать железо, пока оно горячо. Когда же я сообщила о своем решении прийти на следующий день, супруги ужасно удивились.

Ранним утром я села в огромное черное такси, которое они вызвали, и доехала до дома: то, что предстало перед моими глазами, правда, назвать домом язык не поворачивался. Здание было настолько огромным, что его нельзя было охватить одним взглядом, и больше напоминало не обычный жилой дом, а самую настоящую цитадель. Мне сказали, в их семье всего трое человек, но этот дом указывал на нечто большее, чем одна семья.

Черный как уголь высокий забор казался в три раза выше меня. Совсем как скала. Нерушимая, без единого изъяна, если не считать следов, оставленных временем и непогодой. Неприступная. Считай, в самом центре города сотворили черный искусственный остров. Дом сильно выделялся еще и за счет того, что вокруг больше никаких зданий не было. Вид его совершенно не совпадал с моими представлениями об этом городе.

Я обошла стену вокруг, по привычке сжимая в руках лямки рюкзака. В незнакомых и непонятных ситуациях стоило только вцепиться в этот рюкзак, как на душе становилось чуть легче. Из-за этого его цвет слоновой кости со временем стал превращаться в охристый.

С расстояния пяти метров за стеной виднелась серая верхушка одинокого хвойного дерева, а рядом – еще более высокое здание. Оно напоминало дом, но при этом было даже чернее забора. Интересно, чем таким их красили, что цвет даже не выгорел на солнце? Хотя, может, это и не краска вовсе, а материал от природы такой?

Выйдя из такси, я на долгое время залипла, с открытым ртом рассматривая округу. Первым делом нужно отыскать вход. К счастью, стояла весна. Зимой, при температуре ниже нуля, я наверняка так и осталась бы стоять, как и сейчас, не сумев отыскать ворота. Настолько пугающее впечатление на человека производил этот дом. На мне были джинсы, белая водолазка и такое же белое худи на молнии, отчего на фоне этого дома я выглядела легкой, как пушинка.

Я не сразу вспомнила, что скоро начнется лето, ведь со стороны дом даже признаков весны никаких не подавал. Да и зимней атмосферы от него не исходило: скорее чувствовалось, что он существует вне времен года. Все было тусклым и бесцветным, даже единственное хвойное дерево, едва возвышающееся над стеной. Пусть и дерево, но все равно бесцветное.

Тут внезапно что-то с жужжанием ударилось или упало. Я почувствовала едва заметную вибрацию. Определив, откуда шел звук, я обнаружила, что главные ворота теперь открыты. Внутри никого не было; должно быть, эти новомодные ворота открывались удаленно.

Внутри забор не выглядел столь же черным, как снаружи. От ворот вверх по склону зигзагами тянулась узкая темно-серая лестница.

Когда я начала подниматься наверх, ворота позади меня все с тем же жужжанием закрылись. Наверху слева к лестнице примыкал низкий узкий проход, который вел к чему-то напоминающему полуподвальное хранилище. Справа же раскинулся сад. Он сильно отличался от традиционных представлений о саде. В левой его части располагался кусок необработанной земли, где могли бы встать целых две машины, там же, возвышаясь примерно на тридцать сантиметров от земли, виднелось окно того самого полуподвального помещения. В центре сада находилась площадка размером с десять парковочных мест такого же серого цвета, что и лестница на входе. Несмотря на глубину пространства, дерево росло здесь всего одно – в углу справа, и это было то самое бесцветное хвойное дерево, которое я заприметила еще снаружи.

Вот, наконец, сам дом. Огромное четырехугольное здание того же угольно-черного цвета, что и забор, представляло собой практически одну сплошную стену, за исключением главного входа и одного большого, сильно тонированного окна на этаже повыше. Ни дизайна, ни орнамента, ни изгибов, сплошная утилитарность, выражавшаяся в его фантастической угловатости.

Во время осмотра забора с внутренней стороны слабый весенний ветерок принес к моим ногам мягко трепещущий кусок позолоченной бумаги. Это была упаковка от канадского печенья, которое крайне трудно достать в Корее. Что-то вдруг всплыло в голове, но тут же улетучилось, едва я потрясла ею. Настолько сильно потрясла, что даже почувствовала легкое головокружение. А позолоченная обертка тем временем уже оказалась у меня в руках.

В углу участка необработанной земли копошился ребенок. Глядя на него, я непроизвольно вспомнила о Лиаме. Ноги мои будто приросли к месту. Я снова помотала головой, посильнее напрягла глаза и намеренно отдышалась. Теперь уже не отвертишься. Я сделала свой выбор и оказалась здесь. Ноги все еще не слушались, но дыхание удалось взять под контроль.

Крохотными ручками малыш похлопывал по небольшому могильному холмику. Что-то токсичное чувствовалось в этих повторяющихся действиях маленького существа. Я долгое время наблюдала за ним. Образ Лиама то и дело наслаивался на реальность, поэтому пришлось вновь потрясти головой, чтобы сосредоточить все свое внимание на ребенке перед собой.

Между мальчиком и могилкой, точь-в-точь как надгробие, глубоко в землю был воткнут совок. Руки, похлопывающие по постепенно растущей земляной горке, двигались с необычайной ловкостью. Мне стоило что-нибудь сказать, но, вопреки желанию, тело и сердце были к этому не готовы. Я сделала глубокий вдох – один раз, второй, третий – и только тогда смогла сдвинуться с места. За два года я стала той, кому гораздо проще ногами грушу бить, чем заставить их двигаться к ребенку.

Я осторожно подошла к мальчику и встала у него за спиной. Он был все так же поглощен своей работой. Я произнесла то, что несколько раз проговорила про себя в такси:

– Ты ведь Хёгу? Меня зовут Чухэ. Ин Чухэ.

Я забеспокоилась, не прозвучали ли эти слова слишком механически, как вдруг мальчик, не отвлекаясь от дела, произнес:

– Птенец умер.

Конечно, что может быть для ребенка важнее? Вполне понятно, почему он даже не взглянул на меня. Пока я раздумывала, что́ мне стоит ему ответить, между нами повисла тишина. Мне понадобилась недюжинная смелость, чтобы опуститься на колени рядом с Хёгу.

– И ты его хоронишь? Какой ты добрый.

Тут мальчик нахмурился и резко вскинул глаза. Едва заметная монобровь выгнулась домиком, а зрачки, похожие на камни для игры в го[4], свирепо уставились на меня, отчего он стал похож на хищного зверя, например детеныша гиены.

На какое-то время я застыла под его взглядом. Что скрывается за ним, узнать невозможно. Я не могла вымолвить ни слова, зато мальчик едва слышно пробормотал:

– Добрый?

Едва его холодный взгляд коснулся меня, мне вспомнился уже не Лиам, а совершенно другой человек. Я в очередной раз потрясла головой, изо всех сил стараясь избавиться от этого образа.

Мальчик снова опустил голову и продолжил:

– Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Он выговорил эти шесть слов низким тоном, быстро и четко, без единой запинки, на одном дыхании. Его циничное выражение лица и холодный тон никак не соответствовали возрасту.

Я выпрямилась, усиленно скрывая свое замешательство.

– Я уже все знаю. Я буду за тобой присматривать. До завтрашнего дня.

Не успела я договорить, как мальчик прыснул:

– Все знаешь? Да что ты вообще можешь знать?

От его острого взгляда я опять лишилась дара речи и только без конца облизывала пересохшие губы. Хёгу пристально посмотрел на меня, а после как ни в чем не бывало продолжил заниматься своими делами. Навалившись всем телом, он надавил на могилку, затем бросил туда кучку земли и снова придавил ее руками.

Я обреченно опустила голову: неужели с детьми всегда так сложно? И тут позолоченная обертка в моих руках сверкнула на солнце, словно поддерживая меня.

Я тихонько протянула бумажку Хёгу, хотя он даже не смотрел в мою сторону.

– Они вкусные, да?.. Мне тоже очень нравятся такие сладости, особенно это печенье.

Мальчик пристально взглянул на меня. На мгновение я даже обрадовалась такой реакции. И подумала, что мы наконец-то начали приближаться к некоему консенсусу, но Хёгу посмотрел на меня еще немного и снова склонил голову вниз.

– Я такое не ем. Это для птенца, – ответил он все тем же низким тоном, со слишком четким для ребенка произношением и высокой скоростью. Это дорогое угощение, что стало частью наших с Лиамом воспоминаний, для мальчика передо мной было всего лишь птичьим кормом. – Но он умер.

До меня внезапно дошло, что Хёгу зациклился на птенце. Шок, смешанный со стыдом, обрушился на меня, как камень на голову. Вот как. Эта могилка настолько ему важна. Маленький ребенок придает столь большое значение погребению птенца – видно, как сильно он был ему дорог. И этот малыш только что опустил в могилу еще более маленькое и ценное для него существо. А я тем временем думала лишь о том, как бы мне поскорее с ним сблизиться, игнорируя его чувства и напирая на него, как бульдозер. Если бы я только осознала значение всех этих действий! Мне нужно было дать ему время, а самой стоило сначала выразить сочувствие. Холодность мальчика вполне могла оказаться естественной реакцией.

Мне показалось, что я обязана его утешить, поэтому перебрала в голове подходящие для этого слова и наконец нашла их:

– А как звали твоего птенчика?

– …

– Может, помолимся? Попросим, чтобы он попал в рай.

Тут Хёгу перестал утрамбовывать могилку и медленно повернул голову. Обычно в такие моменты дети еле сдерживают слезы, поэтому я уже морально приготовилась, хотя все равно сильно нервничала.

– Рай??? – На этих словах бровь его снова выгнулась домиком, и он выплюнул, глядя на меня: – Что за хрень ты несешь?

От столь непредсказуемой реакции и твердого тона я вновь застыла на месте.

Мальчик между тем указал на могилку пальцем, будто перерезав ее перпендикулярно:

– Что за хрень, я спрашиваю? Птенец сейчас там, внутри. Ты что, дурочка?

Слово «хрень», которое уже два раза вылетело из его рта, было произнесено с интонацией, точно принадлежащей взрослому человеку. Нет, он произнес его звонче любого взрослого. Я, несомненно, была в замешательстве, но при этом еще и ощутила отчаяние оттого, что наша первая встреча прошла совершенно не так, как я ее себе представляла.

Я вновь потеряла дар речи и застыла как вкопанная. До тех пор, пока не дернулась, когда мальчик резко вскочил на ноги. Взглянув на мою реакцию, он с усмешкой заметил:

– Если после смерти попадают в столь прекрасное место, то почему ж вы все из кожи вон лезете, чтобы не умереть?

Мальчик поймал мой взгляд. Чернее глаз у ребенка я за всю жизнь не видела. Во время этого зрительного контакта нас обоих охватило странное напряжение. В его непоколебимом взгляде читалась жажда узнать ответ. Сначала я решила как-нибудь увильнуть от разговора, но потом подумала, что если отвечу не так, то еще больше увязну в этой трясине, поэтому просто молча покачала головой.

Хёгу задумчиво хмыкнул под стать философу и отвернулся, как отворачиваются кошки, потеряв к тебе интерес. Я с облегчением выдохнула. Мальчик вприпрыжку понесся к входной двери, но резко остановился и, не оборачиваясь, произнес:

– А, кстати. Мне теперь это печенье не нужно. Забирай все.

Поведение этого ребенка вводило в ступор. То ли он был из тех, кого обычно называют «цундэрэ»[5], то ли попросту бесстыжим грубияном, но вел себя совершенно не так, как другие восьмилетние дети: что творится у него в голове, было абсолютно невозможно понять.

