После «того дня» я долгое время жила с мыслью, что большинство людей в этом мире – враги. Любой человек в моем понимании мог напасть на меня исподтишка, все люди в моих глазах были противниками, которых нужно побороть. Мой острый взгляд вечно блуждал по округе, я просто не давала глазам отдохнуть – даже во сне ощущалось покалывание, будто они горели огнем. Голова работала как насос, а волосы выпадали целыми клоками с кулак. Я либо переедала настолько, что меня рвало, либо, наоборот, голодала по несколько дней; а еще меня то и дело бросало в холодный пот по неизвестной причине. Эта бесконечная, одной только мне известная борьба против сама не знаю кого убивала меня, съедала заживо. Я была на грани болезни.

Неужели все дошло до того, что теперь я слышу то, чего нет? Мысли клубились в голове, цепляясь друг за друга и становясь все страшнее. Может, это повреждение мозга, вызванное максимальным уровнем стресса? Или у меня расщепление личности? Или вообще шизофрения? На ум приходило множество знакомых болезней. Да нет, не может быть. Я мотала головой, чтобы отогнать прочь эти мысли, но это не помогало: стоит тревожности зародиться, она уже тебя не отпустит. «Нет, не может быть», – лишь бормотала я себе под нос.

Вдруг я вспомнила слова одного известного человека – он как-то приходил к нам в старшую школу с лекцией о лечении душевных болезней. Лектор говорил не пытаться справиться в одиночку, не думать безостановочно о проблемах, которые невозможно решить, не возвращаться вновь и вновь к прошлому, не подпитывать воспоминания. А я, выходит, напротив, взяла за правило то, что специалисты велят не делать.

По словам все того же лектора, путать день с ночью нельзя, поскольку достаточное количество солнца помогает поддерживать здоровым разум. Ладно, тогда пойдем смотреть на солнце. Я решила выйти на улицу, но перед этим еще раз выглянула в окно: я, видимо, настолько глубоко погрязла в своих мыслях, что не сразу заметила отсутствие Хёгу.

К моему великому облегчению, Хёгу во мне не нуждался. Я пришла к выводу, что в моем текущем состоянии со всеми этими слуховыми галлюцинациями мое присутствие здесь не имеет абсолютно никакого смысла. Я молила, чтобы время пролетело как можно быстрее. Только это мне и оставалось – надеяться, что супруги скоро вернутся с работы и я смогу спокойно убраться отсюда.

Солнце радости мне не принесло. На мне была кофта с длинными рукавами и длинные брюки, как и вчера, но сегодня мне было неприятно ощущать, как воздух вместе с солнечными лучами проникает под кожу. Я не чувствовала пальцев на ногах, икры свело судорогой. Есть ли вообще польза от этого солнца?

Только выйдя в коридор, я заметила, что до сих пор сжимаю в руках свой рюкзак. Отнимать у меня его никто не будет, да и воров тут не встретишь, тем не менее я неосознанно забрала его с собой. Наверняка конверт с деньгами ценнее какого-то рюкзака, но я находилась не в том состоянии, чтобы здраво оценивать ситуацию.

Я решила выйти в сад – тот, что не был виден со стороны ворот, но зато виден из гостиной, с другой стороны дома. И дело было вовсе не в любопытстве. Просто подумала, если не сейчас, то когда еще я смогу там прогуляться, вот и решила навернуть кружок вдоль забора. Мне по-прежнему было паршиво, зато сад находился на солнечной стороне.

За домом на два метра вперед тянулся газон, за ним – забор. Честно говоря, это казалось мне пустой тратой дорогущей земли, однако, судя по саду перед домом и его интерьеру, никого это не волновало. Даже немного жаль, что со двора за забором высотой с человеческий рост не было видно, что происходит снаружи.

Едва я провела пальцами по краешку забора в самом дальнем углу, все вокруг задрожало, вибрация тут же передалась от прижатой к ногам сумки к рукам. Заработала система вентиляции. Снаружи наблюдать за тем, как в полу образуется дыра, было еще более захватывающе, точнее, еще более странно: этот дом будто бы вышел из какой-то волшебной сказки или компьютерной игры. Пыль сметалась с поверхностей внутри дома в пространство в полу, после чего растворялась в потоках воздуха, скопившегося в прогретой в течение дня земле. Правда, никакой пыли я не увидела. Вентиляция затихла, и створки в полу начали медленно закрываться, но я все еще чувствовала вибрацию, которая будто бы шла из глубин моего рюкзака.

Вдруг сквозь сужающееся отверстие под ногами я услышала голос Хёгу. Сначала я подумала, что ослышалась. У меня никак не получалось понять, что он говорит. Я вообще не была уверена, что он зовет именно меня, к тому же сквозь тонированное стекло ничего нельзя было разглядеть.

– Что такое? Ты меня звал? – крикнула я как можно громче, надеясь избавиться от странного чувства, нарастающего в груди.

– Говорю, иди сюда!

– Зачем?

– Надо! – прокричал мальчик и перед тем, как дверь в полу окончательно закрылась, добавил: – С тобой я чувствую себя в безопасности!

А после воцарилась тишина. Словно все звуки исчезли. С улицы ничего не было видно, так же как и изнутри было плохо видно, что происходит снаружи, но Хёгу ведь искал меня.

– Вот как?

Я тут же воспряла духом. Оказывается, каким бы циничным ни был этот мальчонка, со мной ему все же лучше. Мне достаточно находиться с ним в одном пространстве, чтобы он «чувствовал себя в безопасности». Что это за выражение такое, даже друзья мои так не говорят. С другой стороны, пусть он и выражается как взрослый, судя по тому, что ему нужно, чтобы я была рядом, он все-таки еще ребенок.

Однако теперь я находилась в той точке, где утратила к себе всякое доверие. «Нужно прийти в себя, срочно», – повторяла себе без перерыва. Когда я вошла обратно в дом, довольная, но все еще снедаемая беспокойством, Хёгу даже не взглянул на меня. Он был все так же холоден и отстранен по отношению ко мне, ну да ладно. Главное, что я поняла его чувства. Осталось только найти способ унять прожигавшую меня тревогу.

Для начала – установим дистанцию. Будем наблюдать за ним издалека. «Только присматривать», как и просили хозяева.

В гостиной я застала Хёгу за разглядыванием собственных картин. Как и собиралась, я встала поодаль, возле тоннеля.

– Куда-то собралась? – не оборачиваясь, поинтересовался он.

Наверное, увидел у меня в руках рюкзак.

– А, это? – Я приподняла сумку. – Да так, просто привычка.

Мальчик все так же не отрывал взгляда от рисунков. Я опустила рюкзак – все равно он не смотрит.

Хёгу молчал. Просто стоял, и взглядом меня не удостаивая. Из меня, конечно, собеседник не ахти, но кое-что все же пришло мне на ум.

– Может, расскажете немного о своих рисунках, художник Со Хёгу?

Его голова слегка наклонилась в мою сторону. Со спины было видно, как вздернулся уголок его губ.

– Скоро все узнаешь.

Мальчик ответил на мой вопрос, но распространяться о своих работах все же не стал. Он совершенно точно отличался от своих сверстников. Как и его картины. Родители поместили их в раму и повесили на самом видном месте в доме, а это доказательство того, что они вполне признают способности и потенциал своего ребенка.

– Тебе повезло, что у тебя такие потрясающие родители.

Эти слова вырвались у меня внезапно. Но я и правда так думала. И дело не в зависти, жадности, ревности или еще в чем – я сказала это с искренним уважением к ним.

– А у тебя их нет?

Я была поражена. Каждый раз он задает обескураживающие вопросы. От обычного восьмилетнего ребенка ожидаешь вопрос вроде: «И чем же они потрясающие?» – в крайнем случае: «А твои родители не потрясающие?» Разве нет?

– Да, они отправились на небо.

– А-а.

Хёгу кивнул ровно один раз, а потом резко подбежал ко мне. Я вздрогнула. Он же побежал дальше – к лестнице.

Внезапно топот его стих и откуда-то сверху послышался голос:

– Даже не думай уйти.

Он снова побежал вверх, и топот потихоньку стих. Не поняла, это он так пытается мне показать, как хорош в «притяни – оттолкни» или, наоборот, как он в этом плох? «Какой же странный мальчишка», – заключила я.

* * *

Безделье оказалось трудным занятием. Все, чем я занималась, – это беспокоилась и переживала о том, что супруги все еще не вернулись домой, и присматривала за Хёгу на расстоянии. Иногда наши взгляды встречались, но он, как обычно, не выражал ни единой эмоции.

Система вентиляции успела включиться и выключиться несколько раз, когда вдалеке наконец послышались чьи-то шаги. Супруги ушли на работу, когда солнце еще было высоко, а вернулись только к закату.

Хозяева шептались между собой, на их лицах читалось недоумение. Они больше были похожи не на супругов, а на двух специалистов в разгаре совещания. Я стояла у входа в тоннель, готовая в любой момент уйти. Супруги, пребывая все в том же недоумении, подошли ко мне. Хозяйка выглядела мрачнее тучи.

– Может, останешься еще на денек?.. – начала она.

Им нужно было уехать в командировку – должно быть, возникли трудности на работе. Я предположила, что ситуация серьезная, учитывая, что эти люди даже собственный автобус запустили, лишь бы оградить свою личную жизнь от работы. Да и их пристыженные лица с опущенными бровями было довольно сложно прочесть неверно.

Однако я стыдилась еще больше, чем они. Пока я копалась в своих переживаниях, следующие слова директора поразили меня словно громом:

– Вознаграждение, разумеется, будет соответствующее.

В голове тут же всплыл образ толстого конверта, лежавшего в рюкзаке. Я хотела забыть о нем, а он тем временем притаился где-то в глубинах разума и решил заявить о себе в такой момент. За день я заработала на целый семестр учебы и даже больше – столь невообразимую сумму никакими мыслями не вытеснишь.

Но мне нужно было кое в чем убедиться. Не буду отрицать, что эта соблазнительно огромная сумма без конца пыталась затуманить мой разум, но я держалась изо всех сил. Ведь было кое-что поважнее. Я решила признаться и рассказать о том, что со мной происходит и что сама чувствую по этому поводу, и выложила все без утайки.

Эти люди вполне могли бы счесть мои слова неуместными, но, вопреки ожиданиям, они спокойно и внимательно меня выслушали. Даже время от времени сдержанно отвечали на заданные вопросы. Я поподробнее расспросила также об устройстве дома и произошедшем накануне, но они никак не могли понять, о чем я говорю, заверив, что такого попросту не могло быть. По их словам, это не могло быть делом рук кого-то извне, поскольку в дом не так-то просто пробраться, а открыть ворота могут только они сами.

Раз так, настало время для того самого разговора. Я сделала глубокий вдох, чтобы набраться смелости. Хозяева же оказали мне прекрасный прием, несмотря на собственное замешательство.

– Понимаете, я сейчас в таком состоянии…

Я замялась, но супруги по-прежнему не сводили с меня глаз.

И я рассказала обо всем как есть. О слуховых галлюцинациях, о странных видениях, о том, что мне страшно. Не стала скрывать и то, что боюсь причинить вред Хёгу. Эти слова тенью опустились на лица супругов. Они наверняка переживали, что за их сыном больше некому присматривать, но я была им искренне благодарна за беспокойство и обо мне тоже.

– Поэтому будет лучше, если я как можно быстрее уйду.

– Нет, – сказала хозяйка, спокойно глядя на меня.

Ее ответ застал меня врасплох.

Все еще будто бы вглядываясь мне в душу, она продолжила:

– Тебе не нужно этого делать. Нет ничего странного в твоем состоянии, Чухэ. Я по глазам вижу.

Директор кивнул, также не придавая особого значения ситуации:

– Это просто яркие сновидения. В юном возрасте всегда так. У меня тоже так было. Ты еще слишком молода, вот гормоны и шалят.

Кажется, их решительный взгляд и твердая речь меня убедили.

– Может… и правда так?

– Да. Взгляни на меня.

Глаза хозяйки смотрели прямо в мои, и было в них что-то сверхчеловеческое. Она напоминала мне провидицу, гипнотизершу, ведунью, колдунью или еще кого-то магического. Словами не описать, но такие глаза точно не принадлежат обычному человеку.

– Ты не сможешь навредить Хёгу. Поняла?

Я утонула в ее глазах. Кивнула ей – она кивнула мне в ответ. Кивнул и стоявший рядом директор. Затем женщина отвела свой пристальный взгляд в сторону. Похлопала по плечу, погладила по спине.

– Ничего страшного. Твое подсознание Хёгу не тронет.

– У тебя не получится его тронуть, – вставил директор.

Теперь я не могла отказать им в просьбе остаться еще на один день. Основная причина – отдать им должное за все, что они для меня делают, но я хотела справиться с задачей и по другим причинам. У меня нет выбора, мне нужно оставаться в ясном уме. Что ж, сосредоточимся на этом.

Я молча кивнула. Посильнее сжала лямки рюкзака.

– Какое счастье. Скоро случится что-то хорошее.

Хозяева согласно закивали.

* * *

Тем временем наступила ночь, а я снова раскладывала свои вещи в гостевой комнате на втором этаже. Хозяева же в спешке собрали чемоданы и ушли. Не успели ни поесть, ни переодеться, но зато, схватив меня за руки, несколько раз упомянули о том, как рады, что я есть. Они тратили каждую секунду с пользой.

Я чувствовала, что получаю теплый прием за одно только свое существование. Самый странный опыт за последнее время. Кто они, если не ангелы, способные безоговорочно принять меня, столь сломленную и ничего не делающую? Отвернувшись от меня, они с сияющими лицами посмотрели друг на друга. Интересно, что скрывается за их улыбками?

Когда хозяева ушли, я некоторое время стояла без движения, а когда пришла в себя, заметила стоящего передо мной Хёгу. Он смотрел на меня и улыбался. Странно, это совсем не в его духе.

Пока я пребывала в недоумении, мальчишка замахнулся кулаком. Я рефлекторно отразила удар, отчего на лице его мелькнуло удивление, тут же сменившееся улыбкой, и он вновь накинулся на меня. Хёгу без разбора махал кулаками и ногами, поначалу я даже подумала, что он так шутит: мало ли, принял меня за боксерскую грушу или спарринг-партнера.

Молчит, ничего не говорит; что с ним вдруг такое? Неужели хочет поиграть со мной? Он что, подумал, что мне скучно? Теперь-то все не так. Может, узнал, что я подрабатывала в спортивном зале? Я, конечно, привыкла к такому в течение рабочего дня, так что, наверное, надо просто смириться, и все же: он ведь не срывает на мне злость из-за того, что я недавно открывала дверь?

Блокируя удары предплечьями и голенями, я никак не могла избавиться от раздражения. С моим солидным опытом в спарринге я научилась инстинктивно определять, по-настоящему атакует противник или нет. То ли у этого малыша силы бьют через край, то ли ему что-то очень не понравилось, то ли он просто презирающий девочек мальчуган. Так или иначе, он вел себя подло: едва завидев возможность, наступал с контратакой или подходил ближе и толкал меня, после чего раздражался сильнее и нападал с еще бо́льшим остервенением. Он без продыху кидался на меня, отчего становилось все труднее и труднее даже просто защищаться, но мне ничего не оставалось, кроме как двигать ногами в попытке избежать ударов.

Я вовремя выставила свою голень навстречу его – они столкнулись не так уж и сильно, но мальчишка осел на пол в приступе боли. В душе я обрадовалась, но намеренно не подавала виду. Хёгу резко вскинул голову – его лицо заливал пот.

– Эй, ты че, драться умеешь, что ли?

Он смеялся. Заключив, что это все-таки была определенного рода шутка, я немного расслабилась и ответила:

– Так уж вышло.

Тут мальчишка стремглав бросился на второй этаж. Я хотела последовать за ним, но едва решила, что он и без меня вполне справится, как тут Хёгу появился снова – с моим рюкзаком в руках.

– Отдай. Не трожь его.

Я ощутила, как напрягается мое лицо. Он же тем временем специально, наверняка чтобы позлить меня, скривил морду и с мерзким смехом рванул к входной двери. На этот раз я почувствовала, что должна догнать его, и побежала следом. Никому не позволено брать этот рюкзак в заложники, пускай даже в шутку.

Миновав узкий тоннель, я вышла на улицу – солнце к тому моменту уже село, вокруг темно, хоть глаз выколи. Благодаря нескольким фонарям поблизости можно было хоть как-то различить очертания предметов.

Хёгу стоял в дальней части сада – на вершине зигзагообразной лестницы из темно-серого камня, что вела от главных ворот к полуподвальному хранилищу. Мальчишка не отрываясь смотрел на меня, как коты или щенки, когда зовут следовать за собой.

– Свой рюкзак… забери сама.

Он снова издал мерзкий смешок и устремился вниз по лестнице. Я раздраженно вздохнула. Совершенно вылетело из головы, что это очень в духе его сверстников: когда им говорят чего-то не делать, они принимаются за дело с еще бо́льшим рвением. А этот мальчишка уж подавно. Он и слушать никого не станет.

Я последовала за Хёгу и стала спускаться по лестнице к хранилищу. У меня вырвался очередной вздох. Да уж, второго такого Лиама на свете не найдешь: он и послушный, и добрый, и… Как бы мне ни претило их сравнивать, я ничего не могла с собой поделать, ведь воспоминания о нем без конца всплывали в голове.

Мальчишка резко свернул в сторону и направился к полуподземному тоннелю. По одному только его виду было ясно – входить туда не хочется. Тоннель был низким и узким настолько, что взрослому приходилось нагибаться, поэтому поспевать за ребенком было тяжело. Еле протиснувшись внутрь, я широко распахнула дверь и застала Хёгу, как бурундук нырнувшего в небольшое, всего тридцать сантиметров в высоту, окошко. Я кинулась за ним и выбросила руки вперед, но его ноги успели вывернуться из моей хватки.

Подвал выглядел как типичное складское помещение. Внутри было пусто, за исключением висящего на стене креста и стула, по которому Хёгу взобрался к окну; освещение отсутствовало, и даже слабый свет, проникающий сквозь окно, не позволял что-либо разглядеть.

Мальчишка оставил мой драгоценный рюкзак на стуле. Я подобрала его, первым делом отряхнув от пыли, и полезла за телефоном, чтобы воспользоваться фонариком, однако внутри его не оказалось. «Понятное дело, ребенку интересен телефон, но раз так, он ведь мог просто его попросить, а не заходить настолько далеко и творить бог знает что» – с этими мыслями я успела вздохнуть целых два раза. К тому же мне казалось, что Хёгу в этом смысле отличается от других детей, даже немного обидно, что, в конце концов, он такой же, как они.

Я попыталась выйти через ту же дверь, в которую и вошла, но она не поддалась. На всякий случай даже проверила, раздвижная она или обычная, – без толку, закрыто. Я дергала и дергала за ручку, потом сдалась и просто встала в растерянности, когда за дверью послышался раскатистый смех Со Хёгу.

Встав на стул, я убедилась в том, что окно тоже закрыто. Пока я тщетно пыталась открыть его, за стеклом блеснула вспышка и раздался щелчок фотокамеры. Я встала на цыпочки и увидела, как Хёгу фотографировал свои кривляния на мой телефон. «Вот чокнутый», – вырвалось у меня. Единственный источник света в темноте был направлен на него, так что все было прекрасно видно. На мой телефон попадали просто отвратительные гримасы, даже издалека было невозможно смотреть на них. Где он только такого понабрался?

Вспышка перестала мигать. Судя по бормотанию мальчишки, он переключился на видеорежим и решил устроить целое шоу.

– Эй, Чухэ, ты чего? Куда руки тянешь? Это тоже игра какая-то? – разыгрывал он театр одного актера. Затем остановил видео и снова натянул маску безразличия.

Хёгу оделся, в упор глядя на меня, запертую внутри. Я еле сдерживала гнев, так и норовивший выплеснуться наружу. Думала, нужно ли что-то говорить, и если да, то что именно. Прогнала в голове несколько сценариев, например, где я говорю: «Хёгу, будь хорошим мальчиком и открой дверь» или: «Открой дверь, пожалуйста»; даже тот, где я угрожаю ему: мол, считаю до трех – и ты открываешь дверь, иначе… Вот только ни один из вариантов меня не устроил.

Так, минуточку. Я же тут не в роли кухарки или горничной. Его мама с папой ведь обращались со мной как с «воспитательницей». С этой мыслью я решила действовать соответствующе, без лишних слов и телодвижений.

– Ну, Хёгу, смотри внимательно.