Мальчик бросил эти слова и убежал к двери, так и не дождавшись моего ответа. И в этом удаляющемся силуэте, очевидно, можно было разглядеть ребенка. Что ж, дети есть дети. Хоть у них и разный цвет кожи, но Лиам со спины выглядел точно так же. Глядя на это, я почему-то даже немного расслабилась и протяжно вздохнула.

Проследив за тем, как Хёгу входит в дом, я наткнулась глазами на стоящего у двери человека. Это была госпожа Чин Игён. Свободная голубая кофта тихонько мерцала на солнце, столь же свободные спортивные штаны серого цвета мягко колыхались на ветру, описывая дугу. Волосы ее были небрежно собраны сзади в тугой хвост. Она стояла, скрестив руки и облокотившись плечом о дверной косяк, вооружившись едва заметной улыбкой, – во всем ее естестве ощущалась безмятежность. Ровная бронзовая кожа, пухлые подвижные губы, угловатый, как у иностранки, подбородок. Хозяйка была выше меня на десять сантиметров, то есть довольно высокой для женщины, и одежда отлично сидела на ее подтянутой фигуре – она была даже похожа на тренера по йоге или пилатесу.

Я неловко взглянула на нее и низко склонила голову – женщина ответила на приветствие легким кивком и мягкой улыбкой. Она выглядела в нереальной степени изящно, как актриса в главной роли, сошедшая с экрана.

– Эх, так вы уже познакомились. А жаль. Я ведь сама хотела вас друг другу представить.

Чин Игён отодвинулась в сторону и мягко вытянула руку, указывая внутрь. Ее движения были естественны, как в неспешной сцене какого-нибудь классического фильма. Она пригласила меня внутрь, не сказав ни слова, лишь взглядом, лишь жестом, и в этих абсолютно не наигранных, плавных, сдержанных движениях проглядывала заложенная в ней природой утонченность. Все это было достойно чужих взоров и восхищений. «Интересно, смогу ли я так однажды?» – подумалось мне, но, даже если бы и смогла, наверняка стала бы тем еще посмешищем.

При входе стройным рядком стояли домашние тапочки, на вид более дорогие и качественные, чем моя обувь. Естественно, еще и более приятные и мягкие на ощупь. Едва моя нога ступила на поверхность пола – который, к слову, был из неизвестного мне материала, непохожего, по ощущениям, ни на мрамор, ни на дерево, – я будто бы оказалась в ином мире.

Сразу же перед глазами предстал длинный узкий тоннель. Он был низким, к тому же огражденным с четырех сторон, как подземный торговый центр, отчего высоким людям приходилось нагибаться, чтобы войти внутрь. Таков был этот дом. Для любой мелочи здесь находилась своя незаурядная причина. Пройдя около десяти метров в замкнутом пространстве, я почувствовала, что начинаю задыхаться, но стоило мне дойти до конца, как духота сменилась глубочайшим потрясением.

Меня озарило светом. Тоннель вел к просторному помещению, сильно напоминающему вестибюль в каком-нибудь высотном здании. Толстые стены из стекла блокировали солнечный свет, но внутри было светлее, чем на улице, благодаря плоским флуоресцентным лампам, что заняли всю стену и освещали пространство на высоту четырех-пяти этажей.

Если стоять спиной к тоннелю, из которого я только что вышла, по правую сторону от него можно было увидеть кухню, над самим же тоннелем лесенкой располагалось несколько этажей жилых помещений. По второму, третьему и четвертому этажам тянулось стеклянное ограждение, как в каком-нибудь отеле или гостиничном комплексе, а высота этажей при этом казалась в полтора раза больше, чем в обычных домах. Таким образом, дом делился на две части: одну половину занимало огромное помещение внизу, а вторую – жилая площадь наверху.

– Тебе не кажется, что пространство здесь тратится впустую? – поинтересовалась хозяйка, словно прочитав мои мысли.

Высказать свое мнение ей в лицо я не могла, поэтому пришлось выдавить смущенную улыбку.

– Но все здесь не то, чем кажется на первый взгляд. Устройство этого дома хранит свои секреты.

Я снова промолчала, вместо слов похлопав глазами.

– Например, ежедневная уборка здесь ни к чему.

В сомнениях я еще раз огляделась вокруг: как ни посмотри, а автоматической очисткой здесь не пахло. Наоборот, все выглядело так, будто уборка здесь вообще не имела значения.

– Ой, ничего ведь, что я без всяких формальностей к тебе обращаюсь? А то в прошлый раз я, видимо, воспользовалась твоей растерянностью и слишком поторопилась.

Я согласно кивнула. Хозяйка продолжила рассказ с легкой улыбкой. Если вкратце, уникальность этого дома связана с особой системой вентиляции, которая не позволяет пыли скапливаться на поверхности. Если уборка все-таки требовалась, тогда вызывали людей из клининговой компании. Помимо всего прочего, эффективность системы выражалась и в отсутствии внешнего шума. Эта вентиляция была спроектирована таким образом, чтобы создать абсолютную звукоизоляцию: никакие звуки не проникали снаружи и не выходили за пределы дома. И ведь правда, оказавшись внутри, то есть с того момента, как закрылась дверь, я не услышала никаких повседневных звуков, не почувствовала даже дуновения воздуха по коже.

– Я впервые вижу нечто подобное… Мы как будто бы в другом измерении.

Когда я выразила словами свои ощущения, крутившиеся у меня в голове, госпожа довольно вздернула брови и кивнула. Тут же со стороны стеклянной стены весьма кстати раздались жужжание и вибрация. Пространство между полом и стенами слегка приоткрылось, и бледные лучи солнца проникли внутрь. Так вот что она имела в виду – я наблюдала за происходящим с раскрытым ртом, впечатлившись этой сценой не меньше, чем видом дома. Возможно, на меня так повлиял рассказ, но поток воздуха, пробежавший по ногам, отчего-то показался мне прохладным.

Вдруг мне в глаза бросилось темное граффити на дальней стене. Как зачарованная, я медленно приблизилась: то, что издалека казалось граффити, вблизи все больше приобретало очертания картин.

Из-за огромных размеров гостиной добралась я до них не сразу. Три рамки, расположенные чуть выше моей головы, обрамляли похожие на скетчи изображения частей тела: человеческие руки, ноги, торс и лица хаотично переплетались друг с другом. Белого цвета на бумаге было заметно меньше, словно рисунок изначально выполнили черным, а потом по нему сверху прошлись ластиком. Белки глаз при этом были кристально-белыми, отчего создавался эффект, будто пустыми на бумаге были сами зрачки. Казалось, эти глаза смотрят на меня и одновременно не смотрят на меня совсем.

Черно-белая светотень на картинах странным образом гармонировала с самим домом. Издалека эти бесцветные картины в тонких черных рамах без всякого узора можно было легко принять за граффити или трещины в этой черной стеклянной стене. Три рисунка были очень похожи и вместе с тем никак не вязались друг с другом.

Очутившаяся рядом хозяйка кивнула подбородком в сторону изображений и спросила:

– Что думаешь? О картинах.

Вопрос столь же непостижимый, как и сами картины.

– Я совершенно не разбираюсь в живописи…

Я решила, что лучше быть честной, чем промямлить какую-нибудь дурость. Чин Игён в ответ одарила меня улыбкой.

– Ой, да кто вообще разбирается? Не переживай, просто попробуй описать свои впечатления. Что угодно подойдет. А на кого ты, говоришь, учишься?

– По поводу специальности, ну… У меня свободное обучение…[6]

Я непроизвольно замялась, ведь пробыла в университете так мало времени, что об этом даже заговаривать стыдно было. Не дождавшись от меня полного ответа, госпожа ненадолго задумалась, а потом широко раскрыла глаза.

– А, выходит, ты специальность будешь позже выбирать? Нынче и такое бывает, надо же, – со смехом заметила она, а затем спросила: – Ты уже решила, чем хочешь заниматься?

Не то чтобы за прошедшие два года я об этом не думала. Первым делом, конечно, нужно беспокоиться о том, смогу ли я вообще вернуться к учебе, но мысли всегда текли в одном направлении.

– Наверное, юриспруденцией.

Хозяйка задумчиво промычала и с нажимом произнесла:

– Есть какая-то особая причина?

Опять же, не то чтобы я об этом не думала. Просто чтобы вывалить столько информации зараз, мне нужно было подготовиться.

– Я хочу помогать жертвам, – выпалила я, зажмурившись, а потому не смогла даже разглядеть реакцию хозяйки.

Сколько же искренности в этом ответе?

Втянув воздух, Чин Игён, как и я до этого, ненадолго погрузилась в молчание, а затем кивнула:

– Какая жалость.

Несколько секунд я невольно таращилась на нее. Ее строгий и глубокий взгляд тоже сосредоточился прямо на мне.

– Просто ты говоришь, что делаешь это не ради себя самой… Даже обидно в каком-то смысле. – На последних словах ее губы тронула улыбка.

Это заставило меня задуматься о том, какое же решение было бы ради меня. Пускай я и знаю ответ, но так ли просто сделать выбор? Для меня подобные сомнения сродни туману в голове.

Хозяйка, что все это время пристально наблюдала за мной, продолжила свою мысль:

– Видимо, с тобой действительно что-то произошло?..

Казалось, эта женщина постоянно проникает в разум собеседника. Может, все дело в проницательности, что обычно присуща успешным людям, но я была так поражена, что еще долго стояла с открытым ртом.

– Боже, ха-ха-ха. Я, видимо, сболтнула лишнего. Все дело в том, что я старше.

Я резко осознала, как выгляжу со стороны, и поспешила закрыть рот. Мне показалось, что нужно что-то сказать в ответ.

– Да нет, что вы. Просто меня поразил ваш дом, мадам, и я, сама того не понимая…

– Ой, да что ты, какая «мадам»! Ты и в прошлый раз со мной себя так вела. Мне же не так много лет еще!

Если честно, я не очень понимала, как мне следует ее называть. Мне уже было слегка за двадцать, и я считала, что вполне справедливо могла называть себя взрослой, но я все так же плохо определяла, какое обращение было бы уместно использовать по отношению к собеседнику. От моей некоммуникабельности волна жара поднялась по затылку прямо к ушам. Может, надо было обращаться к ней «ваша светлость»? С другой стороны, если называть ее «директором», то не отличишь ее статуса от мужниного… В один миг беспокойство снова захлестнуло меня.

– Просто зови меня по имени, что уж… Или нет? Нельзя? Слышала, знаменитости обычно так и поступают с людьми возраста их собственных детей…

Действительно, судя по ее голосу, характеру, внешности и даже навыкам беседы, она была из тех, к кому обращение по имени не воспринималось бы как нечто неуместное. Пока я колебалась, хозяйка снова одарила меня яркой улыбкой – она отлично сочеталась с просторным помещением за ее спиной. Верно. Пускай этот дом и выглядел сдержанно, но все же здесь царила безмятежность. В такой дом не врываются в погоне за чем-то или будучи объектом преследования – сюда приходят, чтобы скрасить существование.

– А, точно, мы же обсуждали картины! Это… – Хозяйка посмеялась. – Это работы художника Со Хёгу.

Со Хёгу? Со Хёгу… Я несколько раз повторила это имя про себя, и тут до меня дошло: так же зовут мальчика, что здесь живет! У меня даже вырвалось неловкое «Что-о-о?», настолько это открытие шокировало меня.

Услышав комментарий хозяйки, я снова взглянула на картины: сама не знаю почему, но вместо восхищения я почувствовала неприятную дрожь.

* * *

Кухня располагалась по левую сторону от тоннеля – стоило всего лишь его обогнуть, передо мной развернулось обширное пространство, напоминающее приватный зал в каком-нибудь большом ресторане.

Шкафы для хранения, раковина, обеденный стол и даже стулья простого дизайна, без всякого узора, с четко очерченными углами. На кулере, холодильнике, микроволновке и посудомоечной машине не было ни единого логотипа производителя. Каждая вещь здесь отличалась простотой и опрятностью.

В ящиках лежали только стаканы из неизвестного материала и крепкие на вид тарелки размером с пиццу – никаких привычных ложек, палочек или вилок. Ни так называемой кухонной утвари, то есть ножей, разделочных досок и сковородок, ни базовых приправ вроде сахара, соевого соуса, соли, красного или черного перца здесь тоже не наблюдалось. Едва я подумала, что здесь готовить не получится…

– Знаешь, насколько я не люблю готовить дома? Тяжело, напряжно. Более того – жалко своего времени и усилий, потраченных лишь на то, чтобы что-то съесть, – сказала хозяйка, глядя мне прямо в глаза. По ее лицу было видно, что она снова прочитала мои мысли, как какой-нибудь призрак.

Не успела я опомниться, как уже согласно закивала и, решив, что следует подтвердить свое согласие еще и словами, заявила:

– Я тоже так считаю.

Внутри холодильник выглядел так же неординарно, как и снаружи. То, что можно было назвать едой, хранилось в особых контейнерах, которые я ни разу в жизни не видела, притом на вид это были не блюда как таковые, а отдельные ингредиенты или даже точнее – сгустки питательных веществ. Хозяйка объяснила, что эти контейнеры даже не нужно открывать: достаточно погреть в микроволновке, и они откроются автоматически, когда придет время. К тому же они были сделаны из нового экоматериала, благодаря которому можно выкидывать их вместе с обычным мусором – разлагаются сами. Внутри лежали вилки, ложки и палочки из того же материала. Поначалу супруги периодически заказывали закуски на дом у одной компании, а в конце концов завладели ей сами и начали развивать ее с помощью исследований и инвестиций. Хозяйка также прибавила, что в этом заключается будущее домашней еды. В холодильнике в рядок стояла не только обычная минеральная вода, но и протеиновые коктейли, а также напитки с добавлением неведомых мне витаминов.

Напоследок я открыла буфет, где в самом углу обнаружилось печенье. То самое, что было абсолютно безразлично Хёгу, но так нравилось Лиаму. Я не видела его уже несколько лет, но оно осталось все тем же: печенье особой формы, упакованное в индивидуальную позолоченную обертку и собранное в единый прозрачный пакет. Я взяла печенье в руки и поглядела на него с радушием, как вдруг почувствовала на себе полный сомнения взгляд женщины.

– А, это. Совсем не вписывается сюда, скажи? Яркое на вид, а вкус и того ярче.

Ах, оказывается, к этому печенью все здесь так относятся. Не знаю, в чем дело, но мне даже как-то обидно стало и захотелось извиниться перед ним.

– Хёгу тоже сказал, что не ест сладости.

– Даже так?.. – Хозяйка вскинула брови, а затем кивнула, вытянув губы трубочкой. – Ты уже много знаешь. О Хёгу.

Я кивнула вслед за ней и внезапно застыдилась, осознав, что все еще держу печенье в руках.

– Получается, теперь…

– Ага, придется выкинуть. Такому тут не место. Давай сюда.

Женщина забрала печенье у меня из рук и тут же выбросила его в мусорное ведро. Я через силу кивнула и отвернулась от мусорки.

– Ну что, после осмотра ты поняла, что к чему? – внезапно сменила тему хозяйка.

Слишком мало конкретики, чтобы я могла понять, о чем идет речь. В ответ на мое недоумение она пояснила:

– Я о том, почему так подробно тебе все показываю. С Хёгу носиться не нужно. Еда и вода у него имеется, поесть может запросто – мы специально все так обустроили, да и в его возрасте уже самому нужно о питании заботиться. Разве нет?

Согласиться я не могла. Подобрать нужный ответ у меня, как всегда, не получалось.

– С остальным он тоже сам справляется. Повторю, носиться с ним не нужно.

Я не знала, как мне следует понимать эти слова. Все началось с предложения присмотреть за их сыном, и сначала я в себя совершенно не верила, но в конце концов решилась на это. Даже пришла в этот дом. Подумала, что справлюсь и в процессе даже смогу измениться, поэтому и оказалась здесь.

Однако теперь мне говорят, что обращать на него особого внимания не нужно. Как теперь следует поступить? Может, это такая ироничная просьба, и, наоборот, надо внимательно присмотреть за ним? Обычная гордость за ребенка, которую родители хранят в глубине души. Мне срочно нужно разобраться, о чем думает эта женщина.

– Уборку проводить не нужно, еда тоже есть. В чем же тогда мои обязанности… Может, мне нужно стиркой заниматься?

– Что?!

Хозяйка прикрыла глаза, нахмурившись, и решительно тряхнула головой.

– Что за мерзость ты говоришь…

Уж не знаю, какой раз с момента, как я оказалась в этом доме, у меня пропал дар речи. Я ведь была уверена, что пришла сюда работать.

– Ты здесь не в качестве горничной или кухарки. Ты здесь как няня.

– И все же я должна помогать по дому с…

– А ну-ка! – Прикрикнув, она снова покачала головой.

– Тогда, может, с учебой?..

– Ох, боже, – чуть ли не фыркнула Чин Игён. – Ты студентка престижного университета, поэтому подобное, разумеется, было бы весьма кстати, но, скорее всего, тоже не понадобится. Сама увидишь. И все поймешь.

Я кивнула, коротко промычав. Тем временем хозяйка протянула руку и нежно коснулась моей. Я вздрогнула от иллюзии, будто между нами пробежал электрический разряд.

– Родитель будет благодарен уже за то, что за его ребенком кто-то присматривает. Присматривающий ведь становится его защитником.

Эти пропитанные теплотой слова внезапно заставили меня вспомнить об одном человеке, отчего на мгновение у меня даже пропало зрение. В кратком миге тишины мой разум начал распадаться на кусочки.

«Спасибо, что защитила нашего сына».

Из потаенных закоулков моего разума эхом зазвучал голос тети Минсо. Все родители и правда чувствуют одно и то же. И тут в реальность меня вернул голос хозяйки:

– Все родители одинаковые. Ты поймешь, когда родишь своего ребенка, дорогая.

Я резко пришла в себя от того, что она назвала меня «дорогой», от того, как говорила со мной, будто читая мои мысли, впившись своими глазами в мои, потерявшие фокус.

– Я, конечно, сказала, что ты обо всем узнаешь сама, но этот мальчишка двигается незаметно. Любит играть сам с собой, да и вообще любит все делать сам.

Тогда чем вообще я должна заниматься? Пока я размышляла над этим, хозяйка снова, будто прочитав мои мысли, со смехом сказала:

– Правда, вообще ни о чем не заморачивайся.

После этого она вытянула из-за пазухи какой-то предмет и протянула мне. Это был конверт.

– Воспринимай это как шанс прикоснуться к трансцендентности. Именно в этом смысле…

Конверт был сделан из ткани, похожей на ту, из которой шьют ханбоки[7], – тонкой и сверкающей глянцем, – отчего выглядел дороже, чем моя футболка.

– Итак, получается два дня – сегодня и завтра.

Я впервые получила наличные деньги в конверте. Более того, мне всучили эти деньги, хотя буквально мгновение назад сказали, что от меня в этом доме ничего не требуется, и в результате мое смущение умножилось в разы. Я поклонилась в знак благодарности и только собиралась убрать конверт в рюкзак, как хозяйка спросила:

– Пересчитывать не будешь?

Она смотрела на меня с сияющей улыбкой, намекая на что-то. Я погладила шелковистый на ощупь конверт, приоткрыла его и вновь обомлела. Как дурочка, не могла произнести ни слова, даже заикаться начала, но еле-еле смогла вернуть самообладание глубокими вдохами, после чего наконец выдавила:

– Здесь очень много. Это…

Я уже хотела вернуть конверт, но хозяйка покачала головой.

– Ничего не много. Ровно столько, сколько надо. Деньгами именно так и распоряжаются.

– И все же…

– Мы ведь немного помогаем церкви. Слышала об этом?

Я молча кивнула. Уголок лежавшего на столе конверта немножко приподнялся – настолько пухлым он был.

– Бывают такие люди иногда, – продолжала женщина. – Денег им дать хочешь, но просто так не можешь. И что же тогда? В таком случае им нужно поручить какое-нибудь дело и поощрить соответствующим вознаграждением.

– И все же я…

– Работа – всего лишь оправдание. Финансовая поддержка – вот что стоит на первом месте, – сказала она, мягко качая головой. – Люди только делают вид, что не замечают тех, кого на самом деле ждет успех. В таких обстоятельствах они лишь прикрываются своей жалостью и состраданием, хотя никакой поддержки им обеспечить не способны. Когда в процесс вмешиваются эмоции, только хлопот больше становится – вот и все.

Я была благодарна, но при этом чувствовала себя виноватой, от стыда не могла ни в лицо ей взглянуть, ни слова вымолвить. Я поклялась себе, что буду жить так, чтобы не стесняться подобного отношения к себе.

– Раз так, то ты и к учебе сможешь вернуться? – уточнила хозяйка.

Я на мгновение застыла, но вскоре кивнула.

Взглянув на меня, женщина еле сдержала смех, а потом спросила уже с серьезным лицом: «Ты правда так думаешь?» По всей видимости, я выдала свою неуверенность в том, хочу ли я вернуться в университет. Взгляд ее тут же изменился, и я уже не могла его выдержать.

– Ты молодец, что пришла в церковь. Не правда ли?

Действительно ли я молодец, что посещаю церковь? Под тяжестью горечи и стыда от осознания, что хожу туда только ради себя – если точнее, только из-за еды, – я опустила голову еще ниже. Конверт на столе буквально переливался всеми цветами радуги.

Тут отдаленно послышался лязг открывающихся ворот. Хозяйка жестом велела мне оставаться на месте, а сама убрала конверт с деньгами в мой раскрытый рюкзак и встала из-за стола. Рюкзак тут же потяжелел. Чин Игён направилась к входной двери, а я, не зная, куда себя деть, приподнялась со стула, согнувшись в три погибели: я не могла решить, нужно ли мне последовать за ней или все же стоит сесть обратно.

Между тем входная дверь отворилась, впуская уличный свет внутрь. Свет этот очертил силуэты супругов. Их головы будто окружали нимбы, что прибавляло им таинственности. Силуэт Со Помсу ненадолго застыл, а потом прокричал:

– Надо же, а вот и наша воспитательница!

Я немного опешила, не ожидая услышать подобного прозвища, и молча склонила голову в попытке скрыть свою неловкость. Директор легкой походкой и со свойственной ему беззаботной улыбкой проплыл мимо меня, шурша продуктовыми пакетами в руках.

– Чухэ, тебе это точно понравится, зуб даю. Взгляни-ка.

От его лица так и веяло юношеским обаянием, смешанным со щепоткой дурашливости; казалось, своей солнечной энергией он озаряет все вокруг. Наверное, именно такое чувство вызывают так называемые дядюшки, что всем нравятся. Меня не особо волновало содержимое пакетов, но под влиянием Со Помсу взгляд сам устремился к ним.

Директор положил пакеты на стол и раскрыл их, чуть не разорвав на части.

– Мяско! Мяско! Мяско! Мяско!.. И немнож-жко зеленцы.