Я сорвала со стены крест величиной с ладонь, прочитала краткую молитву и, замахнувшись, разбила им окно. Форма креста идеально подошла для того, чтобы избавиться от стекла. Его стоимость можно возместить позже. Надо будет честно признаться, что мне пришлось так поступить во имя воспитания. Тем более что сейчас в ситуации, когда я нахожусь взаперти, мне показалось более важным не умолять его выпустить меня, а дать понять, что я не недооцениваю его.

И вот я просунула в узкую оконную раму сначала голову, затем и туловище с вытянутыми вперед руками.

Вдруг в мою ладонь воткнулся осколок.

А держал этот осколок Со Хёгу.

Неужели это взаправду? Сначала я не могла поверить своим глазам. Сцена эта была настолько невообразимой, что моему мозгу потребовалось время, чтобы обработать увиденное глазами. Хлынула кровь, вслед за ней вспыхнула боль. Она сковала все тело. От шока я ни слова нормального не могла выдавить, сквозь мои трясущиеся губы вырывалось лишь невнятное мычание.

Мальчишка смотрел на меня в упор, не моргая.

– Даже так не плачешь? А ты забавная, – сказал он и расхохотался, запрокинув голову. – С окном ты здорово придумала! Я видел, как ты его разбила! Обычные люди так не делают, ага.

Он замолчал и, не дав мне и слова вставить, зарядил мне ногой по лицу.

Я потеряла равновесие и рухнула со стула, ударившись сначала головой об оконную раму, а затем ладонями о подвальный пол. От удара впившийся в ладонь осколок стекла выскочил наружу.

Я лежала на холодном цементном полу, чувствуя, как сознание покидает меня, а сверху до меня доносился затихающий голос:

– Ах, как весело нам бу-у-уде-е-ет.

Мои веки сомкнулись.

* * *

Я очнулась. Все тело била мелкая дрожь. Я с трудом разлепила глаза – в уголках скопились слезы. Я сделала глубокий вдох и часто-часто заморгала, чтобы не дать им вырваться наружу. В тусклом, чуть голубоватом свете, мерцая, кружили пылинки.

Стоило мне приподняться, как голову со всех сторон пронзила боль. Я сильно ударилась, поэтому невыносимость этой боли была вполне объяснима, но то ли от пыли, то ли от грязного воздуха на деле она ощущалась гораздо хуже. В носу стоял запах плесени, губы пересохли. Все тело онемело, меня одолел озноб, как при температуре.

Во рту чувствовалась сухость. Кровь на ладонях превращалась в корочку. Едва коснувшись раны, я почувствовала боль, а с болью вспыхнула и злость. Еще вчера, понимаешь ли, я спала на королевском ложе, а уже сегодня – на бетонном полу. Мне снова пришлось глубоко вдохнуть, чтобы подавить накатившие слезы. Благо раны были неглубокие, и я могла игнорировать боль, когда сжимала руку в кулак.

В первую очередь я проверила раны на теле, но потом осознала, что есть проблема и поважнее. Нужно попытаться объяснить это внезапное происшествие, пусть оно и не поддается никакому объяснению. Я абсолютно не понимала, как мне быть с моим нынешним состоянием и этим мальчуганом, и при этом думала только о том, что хочу поскорее сделать ответный ход и отбить его карту своей.

Степень моего раздражения не выразить словами. Я была в шаге от тотального безумия. Слезы так и норовили хлынуть, и вовсе не от боли, а от несправедливости и количества усилий, требуемых для обуздания клокочущего внутри гнева. Этот ребенок всегда такой? Только при родителях добренький? Хотя нет, я эту его «добрую» сторону толком и не видела ни разу. Если уж совсем по-честному, он с самого начала вел себя как полный негодяй. И все же. С какой радости он начал вытворять невесть что, стоило только родителям уехать подальше?

Дверь в подвал была все так же заперта, окно разбито. Я снова залезла ногами на стул, высунула голову в окно и пристально осмотрела округу, после чего с трудом выбралась наружу. Уж не знаю, к счастью ли, но мальчишки и след простыл.

Бледно стелющийся закат лишь сильнее распалил мой гнев. Это сколько ж времени я провела в отключке? Мало того что игрой это даже с натяжкой не назовешь, как он посмел на несколько часов бросить человека без сознания! Одна только мысль об этом выводила меня из себя. Какая разница, ребенок ты или еще кто: что будешь делать, случись какая-нибудь беда?

На этот раз я точно должна что-то сделать. Нельзя просто спускать все на тормозах лишь в угоду его юному возрасту. Гнев накрыл меня с головой вплоть до кончиков волос и отступать так просто не собирался. Простыми словами, следуя зову сердца, мне жутко хотелось связать этого мальчишку и задать ему хорошую трепку.

Тут на глаза мне попалась небольшая земляная горка возле моих ног. Чтоб такой, как он, да могилку для птенца сделал? Да скорее ад замерзнет, смех да и только. В отместку Хёгу я пнула могилку. Вдруг из земли показалось нечто белое – я взглянула всего лишь мельком, но это нечто показалось мне до того странным, что я не верила своим глазам.

Это была частичка разорванного в клочья птенца.

Шея и крылышки были изуродованы настолько, что в них нельзя было угадать их первоначальный вид. Что ни говори, но ребенок в своем уме на такое не способен. Он даже с игрушками так поступать не станет. Даже если игрушка сделана из бумаги. Но это ведь был живой птенец. Зачем кому-то творить такое с уже мертвым существом? А что, если он сделал это, когда птенец был еще жив? Тогда он точно чокнутый.

Стоп, минуточку.

В это мгновение мои подозрения по поводу меня самой негромко, но все же дали о себе знать: а что, если это очередная моя галлюцинация?

Я осмотрелась вокруг в попытке развеять сомнения. Все тот же безлюдный сад, тот же черный каменный забор и то же единственное дерево в углу. Тепло почему-то сюда не проникало. Хозяева говорили, что здесь не требуется отопление, поскольку солнце от рассвета до заката греет своими лучами территорию, и все же я ощущала странную зябкость. И дело было явно не в температуре.

Мой взгляд охватил дом, где сейчас находился Хёгу. И здание внезапно начало казаться мне странным. Хотя, наверное, оно только сейчас предстало передо мной в истинном облике. Только сейчас я осознала всю его несуразность. Стоило лишь разок войти и выйти оттуда.

Глядя на форму здания снаружи, я осознала, что в моей комнате никакого окна попросту быть не может. Ведь, чтобы сделать там окно, нужно было либо прорубить для него отверстие, либо значительно расширить площадь комнаты с помощью внешней стены. То есть в комнате, где я спала, на самом деле окна не было. Раз так, то что я тогда там видела, если не окно?

Массивные ворота закрыты. Как открывать их, я не знаю, к тому же из-за огромной тени, которую они отбрасывают, ничего толком не разглядеть. Потоптавшись немного по округе, я поняла, что выбора у меня нет – остается только вернуться обратно. Поблизости нет ничего, что хоть сколько-нибудь напоминало бы кнопку.

Входная дверь была не заперта. Из-за пережитого недавно взыграло беспокойство. Вроде бы всего лишь маленький мальчик, а сердце скачет и руки трясутся. Я твердо решила, что если он до сих пор внутри, если мы с ним встретимся и он вновь нападет на меня, я надеру ему задницу – пусть никакой пощады не ждет. Эта мысль меня немного успокоила. Проблемы оставим на потом, а сейчас будь что будет. Окно и так уже разбито, небольшой погром ничего не изменит. Оставив беспокойство о последствиях на будущее, я для начала решила не надевать тапочки, чтобы не было слышно моих шагов.

Я побоялась, что даже босиком меня будет слышно, поэтому вошла внутрь тихо, на цыпочках, осматривая по пути каждый уголок. На первом этаже пусто. Еще бы, небось, сидит в своей комнате за закрытой дверью. Мне хотелось последовать зову сердца и вломиться к нему, но, вспомнив о том, какие люди обитают в этом доме, смогла удержать себя в руках.

Поднявшись на второй этаж, я осмотрела ванную, где не обнаружила ничего необычного, после чего направилась в свою комнату. При виде закрытой двери сердце забилось чаще, руки задрожали. Мне было ужасно не по себе от незнания, что находится внутри.

Я резко открыла дверь – внутри никого не было. Сама не знаю, что именно принесло мне облегчение. Оставив рюкзак, я уселась на краешек кровати и машинально вздохнула. Небольшое затишье успокоило нервы, но при этом тут же сковало затылок.

Нужно удостовериться, действительно ли все это со мной произошло. У меня по-прежнему оставалось много вопросов к себе. Я сжала и разжала кулак. Боль все еще чувствовалась. Нажала на рану на ладони. Больно. Нажала сильнее. Очень больно. Еще сильнее. Так, будто намеревалась продырявить плоть. Меня затрясло. Сквозь плотно сжатые зубы вырвался стон.

Едва оторвав руку от раны, я глубоко вдохнула. Пока я жадно ловила ртом воздух, все тело до самых костей пронзило холодом от выступившего пота. Теперь сомнения насчет галлюцинаций можно было отбросить. Я сделала вдох, настолько глубокий, что грудь достала чуть ли не до подбородка, и снова выдохнула. Голова закружилась, зато разум прояснился. Пошарив в рюкзаке, я еще раз убедилась в отсутствии телефона.

В процессе восстановления дыхания мой взгляд упал на нечто четырехугольное, что никак не могло быть окном, и у меня возник существенный вопрос об устройстве этого дома. В чем же заключается назначение этой штуки? Раздумывая над этим, я решила выйти из этой неуютной комнаты и разузнать обо всем самостоятельно.

Я покинула комнату и прошлась вдоль коридора на втором этаже, ощупывая стены. Сквозь окно в коридоре проникала тонкая полоска света, но тоннель все так же утопал в темноте. На стенах ничего не обнаружилось. Зато я осознала кое-что странное: между вторым и третьим этажом отсутствовала лестница. Я шла все глубже по проходу, задумчиво трогая стены, даже постукивая по ним, и в конце концов очутилась возле комнаты Хёгу.

Надо действовать.

Я встала возле двери и сказала:

– Признайся, что был неправ.

Ответа не последовало. А отсутствие ответа обычно только сильнее распаляет людей. Я не просто постучала: я сжала кулак, представив, словно срываю злость не на двери, а на загривке этого мальца, и со всей силы ударила им в дверь.

Почти сразу же дверь передо мной отъехала в сторону. Осторожно, будто испуганно, она отворилась всего сантиметров на пять, и Хёгу одним глазком выглянул наружу.