С каждым словом из пакета вытаскивалась очередная упаковка. Названия блюд мне были незнакомы, тем не менее на столе друг за другом оказались говядина, баранина, курица, свинина и салат.

– В прошлый раз нам показалось, что вам, моя хорошая, ну очень нравится мясо.

Безусловно, мне только от одного вида этого мясного ассорти приятно стало, но воспоминания о случившемся в церкви вогнали меня в краску. В итоге я неловко рассмеялась, не в силах контролировать свое выражение лица.

– Пожалуйста, уж позаботьтесь о нашем Хёгу, госпожа воспитательница.

Я не знала, как реагировать на то, что меня вновь назвали «воспитательницей», и просто кивнула. До каких пор они собрались так ко мне обращаться? Не говорите, что до тех пор, пока я не уйду домой…

– Извините, но прозвище «воспитательница»…

– А что такого? Ты же воспитательница и есть. За нашим сыном присматриваешь. А, и для справки: мы не просим о нем заботиться. То есть от тебя требуется именно присматривать за ним. Он со всем сам разберется.

Вторя словам жены, директор в особенности подчеркнул слово «наблюдать» и звучно рассмеялся в конце. Хозяйка естественным образом поддержала мужа, начав вскрывать лежащие на столе упаковки продуктов. Я тоже хотела помочь накрыть на стол, но супруги одновременно остановили меня: «А вы посидите, госпожа воспитательница». Я, конечно, была несколько обескуражена, но, с другой стороны, мне стало спокойней на душе, ведь атмосфера между нами потеплела.

Хозяйка тихо объявила, что один из углов этого широченного стола будет полностью заставлен мясными блюдами.

– Сегодня отличный повод, – пояснила она.

Уловив мою растерянность, директор развил мысль жены:

– Она имеет в виду, что мы мяса почти не едим. Особенно говядину и баранину.

– Ага. Особой причины нет, просто беспокоимся за выбросы углерода.

– Ох, в таком случае покупать мясо было вовсе необязательно…

Эти слова вырвались у меня сами собой от жуткой робости.

– Что ты, я сказала это вовсе не для того, чтобы тебя пристыдить, – поспешила возразить хозяйка. – Я испугалась, что мы покажемся тебе с приветом, поэтому пришлось оправдываться. Защитный механизм такой.

Директор кивнул, в задумчивости рассматривая блюда на столе.

– А ведь она права. Можно было и без мяса обойтись, как-то я не подумал об этом. Может, в следующий раз возьмем морепродукты?

Супруги переглянулись и одарили друг друга яркой улыбкой. В этой улыбке отражалась теплота заботы, и чувство это вызвало во мне одновременно облегчение и благодарность.

Хозяйка со смешком обернулась ко мне:

– Следующий раз ведь обязательно будет?

Я призадумалась. Будет ли? Какой предлог нужен, чтобы повидаться с этими замечательными людьми снова? Захотят ли они вообще со мной встречаться? Все-таки мне бы этого хотелось. Если я останусь подле них, моя жизнь станет гораздо лучше – так мне казалось.

– Конечно, будет. Обязательно.

Услышав решимость в моих словах, супруги одновременно уставились на меня – улыбка с их лиц исчезла. Я не могла распознать их эмоции: то ли они были очень рады, то ли сильно удивлены. Неужели мое заявление могло настолько их поразить?

– В следующий раз я обязательно вас угощу. Чем-нибудь, что оставляет не такой большой углеродный след, – уверила их я и кивнула. В горле сама собой пробудилась сила.

Уголок рта хозяйки слегка дернулся.

– Будем ждать с нетерпением, – сказала она.

Супруги посмотрели друг на друга и разразились смехом. Мне показалось, что за ним скрывался какой-то иной смысл, но я не могла распознать, какой именно.

Тут директор Со с откровенным восхищением произнес:

– Погоди-ка, так она и про углеродный след знает? Да ты глянь! Она ведь идеальный кандидат в учителя Хёгу.

Моему стыду не было предела. И все же мне было тяжело сидеть сложа руки, поэтому я решила хотя бы воду из холодильника достать, но супруги мягким движением руки удержали меня. От нечего делать я стала рыться в сумке и достала телефон – он поприветствовал меня надписью «нет сигнала». Я хотела лишь мельком взглянуть на экран, но его непредвиденное состояние застало меня врасплох. Увидев, как я дергаюсь туда-сюда с телефоном в руках, хозяйка со смехом объяснила:

– Можешь не пытаться.

– Здесь телефоны не ловят, – непринужденно договорил за женой директор.

Я не верила своим ушам. Как в современном мире, да еще и в самом центре города, может не быть мобильной связи? Я глупо хлопала глазами в надежде, что ослышалась, но на лицах директора и его жены не дрогнул ни один мускул. Их слова звучали так обыденно, что даже мне эта ситуация перестала казаться необычной.

– Но… как же ваша работа?

В ответ на мой вопрос директор, доставая деревянные палочки, заявил:

– А мы дома не работаем.

– Нельзя работу тащить к себе в дом, – подтвердила хозяйка. – Пусть телефоны и прочая ерунда не достают нас хотя бы дома.

Я протяжно выдохнула, надув щеки. Непроизвольное действие, вызванное непониманием.

– А нельзя, например, подключиться к БПС?[8]

Директор изучил мою реакцию и с улыбкой произнес:

– Само собой, поначалу было неудобно, но мы уже привыкли. Пускай дома больше нет места работе, зато в офисе получается гораздо лучше сосредоточиться.

– Да, да, – активно закивала Чин Игён, поддерживая мысль мужа, и прибавила: – Мы пожили так немного и теперь даже от машины отказались.

– Что? – выдавила я, уставившись на них.

– Когда была машина, мы без конца ездили в офис, – мягко подняв палец вверх, начала объяснять она. – При этом уезжали и приезжали с работы каждый раз по-разному. Поэтому я и предложила избавиться от нее.

– Моя жена дело говорит, – поддакнул Со Помсу. – Взамен машине мы пустили корпоративный автобус, который ездит как раз мимо нашего дома. Так что теперь мы уходим с работы как штык, чтобы успеть до его отправления.

– И знаешь что? Благодаря этому все в рабочее время стали трудиться, стиснув зубы, а после как миленькие садиться на автобус. Люди – удивительные создания.

– А если они не успевают на автобус, могут, конечно, взять такси, но все же стараются во что бы то ни стало успеть к назначенному нами времени – в этом весь человек.

– Вот-вот, гляди-ка.

Директор широко расставил руки, подергивая плечами, словно актер мюзикла. На контрасте с элегантными и сдержанными движениями супруги его жесты выглядели еще более драматичными и энергичными.

– Компания работает как часы, а мы меж тем выкроили свободное время!

– О-о-о, – выдала я, кивая с восхищением как заведенная.

Хозяйка опустилась на стул.

– К тому же машина все-таки собственность, а нам такое не подходит.

– Верно. В будущем мы будем жить в мире без собственности.

– Надо избавляться от нее как можно скорее.

– Ни следа нельзя оставить.

Внимая их философской концепции, отдельные положения которой были мне более-менее понятны, я чувствовала, что во многом все-таки ее не разделяю. Хотя чувствовала, что, вполне возможно, беседа со столь выдающимися людьми поможет расширить границы моего мышления.

– Минуточку.

Директор вмиг посерьезнел, но уже в следующую секунду снова расплылся в улыбке, стоило ему достать кое-что. Это была коробка с вином вытянутой прямоугольной формы. Я пристально наблюдала за мастерскими движениями его рук, вскрывающих упаковку. Со Помсу несколько раз огляделся по сторонам и игривым тоном поинтересовался:

– Может, тебе, Чухэ, нельзя пить? Примерная студентка как-никак.

Хозяйка тут же вклинилась, сощурив глаза:

– Примерная студентка-а-а? Не уверена; по одному лицу видно, что она буквально блещет талантами.

– Скажи же! Мне тоже так кажется.

Они будто бы наблюдали за моей реакцией. А я лишь молча переводила взгляд с одного на другого. На лице директора, казалось, отразилось недоумение.

– Да неужто правда?.. Да ладно тебе, пей на здоровье. Даже Иисус наш вино пил, что уж.

Ой, должно быть, мой взгляд вызвал некоторое недопонимание. Я решила ответить им более-менее будничным тоном:

– Дело не в этом… Просто вино я до этого никогда не пробовала.

Супруги на мгновение застыли, словно их заморозили, и тут же одновременно расплылись в широчайшей улыбке. Меня поразило, насколько искренней была их реакция. Хозяйка запищала: «С ума сойти!», а директор с отвисшей челюстью вытаращился на меня, не в силах поверить в услышанное.

– Еще бы, эти глаза так и искрятся трезвостью. Только не говори, что ты настолько невинная душа, что даже в ночной клуб ни разу не ходила?

Пока хозяйка говорила, я лишь продолжала хлопать глазами. От шока рот Со Помсу раскрылся еще шире, а шире, казалось, было невозможно.

– Ты что, правда была примерной студенткой?

На самом деле я была ходячей катастрофой, но, несмотря на мою эксцентричность, крупных проступков за мной не числилось, так что совсем уж плохой меня не назовешь.

Губы директора как-то странно задергались, и он пробормотал:

– В клуб мы тебя, конечно, не потащим, но вина, к счастью, налить тебе перед сном можем.

– И правда. Впервые в жизни попробуешь хоть что-то вместе с нами, в этом доме, и мы тебя отпустим.

Супруги переглянулись и прыснули от смеха.

– Хотя бы так справедливость восторжествует, – добавила хозяйка.

Все здесь было для меня непривычным. И устройство дома, и автоматические ворота, и лужайка, и тапочки, и конверт с деньгами. Только печенье, совершенно не вписывающееся в это пространство, было мне знакомым. Это место без конца преподносило новый опыт. Казалось, что в будущем оно надолго сохранится в моей памяти наряду с благодарностью.

Меня учили своевременно выражать благодарность и раскаяние. Но красноречием я не отличалась, все ходила вокруг да около и выдавала слова-паразиты вроде «ну» и «вот», пока супруги не отрывали от меня своего пристального взгляда.

– Большое вам спасибо за многогранный и ценный опыт, который вы мне подарили.

В ответ они закивали с яркой улыбкой. Я подумала, что отлично выразила свою мысль. Движения хозяев стали гораздо мягче, вслед за ними смягчилось и мое сердце.

– Для нас тоже честь. Ведь мы вместе проводим эти мгновения, – заметил директор, достав большие бумажные стаканчики.

Точнее, это были стаканчики из незнакомого мне материала, внешне напоминающего бумагу.

– У нас здесь нет специальных бокалов под вино. Мы все пьем из этих стаканчиков.

Такой крутой подход. Способность людей жить согласно элементарным правилам, препятствующим возникновению каких-либо проблем, может вызывать только уважение. Пускай кто-то пьет макколли[9] из винных бокалов или добавляет виски в протеиновый коктейль – если он никому не вредит, это не имеет никакого значения. Однако за пределами этого дома люди, связанные подобными элементарными правилами и неотступно им следующие, наоборот, видятся в чужих глазах пустышками.

– Знаешь, вино в этих стаканах становится только вкуснее, особенно красное. Уж поверь на слово.

Вместе со стуком расставленных хозяйкой стаканчиков послышался хлопок пробки, привычным движением откупоренной директором. Звук этот показался мне даже милым. Со Помсу перевернул пробку, поднес к носу и глубоко вдохнул. А затем с довольным лицом выдохнул, покачав головой.

Он протянул пробку и бутылку мне. Я, следуя его инструкциям, по очереди понюхала их.

– Ну как? Почти как парфюм, да? – поинтересовалась хозяйка.

Я же инстинктивно сморщилась.

– Этот запах…

Супруги смотрели на меня полными надежды глазами. Но я совершенно не умела притворяться, что в чем-то разбираюсь.

Я сделала глубокий вдох и, как обычно, прямо описала свои ощущения:

– Не может быть, чтобы это было вкусно…

Директор и его жена коротко взглянули друг на друга, а потом от души рассмеялись.

Я пробовала вино впервые в жизни, и оно представилось мне отдельным маленьким миром. В этом мире существовали и цветы, и земля, и деревья; вкус был одновременно сладким, острым, соленым и кислым, а структура – мягкой, но при этом плотной. Я пыталась распробовать его так, как меня только что научили, хотела глубже прочувствовать его вкус, и с каждым глотком вино ощущалось по-разному. На какое-то время я даже про еду забыла – только вино и прихлебывала. Его аромат даже жалко было «запахом» назвать. Мир так несправедлив: почему только взрослые могут прикоснуться к такому напитку?

Директор внимательно наблюдал за моей дегустацией.

– Кажется, вам, моя хорошая, вино нравится даже больше мяса.

– Просто его аромат… невероятен.

Я сделала еще один глоток, и вкус снова стал другим. Не поймешь, то ли вкус действительно каждый раз ощущался по-разному, то ли изменялись мои рецепторы. Благодаря этим людям расширялось не только мое вкусовое восприятие, но и горизонт моих мыслей.

Супруги выглядели довольными.

– Как удачно я его принес.

– Впервые пробует вино, да еще и бордо. Твои юношеские вкусы теперь далеко в прошлом, дорогая.

– И правда, – со смехом согласился директор.

Я посмеялась вместе с ним, не до конца понимая, что такое «бордо», пока сам он смотрел на меня так, словно снимал кожу с куриной ножки. Размышляя над тем, как выразить им свое уважение, я пришла к мысли, что интересующие меня вопросы будут гораздо лучше невнятных звуков стыда.

– Как у вас получается управляться с такой компанией?

Супруги посмотрели друг на друга, затем снова уставились на меня с улыбкой. Директор подался вперед и спросил:

– «Такой» – это какой?

Вопрос столь внезапный, что я даже опешила. В голове вдруг стало пусто. Хозяйка нахмурила лоб, бросив лукавый взгляд на мужа, тот же тихо усмехнулся и, приобняв ее за плечи, сказал:

– Главная задача – найти в партнере родственную душу.

– Боже, что за мерзость.

Вопреки своим словам хозяйка легонько похлопала мужа по руке.

– И все дело в людях, конечно же.

Они смотрели на меня так, будто я должна была понять смысл этих слов. Я молчала, и хозяйка продолжила:

– Слышала про игры «Троецарствие»[10] или «Цивилизация»[11]?

Я покачала головой, и она кивнула, будто знала, что так и будет.

– Все люди оцениваются по определенным параметрам. Сначала их делят в соответствии с базовым набором характеристик, затем им поручают подходящую для них работу и назначают в подходящее каждому из них место.

Что? Хоть я и кивала головой, но в душе сказанное меня все-таки смутило. Я, наоборот, считала, что синергия между людьми возникает тогда, когда к людям относятся по-человечески. Эти слова, по моим ощущениям, никак не вязались с тем, как директор и его супруга относились ко мне до сих пор.

– Дружеские отношения, выгодные связи, школьные знакомства, землячество и прочая ерунда полностью исключаются.

– Все эти мелочи лишь мешают управлению.

Пускай эта мысль звучала логично лишь в некоторой степени, почему-то я все равно продолжала неопределенно поддакивать.

– В «Троецарствии» персонаж с максимальными боевыми навыками – это Чжан Фэй. А с максимальным интеллектом?..

– Чжугэ Лян? – предположила я, решив, что вопрос адресован мне[12].

– В точку! Именно он. Что и ожидалось от нашей воспитательницы. Вот и мы разработали похожую систему. Формулу даже. Теперь занимаемся консультацией, пользуясь этой формулой.

– Распределяем человеческие ресурсы, прямо как в симуляторе. Ха-ха.

Неужели именно так стоит относиться к персонажам игры? Мне даже стало стыдно: как странно, должно быть, я выглядела раньше, когда испытывала сочувствие к героям романов. Мне казалось, что я такая же, как все, но оказалось, что это совсем не так.

От мыслей о прошлом меня начало клонить в сон. Или, наоборот, сонливость породила воспоминания о прошлом… Может, поэтому взрослые, когда выпьют, всегда начинают говорить о былых деньках, а потом отрубаются? Внезапно мысли стали разбегаться в разные стороны. Наверное, в этом тоже виноват алкоголь…

Прошлой ночью мне совершенно не спалось, и я и подумать не могла, что от вина меня будет так сильно клонить в сон. Я прилагала неимоверные усилия, чтобы держать открытыми так и норовившие закрыться глаза.

– Госпожа воспитательница, кажется, уже хочет спать, – заметил директор.

Неужели это так заметно? Хотя да, на этом этапе любой бы заметил.

– Сегодня первый день… а я ничего не делала… лишь ела да развлекалась…

– Ой, ну что ты. Сегодня наш последний день.

– Даже Иисус в свой последний день жизни побывал на пиру.

– Верно, даже приговоренных к смертной казни в последний день хорошо кормят.

Супруги встали и начали убирать со стола. Я тоже встала, чтобы помочь, но они лишь отмахнулись от меня. Я уселась обратно. От нечего делать уткнулась носом в опустевший стаканчик. Терпкий запах еще не успел развеяться и только сильнее нагонял на меня сонливость. Струйка вина, что бежала по краешку стакана, казалась такой красивой и естественной. Ужасно жаль, что придется его выкинуть.

И вот я все сидела и смотрела на то, как они прибираются, как вдруг кое-что вспомнила.

– А Хёгу…

– Он сам себя развлекает. Лучше просто оставить его в покое.

– Мы же тебе говорили. Тебе нужно просто присматривать за ним.

Директор и его жена говорили как единый организм. Любой бы понял, что они супруги.

– Получается, мне даже делать ничего не нужно.

– Вовсе нет. Все совсем не так.

Они глядели на меня полными решительности глазами, и мне оставалось лишь кивнуть им в ответ.

– Может, закончим на сегодня? – предложила хозяйка с теплотой в глазах.

* * *

Если стоять лицом к длинному тоннелю, то слева буквой П будет располагаться кухня, а справа за углом – лестница, ведущая на второй этаж. Навеселе я поднялась по лестнице вслед за этими великодушными людьми.

– Чухэ, тебе можно только на второй этаж. Подниматься на третий и четвертый тебе ни к чему.

Со второго этажа я наконец смогла рассмотреть уходящую вниз гостиную. Отсюда она казалась еще просторнее, чем внизу. Одним взглядом можно было охватить и картины вдалеке, и диван, и окно. Глядя на все это, я испытала восхищение, несравнимое с тем, что я почувствовала, стоя внизу.

Где-то посреди коридора, вдоль которого тянулись перила, влево уходил еще один тоннель – там на углу располагалась ванная. Слева, в конце тоннеля, было гигантское окно, то самое тонированное, которое я заметила еще снаружи. На улице уже так стемнело, что за окном ничего нельзя было разглядеть.

Глядя на темный коридор, куда не проникал ни единый луч света, хозяйка сказала:

– Рядом с тем окном – комната Хёгу.

– Но туда лучше не соваться, – усмехнулся директор, посмотрев в ту же сторону.

– Ненароком зайдешь – сразу такой крик поднимается.

– Он самый настоящий король, понимаешь? Тиран.

Супруги, посмеиваясь, продолжали двигаться прямо по коридору, никуда не сворачивая. А я еле волочилась вслед за ними. В самом конце коридора находилась комната. Хозяйка толкнула дверь и подвинулась, чтобы уступить место мне. От подобной внимательности и заботы меня переполняла благодарность. Супруги встали по обе стороны от двери, отчего, проходя мимо них, я почувствовала себя ВИП-гостем.

Помещение было в два раза просторнее любой среднестатистической комнаты. В плане мебели здесь вполне удалось добиться минимализма: настенный стеллаж возле двери, по диагонали от него, на самом видном месте, – кровать, напротив кровати – окно, вырубленное в стене чуть выше человеческого роста, – вот и все, что здесь было. Черное постельное белье и покрывало того же цвета на фоне графитовых стен ярко отражали дизайнерскую концепцию этого дома.

На кровати, такой большой, что в нее легко можно было уместить сразу четверых, лежала красиво сложенная белоснежная одежда для сна. Я оставила свой рюкзак с худи на полке стеллажа и взяла в руки пижаму – супруги тут же закрыли дверь, не сказав ни слова. Вот насколько они проницательные люди.

В любой другой день я бы кое-как стянула с себя одежду и бросила куда-нибудь, но мне показалось, что в этом доме так делать не стоит, поэтому я аккуратно сложила ее на полке стеллажа. Пижама села на мне идеально, но я понимала, что она не моя, и не могла избавиться от странного чувства несоответствия, которое дарил мне незнакомый материал.

Переодевшись, я ненадолго присела на кровать, как вдруг послышался стук в дверь. «Войдите», – ответила я, и дверь отворилась – на пороге все так же стояли хозяева.

– Что-то случилось?..

– Нет, просто хотели проследить, как ты ложишься.

Мне даже на секунду показалось, будто я стала их приемной дочерью. От смущения я невольно опустила голову.

– Что вы, вам лучше…

– Скорее ложись. Ну же, – заныл директор, и я повиновалась.

Я легла в кровать, закуталась в одеяло до самого подбородка, и супруги выключили свет. По обе стороны от двери виднелось два размытых силуэта. Таких знакомых и наводящих тоску. Когда я училась в старших классах, мои родители точно так же заглядывали в мою комнату и выключали мне свет. То мгновенье теперь будто вновь ожило, и левую сторону груди сковало льдом. Супруги никак не могли знать о моих семейных обстоятельствах, и все же я без конца повторяла про себя: «Как хорошо, что я здесь оказалась». Хоть я и пришла сюда как няня, было такое чувство, будто нянчились на самом деле со мной.

Простыни и одеяло укутали меня в свои уютные объятия. Но, невзирая на этот уют, я чувствовала дискомфорт: может, все дело в страхе, что я могу забыть, как жила до сих пор.

От подушки и одеяла, как и от вина, тянулся незнакомый мне аромат. Честно говоря, я не причисляю себя к чистюлям, скорее я из тех, кого успокаивает исходящий от постели слабый запах собственного тела перед сном. Обычно я бы всю ночь проворочалась из-за странных тактильных ощущений и запаха, но сейчас вопреки этому дискомфорту мои глаза без конца слипались.

Может, все дело в алкоголе? Я впервые чувствовала опьянение: хоть выпито было не так уж и много, но сонливость навалилась жуткая. Сам этот дом – безопасное место, так напоминающее неприступную крепость, а рядом находятся те, кто признает меня и дарит чувство защищенности. От этих ощущений мое тело начало медленно поглощаться кроватью. Рот, глаза, затем и вся голова постепенно утонули в глубине подушки. Быть в безопасности оказалось так приятно.

Супруги закрыли дверь без лишних слов. Окруженная запахом и мягкостью белья, я лежала в чужеродной темноте, не осознавая даже течения времени. Ничего же, если я усну? Стоило только подумать об этом, как я тут же погрузилась в сон, не сумев побороть тяжесть век.