С трудом сдерживая гнев, я заявила:

– Открой дверь, сейчас же. Ты же у нас провинился, не так ли?

– Чухэ, ты чего?..

– Дверь, говорю, открой, сопляк!

Я резко потянула дверь в сторону. Она не поддалась. Низко, почти на уровне колена, висела дверная цепочка. Я схватилась за дверь левой рукой и обреченно вздохнула, как тут Хёгу дрожащим голосом запричитал:

– Чухэ, ты чего меня пугаешь? Что с твоей рукой?.. У тебя что, кровь?..

В испуганных, наполненных слезами глазках читалась мольба. Его звонкий плаксивый голосок будто бы говорил: «Я правда не понимаю, о чем ты».

Я снова погрузилась в раздумья. Учитывая, что я все-таки могу быть не в своем уме, мне приходилось постоянно сомневаться в себе. Только избавилась от подозрений – и все по новой.

На руке все так же красуется рана, ноющая боль никуда не делась. Я стояла столбом, навалившись на дверь, когда почувствовала легкую вибрацию – должно быть, заработала вентиляционная система. Едва тело задрожало, дверь вдруг раз – и закрылась, прищемив мои пальцы.

Не в силах даже закричать, я осела на пол. Окровавленной правой рукой я обхватила ушибленные дверью пальцы левой, убаюкивая их. На месте ушиба выступили синюшные кровоподтеки. Я сидела, опустив голову, когда из-за двери раздался пронзительный визг:

– Пха-ха-ха! Вот дура, опять попалась?! Ха-ха-ха! Вот умора!

В тот же миг я почувствовала, как в солнечном сплетении взорвался фейерверк. Ни секунды не дав себе на раздумья, я со всей силы пнула дверь. Сжав зубы, ударила еще раз и еще. Казалось, изо рта у меня извергался огонь. Я остановилась, чтобы перевести дух, и ударила ногой в дверь еще раз, навалившись на нее всем своим весом.

Одновременно с этим дверь резко распахнулась. Пнув ее, я удивилась в очередной раз. Дверь открылась вовсе не потому, что я ее выломала. Она будто бы и до этого была открыта, а теперь ударилась о стену, задрожав, и снова медленно закрылась. Только что эта дверь совершенно точно была раздвижной, но вдруг открылась внутрь. От шока сердце прыгало как бешеное. Крепко сжатые в кулаки руки дрожали.

Что важнее, внутри комната оказалась пустой. Даже стены были абсолютно другого цвета. И я стояла там одна, пытаясь отдышаться. У меня закружилась голова. Чувствуя, что схожу с ума, нет, что уже сошла с ума, я вышла в коридор и побежала к лестнице. Облокотившись о перила, оглядела дыру гостиной, но неприятное чувство все никак не покидало меня.

Замешательство достигло своего пика, и мой мозг будто бы завис. Я стояла как вкопанная, ни единой мысли в голове. Потерла ладони. Понажимала на раны, сконцентрировалась на боли. Сморщила лоб. Боль тем не менее меня взбодрила.

Если я все правильно увидела, то комната была пустой. В прошлый раз там было много декора: рисунков, карандашей и всего в таком духе – теперь же не было ничего. Ситуация просто не укладывалась в голове, меня замутило.

Сколько бы ни осматривалась вокруг, ничего не менялось. Так я и стояла в полном изумлении, обездвиженная и телесно, и психически.

Вдруг мои волосы встали дыбом, крича об опасности.

За всю мою жизнь такое случалось со мной единожды – зов инстинкта, сопровождаемый неприятной дрожью. Именно это чувство во мне вызвал тот чокнутый ублюдок, что набросился на меня.

Ощущение, будто кто-то схватил тебя за волосы. Кожу головы покалывало. Я чувствовала этот взгляд, прожигающий меня насквозь.

Я обернулась и посмотрела наверх – там стоял Хёгу.

С улыбкой на лице мальчик словно бы случайно выпустил из рук некую черную массу. Пятикилограммовая гантель с бешеной скоростью неслась вниз, пока Хёгу глядел на меня, полный предвкушения, с балюстрады третьего этажа.

Я наблюдала за этим куском металла в свободном падении точно в замедленной съемке и еле успела увернуться. Мне чудом удалось спасти голову, но с левой ногой я ничего поделать уже не смогла. С глухим стуком гантель раздавила мой безымянный палец.

Боль врезалась мне в голову, стирая все мои переживания. Эта боль совершенно отличалась от той, что я испытывала из-за раны на руке, она буквально очистила мои мысли. Если бы этот кусок железа упал мне на голову, я бы потеряла сознание или того хуже – умерла. Мальчишка совершал максимально опасные поступки.

Я никак не выдала свою боль. Да, мне было до безумия больно. Однако мне показалось, что если я издам хоть звук, это доставит мальчишке удовольствие. А мне этого совершенно не хотелось, поэтому я лишь крепче стиснула зубы.

Едва сдерживая стоны, я откатилась к тоннелю, уселась на пол и сняла носок, чтобы проверить рану. Безымянный палец топорщился вверх, казалось бы, ничего серьезного. К тому моменту боль я уже не чувствовала.

Вернувшись в комнату, первым делом я более-менее вправила свой сломанный палец на ноге и завязала волосы резинкой. Учитывая, что я еле-еле избежала смерти, проблема с пальцем казалась не такой уж существенной.

Мальчишка – вот реальная проблема. Эта мелочь заманила меня в подвал, в одну руку воткнула осколок, вторую прищемила дверью, а теперь и вовсе сбросила мне гантель на голову. Как только родители ушли из дома, он сразу же получил возможность сильно ранить меня и даже убить. Если это игра такая, то этот шкет – зверский ублюдок, которому абсолютно побоку, что со мной станется, а если он хочет навредить мне по-настоящему, то своей цели он добьется.

Однако он сильно ошибается, если думает, что меня так легко достать.

Хёгу тем временем ретировался. Я не знала, когда и откуда мне ждать очередного удара. Осмотревшись по сторонам, я приняла решение забраться на третий этаж. Было ясно одно: чтобы почувствовать себя в безопасности, я должна в первую очередь нейтрализовать мальчишку, связав его, заперев в комнате, не важно как.

Не покидая тоннеля, я по очереди осмотрела сам тоннель и лестничный пролет второго и третьего этажей, обдумывая возможность забраться наверх. Высота этажей здесь была больше, чем в других домах, поэтому просто подпрыгнуть, кажется, было бы недостаточно. После долгих раздумий я наконец нашла выход. Всего лишь нужно было сосредоточиться.

Поверхность перил была плоская, по высоте они доходили до моей груди. Если бы я забралась на них и подпрыгнула как можно выше, то смогла бы достать до пола третьего этажа. Выступающий каменный пол казался идеальным вариантом, чтобы ухватиться. Раны все еще сильно ныли, но если перетерпеть, то я смогла бы повиснуть на руках. Потом нужно будет зацепиться ногами – этот прием я каждый день практиковала в спортивном зале.

А забраться наверх будет проще простого. Настоящая же проблема возникнет, если во время подъема откуда ни возьмись выскочит Хёгу и нападет на меня. Так или иначе, опираясь всем телом о колонну балюстрады, я медленно, но уверенно взобралась наверх. Миновав перила, я в конце концов ступила на третий этаж. Аналогично второму этажу, коридор расходился в две стороны, однако здесь не было окна. Комнаты в обоих концах коридора были заперты. Занозы – ребенка – нигде не было.

Во время осмотра третьего этажа меня поразила одна неожиданная мысль.

А что, если наложить план третьего этажа на второй?..

Тогда все встает на свои места. И эти звуки в моей комнате, и эти мистические явления вроде стука в дверь ванной. Планы второго и третьего этажей были до ужаса похожи. Если исключить то, насколько выпирает лестничный пролет, все остальное идеально накладывалось друг на друга.

Внезапно я ощутила, что весь этот дом сам по себе – гигантская игрушка. Это дало мне понять, что если Хёгу воспользовался особенностями здания, чтобы поиграть со мной – не знаю, правда, как именно, – то все, что я до этого видела или слышала, не просто моя фантазия. Очевидно, что дизайн и устройство этого дома разработаны с неким намерением.

Теперь осталось только изучить, что находится в комнатах на третьем этаже. Справа от прохода располагалась лестница, по всей видимости, ведущая на четвертый этаж. Чуть дальше за ней располагалась еще одна дверь – в том же месте, где и комната Хёгу на втором этаже. Именно в этой комнате сокрыт секрет всего дома. Устройство его казалось поначалу таким мудреным, а на деле все просто: он построен так, чтобы третий этаж полностью копировал второй.

Неосознанно я потерла губы – кожа пересохла и огрубела от покусываний. Лоб и затылок сдавило, нервы обострились до предела. Чтобы открыть дверь, потребовалось всего несколько секунд, но для меня они ощущались как несколько десятков минут. Сердце колотилось, готовое вырваться из груди.

Наконец я открыла дверь.

За ней оказалось знакомое мне помещение – комната Хёгу.

Шкаф с чучелами разнообразных животных и насекомых, разбросанные в беспорядке остро заточенные карандаши, черные стены. Все выглядело так же, как и в тот раз.

Растерянность и изумление я ощутила лишь на мгновение. Их тут же смели, точно шторм, радость и восторг.

Ну вот, я все-таки не сумасшедшая!

Я понимала, что в данной ситуации радоваться и восхищаться абсолютно нечем, и тем не менее чуть не закричала от восторга. Уверенность в том, что у меня нет никаких подавляемых психических отклонений или повреждений мозга, накрыла меня взрывной волной. С самого начала у меня не было ничего такого. И комната – наглядное тому подтверждение. Само собой, это косвенное доказательство подвергало меня немыслимой опасности, но даже так его обнаружение стало самым счастливым событием за последние несколько дней.

И все же нельзя было просто стоять тут и радоваться. Я тряхнула головой, чтобы собраться с мыслями и сосредоточиться. Попробуем мыслить рационально: здесь точно должно быть какое-то устройство, позволяющее менять комнаты местами. Нужно найти кнопку или какой-нибудь секретный переключатель. И устройство это точно припрятано где-то здесь. Сконцентрируемся – и все получится.

Однако уже через секунду моим вниманием овладело чужое присутствие за спиной. Ведомая инстинктом, я обернулась: Хёгу бежал на меня, глядя строго вперед, в высоко поднятой руке – карандаш, повернутый грифелем вниз.