* * *

Меня разбудил глухой стук. Кажется, мне снилось что-то очень ностальгическое, но в памяти сон почти не отложился. Я даже не могла сообразить, во сне или наяву услышала тот звук. Глаза мои были все еще закрыты, но я почувствовала, как по мне, разрезая тьму, скользнула полоска света.

Даже с открытыми глазами в комнате царила кромешная тьма. Мне захотелось в туалет. Надо было сходить до того, как лечь спать. А я уснула, не умывшись и не почистив зубы. У меня и возможности-то не было: супруги добродушно повели меня в комнату, и я спокойно последовала за ними. Теперь четко ясно одно: если бы я оказалась в менее безопасном месте, мне бы стоило проявить осторожность в отношении вина. Уж слишком оно вкусное, а потому может навлечь беду.

Я встала с кровати и пошарила рукой в поисках рюкзака, но его нигде не было. Точно помню, что положила его рядом с худи, но теперь там пусто. Внезапно из-за спины полился свет. Следуя глазами за его движущейся полоской, я осмотрела комнату. Рюкзака и след простыл. Неужели я оставила его на кухне? У меня даже не было возможности узнать, который час, поскольку телефон остался в сумке.

Я хотела открыть дверь, но она не поддалась. Я поворачивала ручку в форме буквы Г, дергала за нее, тянула – все без толку. С трудом отыскав выключатель, я нажала на него, но свет не включился. Если бы не позднее время, я бы уже позвала на помощь, но сейчас стояла одна в тишине и в темноте, совершенно сбитая с толку, не зная, во сне нахожусь или наяву.

Тяжелое гудение звоном отдалось в ушах. Вибрация усилилась, и дверь задребезжала сама по себе. Стук, скрип и другие механические звуки смешались воедино и сильно резали слух. Шум исходил не только от бьющегося в моей груди сердца. Топот ног, грохот открывающихся и закрывающихся дверей, завывание ветра – все смешалось в единый гул.

Я сидела на полу, когда полоска света снова очертила комнату. Свет этот проникал внутрь сквозь маленькое, менее пятидесяти сантиметров в высоту и ширину, окно. Я резко очнулась.

Это ведь второй этаж.

Окно располагалось гораздо выше уровня глаз. Я протянула руку и с трудом коснулась его, но открыть не смогла. Тут обрушился грохот, будто кто-то начал катать по полу шарики, нет, скорее огромные валуны. Послышалась череда ударов, а между тем сквозь окно снова проникла полоска света, только на этот раз она двигалась абсолютно хаотично. Интервал и направление ее каждый раз менялись. Словно кто-то пытался выследить меня.

Раздался вопль. Где-то вдалеке закричал ребенок, и я тут же подскочила, как пружинка, метнулась к двери и снова стала дергать за ручку. Дверь по-прежнему не поддавалась, лишь немного гремела. В отчаянии я заколотила по ней ногами. «Хёгу! Хёгу! Все хорошо! Не переживай, твоя воспитательница… в общем, я приду к тебе!» – прокричала я. Даже дверь в свою комнату открыть не могла, но продолжала уверять Хёгу, что с ним все будет хорошо. Что же там творится? Хёгу, я иду к тебе. В этот раз во что бы то ни стало я справлюсь. Лиам! Нет… Хёгу!

Внезапно ручка со скрежетом дернулась. Все еще ничего не видя в темноте, я полностью сосредоточилась на приоткрывающейся скрипучей двери. Заняла выжидательную позицию. Дверь медленно отворилась. Внутрь проник бледный оранжевый свет. Я с силой сжала кулаки. Напрягла ноги, при этом расслабив поясницу и плечи, встала в стойку и затаила дыхание. Я не стану прятаться. Решительно приду на помощь Хёгу.

За дверью в бледном оранжевом свете, будто призрак, возникла тень, очень маленькая тень. Расслабив кулаки, я напрягла глаза и постепенно разглядела силуэт – им оказался Хёгу. Я с облегчением выдохнула. Мне показалось, что я наконец пришла в себя.

Дверь открылась, но мальчик по-прежнему молчал. В тишине мы глядели друг на друга. И тут Хёгу включил в комнате свет. Лампы на потолке залили светом комнату, выявляя четкие линии наших лиц. Я на мгновение сощурилась и, впустив воздух в легкие, с трудом открыла рот:

– Хёгу, с тобой все хорошо?

Глаза его сверкнули. Внимательно изучив меня, он спросил:

– Ты не плакала?

Вопрос был настолько не к месту, что я растерялась. Подумала, может, он так беспокоится обо мне. В голове крутилось множество мыслей: вдруг я еще не проснулась, вдруг это все еще сон?

Мальчик внимательно изучил мое лицо и, так и не дождавшись моего ответа, пробубнил про себя:

– Хм, да нет, не похоже. И почему говорят, что плакать нельзя? Все люди ведь плачут.

О чем вообще речь? Сказанное им настолько не имело смысла, что мне показалось, будто мое сознание опять успело отключиться. Сейчас явно не время для подобных разговоров…

Я пыталась найти подходящие слова, но тут Хёгу заговорил снова:

– Чем ты вообще тут занималась?

– Ну, я была в комнате…

Он выглядел таким спокойным, что мои тревоги вмиг улетучились и на их место пришел стыд.

Я выдержала паузу, чтобы перевести дух, и спросила:

– Ты никаких странных звуков не слышал? Крик, например… Или, может, свечение видел…

– Да, был какой-то странный звук.

– Правда? Получается, мне не показалось?

– Кто-то ломился в дверь.

– А, это…

– А потом кто-то завыл.

А, о, ну… Я аж в мыслях своих запнулась. Дала слабину перед ребенком, даже с мыслями собраться не могла. И какая я после этого воспитательница?

– Дверь никак не открывалась. А потом… как открылась…

Мальчик раздраженно покачал головой и толкнул дверь.

– Она раздвижная. Ты дурочка, что ли?

Он специально выделил слово «раздвижная», в его тоне четко слышалось презрение. Я вновь уставилась на открытую дверь. Она, несомненно, была раздвижной. Ситуация заставила меня сомневаться в себе. Разве, когда я заходила в комнату, дверь открывалась именно так? Вроде бы нет, но, может, все дело в алкоголе… И все же я была не настолько пьяна. Неужели это был сон? И тут мое сознание резко прояснилось.

– Я слышала крики. Голос был детский, похожий на твой…

– И что? Ты плакала?

Я все еще не понимала, к чему он продолжает спрашивать, плакала ли я, но решила списать это на его возраст.

– Нет, слезы тут не помогут.

В свете ламп я увидела, как Хёгу кивнул. По его реакции было совершенно непонятно, о чем он думает.

– Бурная у тебя фантазия, конечно.

Мальчик развернулся и ушел. Я просунула голову в дверной проем – его уже и след простыл. Наверняка свернул в коридор и направился к себе в комнату, но как можно двигаться настолько бесшумно?

Как только я расслабилась, мне по новой захотелось в туалет. Открыв дверь в ванную, я сразу же поняла, что у меня случилось помешательство. Даже эта дверь была раздвижной. Несмотря на то что здесь не было никого, кроме меня, я испытала не менее сильное унижение, когда осознала свою глупость. Я решила спихнуть все на алкоголь, но должного успокоения мне это не принесло.

Может, как и сказал Хёгу, у меня слишком бурная фантазия? Вся проблема в тех звуках. По ощущениям, они доносились откуда-то неподалеку… Я начала терять доверие к самой себе: что, если я просто не до конца проснулась?

– Может, рядом стройка? – пробубнила я, покачав головой.

Я закрыла дверь и уже приспустила штаны, когда в дверь постучали.

– Да, одну минуту, – ответила я, решив, что это Хёгу.

Но стучать не переставали, и я снова как можно вежливее протянула:

– Да-да. – Настойчивый стук, если честно, уже начинал раздражать, но, решив, что ребенку срочно нужно было в туалет, я все-таки открыла дверь.

…Снаружи никого не было.

Я огляделась по сторонам, но так никого и не обнаружила. Я ведь точно слышала стук. Целых три раза. А тут никого. Зависнув на пару мгновений, я решила для начала удовлетворить свои природные позывы, а потом уже разбираться со всем остальным.

Когда я мыла руки, кто-то подошел к двери. Я открыла дверь, посчитав, что Хёгу просто подшутил надо мной, улучив нужный момент, однако снаружи по-прежнему никого не было. Темно и тихо. Я, конечно, почувствовала себя дурочкой, но закрывать глаза на эту выходку было бы как-то несправедливо.

На цыпочках я прокралась к комнате Хёгу. Не знаю, почему я так нервничала, но от напряжения даже пульс в икрах застучал. Я приковала все свое внимание к двери – тишина. Тогда я медленно согнула колени и подалась вперед, чтобы прислонить ухо к двери. За дверью было темно. Ни звуков, ни чьего-либо присутствия. Слышно было только, как бьется сердце в моей груди.

Может, тихонько позвать его? Или без всяких церемоний постучаться и спросить, зачем он все это делает? В раздумьях я едва не прислонилась лицом к двери, как вдруг что-то с грохотом упало, и от испуга я чуть не свалилась, потеряв равновесие. Я дернулась в сторону и сделала кувырок назад, как учат в дзюдо при падении. Странный звук донесся издалека, но я не могла понять, откуда именно. Будто кто-то бросил на землю тяжелый мешок. И правда, очень похоже на разбудивший меня шум.

Неужели только я это слышала? Но звук такой громкий и раздражающий, что такого просто не может быть. Любой бы проснулся, так почему, кроме меня, никто не обратил на него внимания? Или у меня слух обострился после того, как меня вырубило, и усталость как рукой сняло? Или рядом все-таки есть стройка? В таком случае все здесь уже привыкли к шуму… Мысли в моей голове спутались.

Произошедшее отбило всякое желание и дальше шпионить за Хёгу, так что я спустилась на первый этаж в поисках своего рюкзака. Второй этаж был хоть и тускло, но все же освещен, в то время как первый утопал в темноте. Мои глаза привыкли к ней, но, кроме грубых очертаний, я все равно больше не могла ничего различить. Оставалось только двигаться, прислонившись к стене.

Рюкзак обнаружился на кухне. Мобильной связи по-прежнему не было, но время, слава богу, можно было проверить. Пять утра – еще слишком рано, чтобы начать свой день, но поздно, чтобы обратно лечь спать. Вместо этого я впервые за долгое время решила сделать запись в дневнике. Вчерашний день был невообразимым и вместе с тем столь хорошим, что хотелось написать хоть что-нибудь. Я была рада, что могу оставить заметку на телефоне и без интернета.

Я схватила рюкзак и уже направилась к себе, когда случайно обратила внимание на дверь. По неизвестной причине меня охватила тревога. Я сделала глубокий вдох, размяла пальцы и открыла ее, затем опять закрыла и снова открыла – и так несколько раз, но ничего странного не обнаружила. И все же зудящее чувство не уходило. Неужели я настолько захмелела от небольшого количества вина, что даже тип двери определить не в силах? Неужели, выпив вино, люди всегда галлюцинации слышат и странные сны видят? От этих мыслей дрогнуло сердце и бросило в жар. Как ни посмотри, ужасно странная ночь.

Я снова выключила свет и легла в кровать, открыв приложение с заметками. Матрас и одеяло были, бесспорно, удобными, но все же чужими. Мое тело само собой затягивало в пространство между ними, будто бы засасывало внутрь, и я все никак не могла к этому приспособиться.

Пока я записывала все, что крутилось в голове, время пролетело незаметно. Пора бы уже и солнцу взойти, но на это даже намека не было. Я резко повернулась к окну. В комнате было как-то чересчур темно.