Первым отреагировало тело. Левой рукой я отбилась от летящего на меня карандаша, а правую выставила вперед в виде «пасти крокодила».

И сжала. Сжала горло мальчишки.

Чувство чужой кожипод пальцами отрезвило меня. В следующий миг я инстинктивно закричала:

– Нет!

Его шея была такой мягкой и хрупкой – вот-вот сломается, – что это заставило меня резко прийти в себя и попятиться. Я отняла руку – чувство вины въелось мне в мозг, тяжелым грузом легло на мои плечи. Гнев до скрежета в зубах, что еще мгновение назад переполнял меня, вмиг утих, оставив после себя лишь пустоту и угрызения совести. Этот поступок по отношению к маленькому, хрупкому живому существу, совершенно отличающемуся от множества моих спарринг-партнеров в зале, иначе как жестоким нападением не назовешь.

И тогда я наконец осознала, что впервые за всю свою жизнь применила насилие к человеку. К столь уязвимому созданию.

Я пустыми глазами посмотрела на свою ладонь, затем подняла голову – мальчик лежал на полу.

– Что же делать, прости меня…

Больше я и пальцем не смогу притронуться к этому крохотному, нежному существу. Я ненавидела его, опасалась, ждала, что он нападет на меня снова, но все равно ничего не могла с этим поделать. Ему восемь лет, и он все еще ребенок, но я и подумать не могла, что он окажется настолько хрупким. О связывании и заточении тут даже речи не шло.

Мальчик лежал на спине и откашливался, а меня при виде этого разрывало изнутри от боли. Слабый стон острым шилом проникал мне в уши, по барабанным перепонкам прямо к сердцу. Мою голову заполнило лишь одно слово: «Прости».

– Нет, я не такая. Я не чудовище.

Чувство вины за то, что я чуть не превратилась в того типа, захлестнуло меня. Я извинялась снова и снова. Если я, помня, как мои пальцы коснулись столь нежного и мягкого создания, тем не менее еще раз ударю его, то попросту перестану быть человеком.

Распластавшись на полу в коридоре, Хёгу немного отдышался и стал медленно подниматься. Было видно, что ему все еще больно, и я хотела подойти к нему поближе, но не смогла сдвинуться с места. Мальчик тем временем вскочил и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Я было последовала за ним, но застыла у двери. Я просто не могла ее открыть. Рука словно забыла, где находится дверная ручка, и беспомощно повисла в воздухе. Мне казалось, что если я сейчас кинусь ему вслед, то он еще больше испугается меня, возненавидит меня; что ему все еще больно.

Мне хотелось повернуть время вспять. Хотелось вернуться ровно на пять минут назад, сдержать себя, поймать ребенка и успокоить его – решить все по-взрослому. Но я прекрасно понимала, что это невозможно, поэтому решила сделать то, что по силам мне именно сейчас.

– Очень больно, да?.. Испугался, наверное? Прости меня. Я тоже очень перепугалась. Поэтому так вышло. Прости, – заговорила я сквозь дверь.

Между нами была стена, но я надеялась, что даже так смогу донести свои чувства. Еще больше надеялась, что теперь отношения между нами потеплеют.

Хёгу за дверью очень по-детски, недовольным голоском прокричал:

– Ты ударила меня!!!

Слова мальчика опустились мне на сердце тяжелой кувалдой. Я прислонилась к двери грудью, скованной болью, и с трудом выдавила слова, без конца вертевшиеся на языке:

– Да, прости меня за это. Давай прекратим. Давай просто перестанем себя так вести, а? – Я искренне на это надеялась. – Ты не был добр ко мне, а я не была добра к тебе, так что давай наконец разорвем этот порочный круг. Уладим все распри между нами. Хёгу, прекрати все эти далеко не детские, ужасные поступки, которые язык не повернется назвать игрой, а я перестану злиться. Давай нарисуем новую картину вместе – ты и я.

Объектом моей ненависти должен быть не Хёгу и не я сама. А горстка чокнутых ублюдков, что растворяются в толпе обычных людей и живут припеваючи. Сейчас не время вымещать свою давнюю обиду на невинном ребенке.

Вместо ответа раздалась вибрация. Наверняка вентиляционная система. На этот раз вибрация ощущалась сильнее и ближе, чем в гостиной или саду, но я не обратила на это особого внимания.

– Хёгу, я помогу. Подскажу, как быть дальше в такой ситуации. Мы все с тобой решим.

Я стучала в дверь и звала его. Но он молчал. Вибрация спустя некоторое время стихла. Тогда я набралась смелости и схватилась за ручку.

Вот только на то, чтобы повернуть ее, смелости не доставало.

Не отнимая руку от двери, я звала его и звала, но он так и не ответил. Да уж, я и представить не могу, насколько большую опасность он во мне видит. Хёгу может даже не понимать, в чем смысл его собственных действий и к чему они привели. Он находился на домашнем обучении, а значит, в должной мере не знаком с социальными нормами. Может не знать, что такое мораль. Верно, так и есть. Мне вспомнилось множество историй, о которых я услышала из новостей. Нередко дети создают проблемы, кидаясь камнями с крыш домов в машины или даже в людей. Хёгу наверняка такой же. Он всего лишь маленький ребенок, который не думает о последствиях. Вспомнилась и история о мальчике, который забрался на какой-то экспонат на выставке и испортил его. Художник тогда назвал ребенка «фениксом», ведь благодаря этому повысился интерес к его произведению, и даже посмеялся, мол, разве феникс не оставляет после себя такие же следы?

Мне тоже нужно было открыть свое сердце. Если бы я смотрела на мир шире, возможно, смогла бы решить проблему, не прибегая к насилию. Нужно объяснить ему. С чувством и с толком объяснить, что игра или шутка перестают быть таковыми, если подвергают опасности другого человека.

– Я буду ждать.

Я снова убрала руку от двери. Так и стояла в ожидании, пока ребенок не откроет мне дверь и вместе с ней – собственное сердце. Я решила ждать, смиренно принимая наказание. Чувствовала, что так будет правильно. Ведь я ударила ребенка в самое уязвимое место и мне не было прощения.

Может быть, Хёгу запомнит этот случай на всю жизнь. Может, мой удар останется шрамом на его душе и будет мучить его.

Теперь я твердо решила: с этого момента и до самого последнего вздоха я буду стараться искупить свою вину за те воспоминания, с которыми будет вынужден жить этот мальчик.

* * *

Я просидела в комнате, пялясь на дверь, довольно долгое время. В темноте мне слышалось, как гудит мотор автомобиля или открываются ворота, но сейчас я только и могла, что прислушиваться к шагам Хёгу, прижимаясь ухом к двери. Ответом мне была звонкая тишина. Казалось, что дверь не просто заперта, не просто не открывается. Она будто бы наглухо запечатана. Но я все равно ждала. В надежде, что скоро Хёгу откроет эту дверь и вместе с тем впустит меня в свое сердце.

Тем временем в отдалении послышалось, как открывается входная дверь. Сердце замерло от звука приближающихся шагов. Надежда и тревога схлестнулись во мне. Шаги принадлежали двум людям: директору и хозяйке.

Меня накрыла паника. Как они воспримут случившееся? Да, они люди мягкие и разумные, но на этот раз могут так просто не понять. Могут разочароваться во мне или рассердиться на меня за то, что пришлось пережить их сыну. В голове все мысли спутались.

Едва заслышав шаги, я тут же направила свой взгляд к двери, не успев даже обдумать происходящее. Дверь комнаты открылась, в проходе показались два силуэта. Меня переполняло не радостью от их возвращения, скорее сожалением и виной. Я не могла и рта раскрыть: еще чуть-чуть, и из меня вырвался бы еле сдерживаемый плач. Вместе со слезами я проглатывала и то, что хотела им сказать.

– Я-а, э-это все я-а, – запинаясь, выдавила наконец я, когда директор вдруг протянул мне напиток.

– Для начала сделай глоточек. И вдохни поглубже.

– Сразу станет получше.

Их заботливые слова помогли мне выровнять дыхание, но только усилили желание расплакаться. Видимо, я слишком сильно нуждалась в ободряющем напитке и взрослых, которые мне бы этот напиток дали. Не желая демонстрировать им слезы, я опустила голову, якобы в знак приветствия. Я взяла протянутую мне бутылочку и села на пол, от слез перед глазами все плыло.

Я открутила крышку тоника размером с ладонь, и меня вдруг осенило.

Бутылка уже была открыта.

Должен был прозвучать характерный треск, но его не было. Содержимое оставалось нетронутым, но вот крышку уже кто-то открывал.

Я внимательно рассматривала бутылку, и тут директор мягко поторопил меня:

– Моносахарид очень полезен при стрессе. Пей скорее.

– Давай-ка скорее делай глоток, чтобы взбодриться! – настаивала хозяйка.

На этот раз речь обоих казалась несколько чудной. Я подняла голову – в их глазах был такой же странный блеск. Они смотрели на меня так, будто уже стерли меня с лица земли; стояли, загородив собой проход. Я почуяла неладное – мороз по коже, даже слезы высохли. Дыхание, наоборот, выровнялось.

Их речь, взгляд, крышка от бутылки, вчерашнее вино, от которого я быстро уснула, план этого дома – все это складывалось в единую зловещую картинку, и одновременно с этим внутри меня что-то ломалось.

Мои инстинкты завопили.

Не пей.

– Это все моя вина, но…

Супруги с натянутой улыбкой прервали меня:

– Да что ты, какая вина. Ничего такого. Ты неважно себя чувствуешь, пей скорее.

– Вот-вот, здоровье – не пустой звук. Пей, ну же.

Они вели себя так, будто уже были в курсе того, что со мной стряслось, хотя только-только вернулись; успокаивали меня, уловив мое моральное состояние. Холодок ужаса пробежал по затылку, когда я по очереди оглядела их.

Взглянула им прямо в глаза.

Я узнаю этот взгляд. Он впился корнями в мой мозг, так что теперь мне его не забыть. Никогда. Он слишком мне знаком. Я прекрасно знаю, что скрыто там, в глубине.

По мере того как я опускала руку с бутылкой, странная улыбка хозяев расползалась все шире. Только сейчас стало заметно, насколько вымученным и холодным было выражение их лиц, как бы ни старались они это скрыть.

– Почему не пьешь? Тебе такое не нравится?

Хозяйка решила взять все в свои руки. Я увидела, что она приближается ко мне, и инстинктивно выпрямилась. Переставила ноги, чтобы перенаправить центр тяжести и подготовить себя. Глаза женщины сверкнули.

– Пей.

Как по сигналу, двое тут же набросились на меня. Я моментально плеснула содержимым бутылки в лицо директору Со Помсу. Он с криком упал на пол, а я между тем плеснула остатки жидкости в глаза Чин Игён, следом бросила и бутылку. Хозяйка закрылась руками, и я, воспользовавшись моментом, толкнула ее плечом и побежала прочь.

Я выскочила за дверь, и мой мозг словно застыл. Это второй этаж.

Комната совершенно точно находилась на третьем этаже, а теперь оказалась на втором. Все здесь перевернулось вверх дном – от пространства до людей и их характеров. Этот дом двигался сам по себе, будто живой лабиринт, дурачил меня. Встроенный в него необычный механизм – вот что с самого начала подорвало мое состояние.

Меня захлестнула паника, а сзади послышались голоса хозяев:

– Кого ждешь?! Дуй за ней!

Голос Чин Игён существенно отличался от того спокойного голоса, что был мне знаком. Со Помсу застонал:

– Ай, дорогая, погоди. Прямо в глаза попало.

– Ты меня с ума сведешь.

– Боже, как же бесит. Только недавно коррекцию зрения ведь сделал!

– Что отец, что сын – одного поля ягоды, от любой ранки вопите как резаные.

Я совершенно не узнавала этих двоих: их диалог за моей спиной, неуместная ругань Чин Игён и последовавший за этим раскатистый смех Со Помсу – все это было мне чуждо. Подобная грубость и вспыльчивость в голосе, насмешка в словах и обыденная беседа, которая в данной ситуации воспринималась как сценка из анекдота, присущи только свихнувшимся людям.

Прихрамывая, я сбежала на первый этаж. Ноги не слушались, тело било дрожью, но останавливаться было нельзя. Нужно двигаться дальше и все обдумать. Взять себя в руки и все обдумать.

Некоторое время спустя хозяева вышли к балюстраде второго этажа. Выражение лица, с которым они оглядывали пространство, казалось мне совершенно им несвойственным. Холодный блеск в глазах, искаженные, почти звериные лица. Их больше нельзя было назвать людьми – они превратились в монстров.

Хозяйка ледяным, абсолютно бесчувственным тоном возмутилась:

– Почему ты все еще жива?

– Ты прямо-таки не оставляешь нам иного выбора.

Голос директора звучал точно так же.

Теперь все ясно. Да, я оказалась здесь не в качестве горничной или кухарки, но и никакой «воспитательницей» тоже не была. Единственная причина, по которой я здесь, – стать игрушкой для их развлечения. Еще точнее, для развлечения Со Хёгу.

Странным образом это меня даже внутренне успокоило.

Этого было вполне достаточно. Чувство вины и сожаления, что еще несколько минут назад тяжелым грузом лежала на моей груди, растворилось без следа. Уважение, трепет и другие чувства исчезли. Я уже искренне была готова умереть от сожаления. Однако теперь во мне не осталось ничего. Смерть маячила перед моим носом, а я чувствовала себя так легко, освободившись от тяжести на сердце.

– Эй, Со Хёгу! Это что вообще такое?! – закричала Чин Игён невообразимым тоном.

В ответ на ее слова Хёгу высунул макушку с третьего этажа.

– Она же еще ни разу не заплакала!

– Псих, – вырвалось у меня, когда я услышала, что он сказал.

– Плакала не так давно. Ты разве не видел, сынок? – спросил Со Помсу сочувствующим тоном.

Хёгу энергично покачал головой, дав понять, что ничего не видел. На это отец его с еще бо́льшим сочувствием заметил:

– Эх, ну что ж ты, сынок.

Я находилась прямо здесь, рядом с ними, но со мной обращались как с пустым местом.

Чин Игён возмутилась холодным тоном:

– Будешь и дальше так себя вести, следующего раза не будет!

Следующего раза?

Что значит «и дальше», что еще за «следующий раз»? О чем эта женщина вообще говорит? Конца и края нет безумию этой семейки.

И тут Чин Игён перевела взгляд на меня.

– Он вообще-то очень башковитый, но иногда все-таки тупит. Уж пойми его.

За ее спиной показался Со Помсу. В одной руке у него был молоток, в другой – бейсбольная бита, откуда он только вытащил их, непонятно.

– Мы же тебе говорили. Он у нас особенный.

– Единственный в своем роде. Прямо-таки уникальный.

Даже сейчас супруги идеально поддерживали друг друга в разговоре. Только от их окутанного безумием тандема теперь бросало в дрожь.

Со Помсу продемонстрировал оружие, самодовольно дернув плечами. Весь его вид говорил о том, как сильно его веселит эта ситуация.

Губы Чин Игён изогнулись в явной усмешке.

Та другая, безмятежная улыбка оказалась всего лишь иллюзией. Сейчас это было лицо, полное гордыни и презрения, такое, которое строят люди, взирающие на собеседника свысока и желающие его раздавить. В такое лицо хочется плюнуть, а то и затрещину по нему прописать.

Спускаясь по лестнице вниз, хозяева любезно разделили между собой оружие. Со Помсу взял биту, Чин Игён – молоток. Я спешно ретировалась на кухню.

Я все обыскала и перерыла, всю голову себе сломала, но не нашла ничего, чем можно было бы вооружиться. Сгодилось бы что угодно, но в этом доме даже это просчитали.

Со Помсу и Чин Игён уже успели настигнуть меня.

– Что ищешь? – с явной насмешкой в голосе спросила хозяйка. – Какая жалость, здесь нет ничего опасного для жизни. Мы все-таки люди осмотрительные.

– Ага. Мы, если честно, тоже этого мальчишку побаиваемся.

Они рассмеялись в унисон. Глядя на них, я даже на секунду подумала, что это со мной здесь что-то не так. Будто бы все, что я знаю, теперь подвергалось сомнению.

– Вы вообще адекватные? Это, по-вашему, нормально? Если даже родители своего ребенка боятся, надо же что-то делать с этим!

На мою жалобу с примесью негодования супруги и бровью не повели. Я хотела выиграть побольше времени, но они решительно приближались ко мне. Еще бы, раз дошло до такого, кто ж вообще теперь будет меня слушать?

Чин Игён продолжала провоцировать:

– Конечно, ненормально. Думаешь, надо лишний раз упоминать об этом?

– Ну что, дорогая. Разве можно тут что-нибудь сделать?

– Вот именно. Что тут сделаешь?

Это их явно веселило. Мой страх, разговор со мной.

– Хёгу представляет опасность, понимаете?!

Со Помсу и Чин Игён переглянулись, словно услышали какой-то бред. А потом вдруг залились хохотом.

– Глянь-ка на нее. По-твоему, мы не в курсе, что ли?

– Потому мы все и убрали. И особенно острые предметы, – сказал Со Помсу так, будто совершил выдающийся поступок, будто прекрасно меня понимает.

– Он опасен, но в той же степени очарователен.

Директор Со кивнул, выражая глубокое согласие с женой. От теплоты их взглядов, которыми они обменялись друг с другом всего на мгновение, у меня пробежали мурашки по коже.

– Да вы спятили! Вы дураки? Нет же. Вы же оба крайне умные люди. С головой-то у вас все в порядке!

В ответ на мою тираду Со Помсу фыркнул:

– И что же? Раз это наш сын, то нам теперь в тюрьму его упечь надо? На всю жизнь в психушку сдать? Столь одаренного ребенка?

– Жуткая потеря для нашей страны.

– Одаренный?! И это, по-вашему, одаренность?! – задыхаясь, продолжала кричать я.

Чин Игён шумно вздохнула и покачала головой, постукивая молотком по ладони.

– Мы пробовали отдать его в школу, так, на всякий случай. Но в школе ведь нужно общаться с другими детьми. И вот на тебе – он стал по одному делать других детей изгоями, а потом и вовсе начал встревать между детьми и настраивать их на драки! Жалко, правда, что учительницу обмануть не удалось и она обо всем узнала.

– А после его что, выгнали из школы? Тогда надо было как минимум о помощи попросить! Консультаций, специалистов целая куча! У вас же полно денег!! Можно же как-то озаботиться! Ваша беспечность – это же насилие над ребенком!

Сколько бы я ни возражала, лица этих двоих оставались неизменны.

– Кажется, она все еще не понимает, – заметил Со Помсу. Чин Игён, хихикая, покачала головой:

– Исключили? Из начальной школы-то? Какой там! Да мы сами его из школы забрали. Боялись, что ребенок наиграется с объектами, что испытывают эмоции, да понаберется от них всякой человечности.

– Боялись, что загубит свои врожденные таланты.

– И он ведь реально начал меняться понемногу. Жалость-то какая. Начал с людьми взаимодействовать, отношения какие-то строить.

– Поэтому мы тут же его и забрали.

Мои слова до них, очевидно, не доходили. Мне с самого начала не стоило ни заговаривать с ними, ни тем более надеяться на что-либо. Сумасшедшим логика не требуется. То, что я надеялась до них достучаться, – мой промах.

Со Помсу повеселила моя реакция:

– Ты только глянь на ее лицо.

А если точнее, то они просто издевались надо мной. Не знаю, какое у меня там было выражение лица, но стоило Чин Игён последовать примеру мужа, она тут же прыснула от смеха.

– Что с лицом? Ха-ха, боже, вот умора. Теперь ясно, почему Хёгу было так весело.

Я специально напрягла глаза и скорчила гримасу.

Чин Игён тем временем подняла молоток вверх и замахала им в мою сторону со словами:

– Ну и что дальше? Забота? Раз уж ты заговорила о заботе, расскажу тебе еще кое-что. Вот эта вся масса из питательных веществ. Это тоже забота. На все свои причины.

– Ага. Если ты постоянно открыт для разнообразия вкусов, то они ведь незаметно начинают влиять на твои органы чувств. А мы боялись проявления эмоций. Поэтому именно в контроле даже таких аспектов жизни, в желании укрепить врожденный темперамент – во всем этом и заключается наша родительская любовь и забота!

Судя по тому, с каким лицом Со Помсу завершил свою речь, он сам оказался под сильным впечатлением от сказанного. Вслед за ним Чин Игён преувеличенно театрально вздохнула и заметила:

– Мы только ради этого компанию и купили.

В голосе этих двоих отчетливо слышались нотки превосходства над остальными людьми, будто они любое свое действие считали великим успехом.