Я снова включила свет, подошла к окну и тщательно осмотрела его. Окно располагалось выше моей головы, а еще было окутано враждебной темнотой: то ли его занавесили блэкаут-шторой, то ли закрасили, то ли перекрыли чем-нибудь. Так или иначе, ни капли света оно не пропускало. Когда я ложилась спать, уже была ночь, поэтому меня не смутило, что снаружи темно, но дело было вовсе не в этом. Солнце уже встало, вот только из комнаты увидеть его было невозможно.

Тень сомнения постепенно сгущалась надо мной. Настоящим ли было то сияние? То ли окно я видела посреди ночи, что и сейчас? И что это были за звуки? Вчера я однозначно видела самую обычную дверь, а теперь она превратилась в раздвижную. Ну не может же она за ночь поменяться! Не может быть, чтобы это произошло автоматически, пока я спала. Действительно ли я просто ошиблась, правда ли, что все это из-за вина? Неужели алкоголь может порождать иллюзии и слуховые галлюцинации? А что, если я видела призрака или вроде того? Да нет, не может быть.

Пока я копошилась в клубке своих мыслей, снаружи послышались торопливые шаги. Неужели и это тоже?.. Я спешно переоделась и вышла наружу – трудолюбивые супруги уже собирались на работу. Конечно, мне повезло встать вовремя, чтобы проводить их, но гораздо большее облегчение мне принесла возможность убедиться в том, что те звуки мне не почудились.

Пока я сомневалась, нужна ли им моя помощь, хозяйка заметила меня и подошла ближе с еще более сияющим лицом, чем вчера.

– Боже, мы слишком шумные? Иди поспи еще.

Этой ночью я и так пережила нечто очень странное и мучилась в догадках, привиделось мне все это или нет, а теперь, услышав столь неожиданно теплые слова, я еле сдерживала ком в горле. Со мной уже давно не говорили так нежно, как обычно говорят мамы. Я почувствовала, что разревусь сразу же, как только открою рот, поэтому продолжала молча стоять, крепко вцепившись в пояс штанов. К счастью, супруги были очень заняты сборами и не заметили моего состояния.

От одного лишь слова этой женщины все, что уже некоторое время роилось в моей душе, улетучилось. Я жила одна, поэтому все, что я слышала по утрам, – это будильник и голосовой помощник со стальным тембром. А в теплых словах, произнесенных человеческим голосом с утра, оказывается, содержится столько силы.

Наконец я с трудом прочистила горло и спросила:

– Могу ли я чем-нибудь вам помочь?

– Ну что вы такое говорите. Отдыхайте, госпожа воспитательница, – спешно покачал головой директор.

– Я же тебе говорила. Ты не горничная и не кухарка. Подобного от тебя не требуется, – решительно заявила Чин Игён.

– Вы же воспитательница для нас. Поэтому мы должны всячески о вас заботиться, – уверенным кивком согласился с ней муж.

Хозяева, конечно, сказали мне отдыхать, но я по-прежнему крутилась подле них. Так мне было спокойнее. Между тем супруги быстро и виртуозно завершили сборы и направились к входной двери.

– Извините…

Превозмогая себя, я окликнула их и расспросила о прошлой ночи. Вместо подробных расспросов я решила кратко пересказать случившееся и поинтересовалась, слышали или видели ли они что-нибудь необычное.

Хозяйка нахмурилась в задумчивости и произнесла:

– Не знаю, может, все дело в том, что это частный дом?..

– Видимо, вино у Чухэ идет не очень хорошо, да? – Замечание Со Помсу рассмешило его жену. Они вновь направились к двери, но я не отпускала их.

Я молча схватилась за них, не понимая, как мне быть. На их лицах все четче и четче отражалось недоумение.

– А что, если это призраки или…

Чтобы произнести это вслух, мне понадобилась недюжинная смелость. Супруги взглянули друг на друга и залились громким смехом.

Директор с восхищением заметил:

– Вау, а подводка-то была хороша! Я все пытался понять, о чем речь, а тут на тебе. Ха-ха, ну браво, браво!

Я невольно рассмеялась вместе с ними. Веселье, однако, моментально превратилось в стыд.

– Спасибо, что рассмешила нас в такую рань. Лучше утра перед работой у нас еще не было. Хорошее настроение на весь день благодаря тебе!

После этого супруги вышли из дома. Пересекая двор и направляясь к воротам, они выглядели вполне обыденно. Стоило им подойти ближе, и ворота сразу же автоматически открылись и выпустили их наружу.

«Какие еще призраки?» – от досады я покачала головой. Глядя на проглядывающие сквозь закрывающиеся ворота утренние лучи весеннего солнца, я усмехнулась сама себе.

Миновав длинный, тесный с четырех сторон тоннель, я вошла в гостиную и уловила шуршание за спиной. Обернувшись, я увидела Хёгу – тот копошился на кухне. Да уж, как бы то ни было, а никаких видений или слуховых галлюцинаций у меня не было. Просто опьянение и усталость наложились друг на друга, и мне все это привиделось, как бывает при сонном параличе. Я решительно стряхнула руками остатки мурашек, бегающих по коже.

Как мне и сказали, Хёгу отлично со всем справлялся в одиночку. Мальчик достал контейнер, разогрел его в микроволновке, взял из холодильника напиток и приступил к еде. Он сидел спиной к гостиной, а я тихо глядела на него – время от времени перед глазами всплывал образ Лиама. Так же, как и тогда, когда Хёгу играл с землей.

Я решила взять себя в руки.

– Точно, – вырвалось у меня вслух, – Лиам навсегда в моем сердце. Пора прийти в себя. Я же не просто так сюда пришла, а ради себя самой. Это не более чем возможность начать все сначала и рассчитаться с собственным долгом.

Таким образом я успокоила себя и восполнила запас решимости в душе.

С этого момента нас только двое: Хёгу и я, такова реальность. Пока мы вдвоем, я должна полностью сосредоточиться на нем. Так я смогу многого добиться. Я должна вернуть Хёгу все то добро, что дали мне директор и хозяйка. Этого будет достаточно. Все, что требуется, – это концентрация. Мне не нужно пытаться прыгнуть выше головы. Достаточно просто быть рядом. Главное, чтобы все прошло гладко и без эксцессов. Вот и все.

Мне нужно было обогнуть стол и самого Хёгу, чтобы иметь возможность взглянуть ему в глаза. Вроде бы ничего такого, но мне потребовалось собрать всю волю в кулак. В этот момент стол казался слишком длинным. Я хотела выглядеть спокойной и естественной, но ноги предательски не слушались.

С горем пополам я приблизилась к мальчику и окинула его взглядом. Хёгу жевал еду, сосредоточенно читая книгу. Я долго смотрела на него и думала, что он хотя бы раз оторвется от чтения и взглянет на меня, но этого так и не произошло.

– Тебе что-нибудь нужно? Воды?

Мальчик подцепил вилкой из особого материала сгусток питательных веществ необычного вида, скользнул по мне взглядом и снова уткнулся в книгу.

– Что будешь делать после? Чем бы нам с тобой заняться сегодня?..

В душе мне так и хотелось сказать ему: «Мы с тобой только познакомились, за что ты так со мной?», но на деле с губ слетело совсем другое. Мне показалось, что если не сейчас, то шанса сблизиться с Хёгу у меня больше не будет, поэтому я положила локти на стол и наклонилась в его сторону. Но он все так же игнорировал меня.

Поскольку я гораздо старше, с моей стороны было бы правильно сделать столько первых шагов, сколько потребуется.

– Что читаешь? Расскажи мне, о чем…

– Да чтоб тебя! – процедил он и направил на меня взгляд, такой же холодный, как и вчера. От неожиданности у меня пропал дар речи – лишь подбородок дрожал. – Иди сама себя развлекай.

На мгновение мне почудилось, будто это сказала я. Голова опустела, тело застыло. Я стояла, не зная, как реагировать, Хёгу же коротко вздохнул и прибавил:

– Тебе что, скучно? Развлечь тебя?

Насмешка в его словах меня, несомненно, задела, но я не хотела показаться уязвленной и резко опустилась на стул. Вот это цинизм! Меня одновременно удивляло и настораживало то, насколько он отличался от Лиама. Оказывается, дети все такие разные, впрочем, с людьми ведь всегда так: каждый из нас существо уникальное. Эта мысль меня невольно рассмешила.

Я откинулась на спинку стула и снова уставилась на мальчика.

– Да нет, ты прав. Все верно сказал.

После этих слов я встала и вышла из кухни; Хёгу тем временем даже не удостоил меня взглядом.

Я поплелась в гостиную и плюхнулась на пол в самом углу. Он был идеально чистым, ни пылинки, как и говорила хозяйка. Мобильной связи по-прежнему не было. Воздух был теплым, а пол – прохладным. Картины на стене вызывали неприятные ощущения. День стоял ясный, но в доме было темно, отчего возникал диссонанс. Я ни о чем не думала, буквально только и делала, что смотрела в одну точку.

Чем обычно занимаются в такой ситуации? Телефон без сигнала превратился в бесполезный кирпич, мальчишка явно со мной никаких дел иметь не хотел, так что заняться мне было абсолютно нечем. Даже почитать внезапно захотелось. Когда-то давно чтение было моим самым любимым занятием, но за два с лишним года я не притронулась ни к одной книге.

Я ничего не делала, хоть и не переставала задаваться вопросом, нормально ли это, и в какой-то момент, кажется, успела провалиться в сон. Меня резко разбудила вибрация вентиляционной системы, и я огляделась вокруг – ничего не случилось. Малыш же куда-то испарился.

Мне было жутко неудобно оттого, что я, как говорится, пришла на все готовенькое и получила кучу денег абсолютно ни за что. Как бы то ни было, я направилась в уже привычную мне ванную на втором этаже и на всякий случай оставила дверь открытой. Тяжело объяснить, что я чувствовала: то ли беспокойство о том, что вчерашняя ночь повторится, то ли предвкушение того, что это произойдет. Так я и стояла – в ужасно неудобной позе, согнувшись в три погибели и не отпуская дверную ручку.

Вокруг было тихо и спокойно, но только я собралась сесть на унитаз, как раздался стук, и я тут же распахнула дверь. Я была почти без штанов, но это меня ни капельки не волновало. В любом случае я предполагала, что в дверь снова постучат, и думала, что это сделает Хёгу. И длительность, и ритм – все было в точности так же, как вчера.

Однако снаружи никого не оказалось. Ни удаляющегося топота, ни единого следа чужого присутствия. Я открыла дверь, едва заслышав стук, нет, даже одновременно с ним, но все равно никого не обнаружила.

Теперь уже было не до шуток. Я пописала с открытой настежь дверью. В голову пришла мысль, что, возможно, этот феномен возникает только при определенных обстоятельствах, поэтому я специально закрыла дверь и повторила свою предыдущую позу. В этот раз было тихо.

Я не могла понять, в чем проблема: в пространстве, во мне самой, во мне в этом пространстве или в чем-то другом. На меня нахлынуло явное чувство тревоги. Пока мыла руки и смотрела на себя в зеркало, я снова погрузилась в раздумья. Может, проблема все-таки во мне? Но что конкретно не так? Я пристально вгляделась в собственные зрачки, как вдруг свет моргнул и выключился – ванная погрузилась во тьму.

Сквозь приоткрытую дверь проскользнул луч света. Я подлетела к двери и осмотрела коридор – ничего, кроме тоннеля. Окно на этаже было только одно – за углом в конце коридора, прямо возле комнаты Хёгу, но свет не мог проникнуть сюда аж оттуда.

Я поспешила в комнату для гостей, которую мне выделили. Как только я вошла, по комнате снова скользнула полоска света. Я тщательно осмотрела окно: в тонированном покрытии не было ни единой бреши, через которую свет мог бы проникнуть внутрь.

Кроме как розыгрышем со стороны Хёгу объяснить это невозможно. Очевидно, что это мальчишка издевается надо мной. Получается, он намеренно не сближается со мной, держит дистанцию и наслаждается всем этим процессом – другого объяснения я не нашла.

В конце концов я решила встретиться с этим расчетливым мальчишкой лицом к лицу. По пути в его комнату я выглянула во двор из окна, но Хёгу там не оказалось. После того как он постучал в туалет, у него, очевидно, был один путь отступления – спрятаться в своей комнате. Только этот вариант казался разумным.

Может, он хочет поиграть? А что, если его недавний вопрос – «Тебе что, скучно? Развлечь тебя?» – был лишь приманкой? У меня в голове крутилось множество мыслей, но в итоге я просто взяла и постучала в дверь, позвав его по имени. В ответ – тишина.

«Наверняка эта тоже раздвижная», – предположила я и медленно повернула ручку, слегка потянув дверь в сторону. Та понемногу открылась, и сквозь проем показалась комната. Я удивилась, почему внутри так темно, а оказалось, что стены были выкрашены в черный.

В комнате проступили очертания мальчика. Он притворялся, будто вовсе не разыгрывал меня, и это должно было бы вызвать улыбку, но у меня по какой-то причине перехватило дыхание и сильно сдавило грудь. Чем шире открывалась дверь, тем быстрее билось мое сердце. Я переживала о том, как мне стоит отреагировать. А вдруг мальчишка начнет строить из себя невинность, что мне тогда ему сказать? Сюсюкаясь, отшутиться? Или с более-менее серьезным лицом признаться, как сильно я испугалась? Надежда смешалась с волнением: а вдруг этот момент станет идеальной возможностью для нашего с ним сближения?

Дверь открылась на один сантиметр, пять, десять – и тут я столкнулась с ним взглядом.

– А-а-а!!!

Как только наши глаза встретились, мальчик пронзительно заверещал.

Голос его атаковал мои уши с разрушительной силой неведомых масштабов. Хёгу кричал, лицо его исказилось, будто раскололось на части. От этого вопля, упорно врезающегося мне в уши, помутилось сознание. Я осела на пол и затараторила: «Прости, прости». А после в отчаянии убежала прочь.

Я смогла немного перевести дух, только когда вбежала к себе в комнату. Мне срочно нужно было прижаться к чему-нибудь, и вцепилась я не в великолепные подушки или одеяло, а в свой рюкзак. Именно этот старый, ничем не пахнущий грязный рюкзак дарил мне чувство безопасности.

Вот так я и просидела довольно долгое время на полу в обнимку с моим неодушевленным другом. И именно благодаря этому старому другу, с которым мы всегда были вместе и дожили до сегодняшнего дня, я смогла немного успокоиться.

Чтобы прийти в себя и постепенно выровнять дыхание, мне понадобилось достаточно много времени. Недавняя ситуация, которую я не успела осознать на месте, наконец начала постепенно выстраиваться в моей голове в единую линию, и я мысленно разделила все детали на две группы: то, что я понимаю на уровне логики, и то, что я понимаю на уровне чувств. А это означало, что во мне постепенно начинал закипать гнев.

Если расставить все по полочкам, получается следующее. Глаза мальчика смотрели прямо на меня. В руке он держал заточенное, отливающее серебром бритвенное лезвие. Оно было острее канцелярского ножа и пугающе мерцало на свету. И этим инструментом мальчик с характерным хрустом точил карандаш. Он затачивал кончик карандаша не обычной точилкой, а самым натуральным бритвенным лезвием, и звук, с которым он это делал, будто резал само пространство. Сотворенное лезвием острие было таким тонким, что само превратилось в холодное оружие.

Мальчик закричал даже не сразу после того, как я открыла дверь. Он все это время сидел с лезвием в руках, точил карандаш, смотрел, как открывается дверь, смотрел на меня. Специально выждал момент, когда я поймаю его взгляд, и только тогда уже закричал. Он настолько идеально подгадал момент, что меня аж в дрожь бросило. Словно он точно рассчитал, в какой момент мой страх достигнет наивысшей точки. Может, дело в шоке, но свет, отразившийся на кончике лезвия в его руках, попал мне прямо в сердце, вклинился в мой мозг настолько глубоко, что я даже не подумала о побеге.

Надо же: чем больше я думала, тем сильнее росло мое восхищение. Меня поражала расчетливость этого мальчишки и злила его нахальность. Он ведь мог повести себя совершенно иначе, когда я открывала дверь или даже до того, как я постучалась к нему и позвала его. Можно было сделать что угодно, но он решил завизжать – от мысли, что Хёгу пошел на такое, чтобы вывести меня из себя, внутри все запылало от негодования. Что ж, может, в комнате сокрыта какая-нибудь важная тайна, но внутри были только несколько остро заточенных карандашей, разрисованные стены цвета бездонной пустоты и обрамленные рисунки насекомых и животных. Этот мальчишка что, получает удовольствие от того, как поступает со мной?

Я испугалась настолько, что у меня даже глаз дергаться начал, бежала, будучи не в себе, и сказать-то толком ничего не успела, к моему огорчению. Даже про стук в дверь ванной совершенно позабыла. В такой ситуации это казалось неважным. Очевидно, что, если бы я и заговорила об этом, он бы и бровью не повел, сразу какую-нибудь отмазку выдумал. Опять пришлось бы выслушивать, как он с пренебрежением называет меня дурой. Только зря слова растрачивать – он все равно найдет очередной предлог, чтобы высмеять меня. Поэтому я решила, что будет лучше зарыть топор войны.

Придя в себя, я вышла из комнаты. В воздухе царило спокойствие. Я прошла мимо комнаты Хёгу, подошла к широкому окну и выглянула на улицу: мальчик сидел на корточках в саду и ковырялся в земле, как и в первый раз, когда я его увидела. Пока наблюдала за ним, я ощутила, как где-то в районе солнечного сплетения разлилось тепло.

– Эх, боже, – невольно выдохнула я.

Да, я очень плохо поступила. За столь короткое время я успела обидеться на маленького ребенка, возмутиться его поведением, снова испытать угрызения совести, и вплоть до того, что мое лицо теперь горело от стыда. В конце концов, вся эта суматоха произошла лишь внутри меня.

На улице было тихо, спокойно и ясно – ни ветра, ни облачка. Мне было достаточно лишь издалека присматривать за Хёгу и надеяться, что с ним все будет в порядке, но ничего не делать и ни о чем не беспокоиться – понятия все-таки разные. Именно поэтому я не могла выкинуть из головы переживания о необъяснимых звуках и свечении с прошлой ночи.

Пока я не отрываясь смотрела на голубое, цвета мороженого со вкусом содовой, небо и следила за ходом собственных мыслей, мой затылок резко охватило нестерпимой дрожью, а тело парализовало.

Неужели я все-таки сошла с ума?

А что, если это действительно были галлюцинации?..

Сломя голову я понеслась обратно в комнату, прижала к себе рюкзак и рухнула на пол, даже не включив свет. Меня била дрожь, настолько сильная, что я и пальцем пошевелить не могла. Неужели я правда странная? Или все же не странная? Или я ошибаюсь, что не странная? На основе каких ощущений я сужу о ситуации? Что я вообще знаю? И правда ли то, что я знаю?

Я пялилась в темноту, не смыкая глаз, потом сфокусировалась на потолке, который толком не могла рассмотреть. Бледные видения пронеслись в пустоте. Небо, меняющее цвет с наступлением нового сезона, листва, качающаяся на ветру, бабочки, спрятавшиеся меж листьев, улыбающийся мне Лиам.

Мое прошлое и мои воспоминания, которые я так и не смогла преодолеть, как ни убеждала себя в обратном, снова вцепились в меня, встрепенули, привели в чувство. Я была уверена только в одном – я все еще не преодолела их. Былые дни без конца мелькали перед глазами. Конечности онемели, темнота вокруг сгустилась, а время будто бы повернулось вспять. В голове я кричала, просила мысли остановиться, но, вопреки желанию, неконтролируемо возвращалась к далекому прошлому.

Лиаму

Давно же я тебе не писала. Хотя нет, кажется, я впервые пишу тебе.

Прости, что мне понадобилось для этого так много времени. Я просто не могла написать.

Но теперь я решила все преодолеть. Поэтому только сейчас смогла наконец набраться смелости.

Я во всем отстаю, утопаю в унынии, корю себя, живу в ненависти и отвращении к ни в чем не повинным людям и знаю, что ты больше всех не хотел бы этого. Я знаю, что ты больше всех желал мне хорошей жизни.

Знаю, но… Но у меня не получалось. Я не могла так легко простить себя, не могла так легко сдаться, не могла так легко все забыть и бросить.

Сегодня я пришла в один дом. Его обитатели из тех, кто оставляет след в истории и вызывает уважение. Сам дом тоже довольно необычный, но люди еще более удивительные. В них восхищает все: и отношение к жизни, и взгляд на мир. Я даже подумала, что в будущем хочу стать такой, как они. Вот так, размышляя о себе «в будущем», я и решилась написать тебе письмо, Лиам. Именно эти люди сподвигли написать тебе. Я им очень благодарна.

Здесь я встретила мальчика по имени Хёгу. Вы с ним одного возраста. Он бы тебе понр… Нет. Он бы тебе совсем не понравился. Если честно, он не такой, как мы с тобой.

И все же в нем я часто вижу тебя. Я правда очень часто о тебе вспоминаю. Прости, что поначалу пыталась забыть тебя. Я просто считала, что должна сосредоточиться только на Хёгу.

А сейчас я наконец поняла, что ты всегда будешь рядом. Я это чувствую и теперь прекрасно осознаю.

Поэтому отныне я больше не буду плакать и возьму себя в руки.

Всего один день – и я сразу же восстановлюсь в университете. Я ведь удостоилась щедрой финансовой поддержки. Кто еще будет меня так баловать? Не знаю, как отплатить им.

Теперь я буду учиться и, возможно, смогу выбрать другую специальность, а насчет мести… Пока не знаю, не уверена. Мне кажется, я не смогу сдаться так просто. Но думаю, что это уже неплохой старт, ведь я решила отпустить прошлое, как того хотели бы ты, тетя Минсо и дядя Арон.

Отныне я оставляю позади всю грусть и концентрируюсь на том, что я выжила, исцеляюсь и нахожу силы на это. Кажется, будто ты вернул мне голос.

Сейчас рассвет, и еще дня не прошло, как я оказалась в этом странном доме, но уже чувствую, как ты вернул мне голос, Лиам.

Я больше не буду зацикливаться.

Пускай прошлое так и не смогло кануть в небытие, но я больше не буду пытаться его забыть.

В будущем я обязательно буду помогать тем, кто оказался в беде так же, как ты, твои мама и папа, мои мама и папа и обитатели этого дома.

Теперь я тоже буду жить счастливой жизнью! Я думала, что успела забыть о том, что такое счастье, но я отыщу его заново, потихоньку.

И разделю его с другими. Давай разделим его с тобой.

Если однажды я окажусь там же, где и ты, если мы встретимся… Тогда и ты мне улыбнешься.

Из удобной, но при этом все же неуютной кровати

Из центра города, где не ловит связь

Из утра, когда никак не получается уснуть

Вспоминая о тебе, Лиам