Со Помсу шаг за шагом приближался ко мне.

– Чувства лишь препятствие на пути к успеху, – отчеканил он.

Чин Игён восхищенно закивала, будто муж ее только что показал необычайное представление.

– Вау… Теперь-то поняла? Вот она, наша забота. Куда еще больше? Мы даже тебя сюда притащили.

В довершение они начали петь самим себе дифирамбы. Их слова просто дышали уверенностью и гордыней.

– Да вы психопаты!..

У меня вырвался искренний вздох. Это все, что мне оставалось в подобной ситуации. Очевидно, что ни говори этим психам, толку никакого.

– Тебе кто слово давал? Говорит без разрешения, да еще и гадости всякие.

Какое это сейчас имеет значение? У меня даже дар речи пропал.

Чин Игён разочарованно покачала головой.

– Проехали. Что ты вообще можешь знать? – вздохнула она. – Все родители одинаковые. Ради своих детей становятся дураками, больными на голову, психопатами, да кем угодно.

– Родители должны на все идти ради своих детей, – добавил ее муж.

Тут хозяйка вытаращила на меня глаза и с застывшим лицом произнесла:

– Честно говоря, если бы твои родители сделали все возможное, ты бы ведь тут не оказалась. Согласись.

В этот момент я вдруг почувствовала, как все мое тело охватило огнем. Да как эти психопаты вообще посмели приплести сюда маму с папой? Пламя вихрем распространилось от затылка. Жар достиг кончиков пальцев на руках и ногах, застилая глаза красной пеленой.

Вмиг я стала одержима своими вновь вспыхнувшими инстинктами, но тут резко вспомнились слова владельца зала.

«Потеряешь голову – с большей вероятностью проиграешь».

Сделав глубокий вдох, я вернула себе самообладание. Вот же, чуть не слетела с катушек от их жалкой провокации. Я с трудом успокоилась, но гнев все равно не отступил. Была бы возможность, голыми руками избила бы этих психопатов до смерти.

Я стиснула зубы, выровняла дыхание и наконец сказала:

– Потому что мои мама с папой были в своем уме.

Чин Игён загоготала, откинув голову.

– Так потому ты и оказалась здесь! Если бы они с ума из-за тебя сходили, ты…

В тот же миг я схватила одну из тарелок, что лежали передо мной, и изо всех сил швырнула в нее. Мне так сильно хотелось заткнуть этот неугомонный рот, что руки потянулись сами собой. Это застало хозяев врасплох: они завопили в растерянности, не успев защититься.

Тарелки, на удивление, оказались довольно прочными; несколько их, брошенных как попало, даже угодили в цель. Чин Игён с воплем осела на пол. Я надеялась жахнуть ей по зубам и выбить хотя бы один, но, к несчастью, попала лишь в глаз. Со Помсу спешно подбежал к жене.

– Чего застыла? Вставай давай!

– Ай, она мне в глаз попала.

– Ты меня с ума сведешь, боже.

– Что сказал?

Чин Игён не могла нормально глаза открыть, но все равно повернула голову и пристально уставилась на него. Со Помсу тут же одумался и двумя руками заботливо обхватил жену.

– Ничего-ничего, дорогая, это я не тебе. Так, мысли вслух.

– А ну повтори! С ума свожу?!

Даже с одним глазом хозяйка умудрялась оказывать сильное давление на мужа. От ее вида Со Помсу еще больше сконфузился. Я не стала терять времени, подскочила к ним и ударом ноги оттолкнула их. Они кубарем отлетели в сторону, издавая странные звуки.

Пока хозяева валялись на полу, я снова сбежала.

– Да что за фигня! Сейчас это вообще неважно!

– Ясно. Позже поговорим.

Пока двое разыгрывали нелепую сценку, я уже успела взобраться по лестнице на второй этаж. Сначала я думала выбежать через входную дверь, но сразу же отбросила эту идею. Иначе пришлось бы перелезать через забор, а потом еще и вниз прыгать. Если вывихну ногу, мне конец. Поэтому выбора нет. Нужно искать возможность внутри здания.

Запыхавшись, я вошла в комнату Хёгу. Очевидно, что все в этом доме подчиняется его владельцам. Запрешь дверь – они смогут открыть ее и войти, когда захотят. Здесь больше ничему нельзя доверять.

Казалось, будто ответа нет, но я не могла сдаться так просто. Я второпях обыскала комнату. Руки тряслись, воздуха не хватало. Мне нужно было составить план действий до того, как они придут сюда.

Хозяева, то ли специально, то ли для забавы, до последнего не спешили подниматься наверх – так обычно хищник загоняет в угол свою жертву. Даже звуки шагов они усиленно пытались сделать громче. Было слышно, как они перешептываются, продолжая свой недавний разговор.

Они по очереди открывали двери. Специально стучали молотком и битой по стенам. Каждое подрагивание моего тела больно ударяло по моей решимости.

Вскоре шаги стихли прямо возле комнаты, где я затаилась.

Бум-бум.

Раздался не стук в дверь, а гром ударов биты.

– Тук-тук, кто там? Когда ты успела сюда забраться? – весело спросил Со Помсу, словно в руках у него была какая-то игрушка.

Следом зазвучал саркастичный голос Чин Игён:

– Хорошо быть молодым. Энергии хоть отбавляй.

– Пока Хёгу не подрастет, надо бы повременить с молодняком.

– Еще рановато ему, да? А я ведь говорила.

От их бесцеремонности и пренебрежительных слов я разозлилась только сильнее. Они будто намеренно демонстрировали мне, что происходящее – дело само собой разумеющееся, а я – пустое место.

– Что ж, весело было поболтать с тобой. Развлекла нас на славу. Но пора и честь знать.

Они были полны уверенности и самодовольства, как и всегда. Чему там радоваться, я ведь и слова не вставила, а они уже там между собой что-то порешали. Однако я еще ничего не решила. Я не сдамся до последнего. Не отрывая глаз от двери, я торопливо двигала руками, прикладывая максимум усилий в поисках переключателя.

– Если подумать, это же наш первый раз?

– Это? Ты про задушевную беседу перед завершением дела?

– Ага; мы первый раз разделяем последний миг чьей-то жизни.

Мне было противно присутствовать при этом фарсе – что еще за «задушевная беседа» и «последний миг»? Их попытки приукрасить свои поступки оскорбляли уже саму речь.

– Есть такое. До этого Хёгу сам со всем справлялся.

– А это, оказывается, не так уж плохо. Полезно. Да и весело к тому же.

– Вроде хочешь побыстрее закончить, а они то и дело убегают от тебя. Хотя немножко жаль, что все идет не так гладко.

– Что ж, ради хорошего куска мяса и битой помахать не грех.

Судя по тому, что диалог продолжал набирать обороты и становился все более и более напыщенным, этих двоих по праву можно было назвать родственными душами, то есть парой, созданной на небесах. Им даже особых усилий прикладывать не нужно было. Наверное, именно это и привлекало их друг в друге.

Я продолжала обыскивать комнату – наконец в глаза мне бросились старые обои с рисунком, напоминающим раскрытый веер. Среди декоративных рисунков и чучел насекомых и животных в обрамлении была одна рамка с бабочкой, названия ее вида, правда, я не знала.

В отличие от других предметов декора, эта рамка висела криво. Отодвинув ее в сторону, я обнаружила кнопку. Мое сердце затрепетало. Снаружи в дверь все еще ломились супруги – родственные души. Как только дверная ручка дрогнула и дверь уже начала открываться, я тут же нажала на кнопку.

Комната задребезжала и начала двигаться.

– Эй, уже отыскала, что ли?

– Мда-а, а с головой у нее и правда все в порядке.

– Может, нам тогда оружие сменить? Уж очень мне твоя бита приглянулась.

– Как скажешь, дорогая.

Издевательский смех за дверью постепенно отдалялся. Мне чудом удалось уйти от опасности, а они вовсю веселятся. Моему раздражению не было предела, и все же на ум не приходило ни одного блестящего решения в этой ситуации.

Сейчас в голове у меня был один-единственный способ избавления от этих супругов-маньяков.

Взять Хёгу в заложники. Иных вариантов не было.

Комната перестала вибрировать. Мне хотелось проверить, что изменилось, но времени медлить не было. Я тут же открыла дверь. Как и ожидалось, я оказалась на третьем этаже. Стоило оглядеться, и сразу же стало ясно, что особых возможностей для побега и здесь не найдется. Очевидно, что скоро они поднимутся сюда. Хёгу во время разговора с родителями находился на третьем этаже, а раз вниз он не спускался, значит, сейчас должен быть на четвертом. Поэтому мне нужно подняться наверх первой и схватить его.

Не теряя времени, я скорее направилась к лестнице. Это была узкая лестница в двадцать ступенек, изогнутая посередине и соединенная с проходом на четвертом этаже. Я никак не могла успокоиться. Нервничая из-за того, что этот мелкий негодяй мог в любой момент напасть на меня, я все время, пока поднималась наверх, чувствовала жжение в позвоночнике и тяжесть в желудке. Дыхание сбилось, стук сердца начал отдаваться в ушах, а потом и в темени. Глаз задергался.

Вдруг я вспомнила слова владельца зала: «Когда нервы на пределе и область зрения сужается, в первую очередь нужно восстановить дыхание». В давящей темноте я с трудом смогла выровнять дыхание и повернула за угол. Лестница вела в никуда.

Я пошарила рукой – ничего. Вокруг сплошная чернота. Я никак не могла понять, зачем кому-то понадобилось строить здесь лестницу.

Какой же все-таки странный дом. Логово психов, не поддающееся ни логике, ни воображению нормальных людей.

В моей голове засела одна-единственная мысль: это конец. Надежда умирала, и я уже была готова сдаться. Но не тут-то было. Я не опускала руки и в более серьезных ситуациях, так что не сдамся и теперь. Я вновь овладела собой. Нужно сосредоточиться.

До сих пор у всего в этом доме было свое объяснение. Парадоксальный дизайн комнат, заставшая меня врасплох вибрация, низкий проход в подвал, через который может ходить только Хёгу, даже странная еда в контейнерах – все это является частью подготовки для мальчика. У всего здесь есть цель. Так… Как только я сосредоточилась на первопричине, смысл тут же стал очевиден, как было при решении экзаменационных заданий.

У этой лестницы точно есть особое предназначение. Блуждающими по стене пальцами я ощутила холод металла. Дверная ручка. Трудно представить, что посреди лестницы окажется дверь. У хозяев денег куры не клюют, вряд ли они бы стали создавать нечто столь неэффективное. Этот дом со следами явного безумия – пространство, идеально соответствующее целям его обитателей.

В миг, когда я повернула ручку, чтобы открыть дверь, меня одолели сомнения, ведь существовала опасность внезапного нападения. Однако иного выбора не было – только резко распахнуть дверь и приготовиться.

Я вдохнула поглубже и рывком отворила дверь. Яркий свет ослепил меня. От рези в глазах поплыло. Я инстинктивно закрыла дверь, моргнула несколько раз, изо всех сил стараясь восстановить зрение. От моих потуг будто бы, наоборот, становилось только хуже. «Нет», – выдавила я про себя, вдыхая как можно глубже.

Я терпеливо ждала, пока зрение вернется ко мне. Затем снова открыла дверь и протиснулась внутрь. Сощурившись, я настороженно осмотрелась: вокруг никого не было, зато все пространство заливал солнечный свет. Между тем благодаря глубоким вдохам я наконец смогла выровнять дыхание, как меня и учили.

Первым делом я заперлась и внимательно изучила помещение. Четвертый этаж буквально тонул в лучах солнца и разительно отличался от всего, что мне довелось видеть. Пространство напоминало комнату под крышей[30] и вместе с тем теплицу, поскольку было окружено прозрачным стеклом. Здесь было тепло и влажно. Кажется, был полдень.

В отличие от других этажей, здесь чувствовалась жизнь. Вдоль стены в рядок стояли желтые и зеленые горшки – первые краски, что я увидела в этом доме. Повсюду виднелись бутоны цветов, готовые вот-вот распуститься. Было здесь и нечто похожее на систему полива, а пол застилал брезент, как на автомойке. Судя по тому, что с каждым шагом ощущалась мягкость и при этом слышался скрип, под брезентом прятался деревянный настил. По бокам тянулся слив, какой бывает на кухне в ресторане.

Снаружи теплицы была обыкновенная крыша, на которой, однако, виднелись диковинные агрегаты, по виду напоминающие холодильники, а также нечто похожее на громоотводы и солнечные батареи. В углу располагалась спутниковая антенна: она была перевернута и направлена не в воздух, а в сторону самого дома.

Тут и там – линии водостоков. Наверняка этот неопознанный механизм связан с системой вентиляции. Парапет был сделан из толстого мрамора и не превышал пятидесяти сантиметров в высоту, то есть едва доставал до поясницы. Никаких перил в качестве дополнительной защиты от случайного падения не было.

Я спешно осмотрела каждый уголок, но Хёгу так и не нашла. Видимо, я ошиблась, предположив, что он окажется на четвертом этаже. В конце концов, прийти сюда, чтобы поймать мальчишку, было плохим решением.

Бежать некуда. Спрятаться негде. К тому же, оказавшись на крыше, я теперь не знала, что творится в остальных частях дома. Надежда вновь разбилась, но вместе с ней в этой тупиковой ситуации исчез и страх.

Я направилась к похожей на холодильник штуковине. Потянула за какой-то рычажок, и тут же вместе с плотной струей воздуха пространство заполнил пугающий запах. Тот, что слабо исходит от измельчителя для еды, чуждый, но вместе с тем столь знакомый – запах крови.

Теперь я была уверена вполне. Это не просто странный дом. В этом месте избавлялись от трупов. Не знаю, сколько людей умерло на этой скотобойне, но я намерена найти способ выбраться отсюда живой. Больше меня нечем шокировать, нечем удивить, я больше ничего не страшусь, ни о чем не тревожусь. У меня вырвался смешок.

Послышался грохот за дверью. Кто-то выламывал ее тяжелым предметом, и удары эхом отзывались в ушах.

Они здесь.

Все только начинается.

Мне некуда бежать. Но в одном я уверена наверняка: когда они ступят на крышу, ненадолго лишатся возможности уловить взглядом все сразу. Нужно только дождаться этого момента.

Покончим же со всем.

Дверь грубо отворилась – как и ожидалось, внутрь ворвались двое. В тот же миг я двинула Чин Игён по подбородку и, запрыгнув на спину Со Помсу, начала его душить. Таков и был мой план: как только они откроют дверь и ослепнут от солнца, я первым делом атакую Чин Игён как самое слабое звено; затем, пока она приходит в себя, вырублю Со Помсу при помощи удушающего захвата; а после уже разберусь с его женой.

Вот только в этом доме ничто не идет по плану. Подбородок Чин Игён оказался крепким, как и подобает человеческим костям: она замешкалась всего лишь на пару мгновений после удара и почти сразу же оправилась. Для того чтобы вырубить обычного человека вроде Со Помсу, достаточно десяти секунд, но едва я повисла на его шее, Чин Игён резко поднялась и начала размахивать битой, которую уже успела взять вместо молотка. Надо было сначала целиться в узкий подбородок ее мужа…

Поскольку мы с Со Помсу были примерно одного роста, даже повиснув на нем, я все равно касалась ногами пола. Благодаря этому я могла извиваться, уклоняясь от ударов биты, однако долго продержаться у меня бы все равно не получилось. Из-за лишних движений захват не получался столь крепким, так что толку от него было мало. К тому же Со Помсу размахивал своим молотком.

– Да перестань ты дергаться! – прокричала Чин Игён, и Со Помсу вынужденно замер.

Хозяйка прицелилась поточнее и сжала биту в руках так сильно, что костяшки побелели. Сумасшедшие глаза ее налились кровью, казалось, она была готова навредить не только мне, но и заодно своему мужу. Так и коньки отбросить недолго.

Я ослабила хватку и ткнула в глаза Со Помсу, чуть ли не выдавив их. Тот повалился на пол и завизжал как резаный.

– А-а, твою ж мать, я только недавно лазерную коррекцию сделал, говорю же!!!

Он долгое время не мог разлепить глаза, только кашлял, задыхаясь, и бился в истерике, как маленький ребенок, дергая руками и ногами. Прежде неслыханный визг его достигал таких высоких нот, на которых лопаются зеркала.

Чин Игён подошла к нему на помощь, и они тут же будто и вовсе забыли про случившееся.

– Уж слишком она резвая даже для молодежи. Совершенно иной уровень по сравнению с той, что была в прошлый раз.

В этот момент Чин Игён напомнила мне старую ведьму: и тем, как она постоянно ворчала про молодежь, и своим взглядом, и даже формой рта.

– Видала, как она меня душила? Точно тренированная.

– Вот сучка, учебу бросила, не пойми чем занималась, наверняка дралась где-нибудь или еще как-то приемчиков понабралась. Стоило ударить разок, чтоб тебя осенило.

– Нет же, меня осенило после того, как она меня чуть не прикончила.

– Ну, осенило тебя, и что теперь, в потолок плевать?

Комичный ответ жены рассмешил Со Помсу: он усмехнулся сквозь слезы, часто-часто моргая. Даже в опасной для жизни ситуации эти двое умудрялись вести шутливые беседы, до абсурдного естественные. Парочка на невообразимой стадии невменяемости.

Я сменила позицию, медленно отступив назад. Чин Игён взяла биту поудобнее, а успевший прийти в себя Со Помсу уставил на меня сощуренные глаза.

– Почему вы все пытаетесь сбежать, поднимаясь наверх? Почему не бежите вниз?

Несмотря на севший от удушья и слез голос, Со Помсу продолжал лепетать без остановки.

– Раз уж ты поднялась сюда, может, не будешь терять время и поскорее отправишься ко Всевышнему? Ты ведь теперь так к нему близка.

Затыкаться, они, оказывается, оба не умеют – и в самом деле родственные души.

– Мы тебя к нему доставим. Оставь этот мир другим людям, а сама наслаждайся там бессмертием.

– Вот-вот, будешь нам благодарна.

Их красноречие больше меня не вдохновляло. Я никак не реагировала на их насмешки, только пристально смотрела на них, ни на секунду не отводя взгляд.

– Слушай, – продолжала Чин Игён, – ты язык проглотила, что ли? Еще недавно вроде бы дерьмом нас поливала.

Она выплюнула эти непристойные слова столь естественно, словно для нее это было в порядке вещей, что, впрочем, очень вязалось с ее теперешней манерой разговора.

– Ну скажи хоть что-нибудь, на пороге смерти все-таки стоишь, – внес свою лепту Со Помсу.

Мне не хотелось с ними говорить. Вместо этого я бросила взгляд на ряд горшков у стеклянной стены. Лучше уж на них обратить внимание. Я отступила к стеклу и схватила один. Ярко-зеленый горшок будто бы смотрел на меня.

Супруги почуяли неладное. Их глаза расширились, но мои руки оказались проворнее. Горшок полетел в незащищенных хозяев, а они не успели толком среагировать. Как ни прикрывайся руками, как ни поворачивайся, какую часть тела ни подставляй, будет одинаково больно.

Горшки то и дело попадали в цель. Хозяева сопротивлялись моим залпам, уворачиваясь и отбиваясь руками, но я не останавливалась, бросала их один за другим. Они были пластиковыми, но до краев заполненными землей, а потому весили немало. Более того, с каждым броском нарастала и скорость полета. Если бы я ударила точно по уязвимым местам, то смогла бы нанести смертельные раны.

Мелкие частички земли кружились в бешеном танце, застилая глаза. Я позабыла обо всех проблемах и продолжала набирать скорость. Работала двумя руками, бросаясь всем подряд. Повсюду валялись осколки горшков.

– Слышь, ты больная?! Они дороже твоей жизни! – неистово заверещала Чин Игён, сплевывая попавшую в разинутый рот землю одновременно с проклятиями.

Несколько горшков пролетели мимо и попали в стеклянную стену, оставив трещины, а где-то даже целые сколы. Горшков было полно, и кидаться ими было одно удовольствие.

Вдруг Со Помсу побежал на меня с пронзительным криком. Он накинулся на меня, скрестив руки перед собой, но я тут же бросила несколько горшков ему прямо в колено. Первый промахнулся, зато второй попал куда нужно. Когда мужчина повалился лицом на пол, сзади, размахивая битой, выскочила его жена.

Выступление этого комедийного дуэта застало меня врасплох, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как развернуться и подставить спину под удар биты. Он был такой силы, что я согнулась пополам, тем не менее изловчившись с разворота заехать локтем ровно в висок Чин Игён. Это был маневр, совершенно неожиданный даже для меня, и смогла я его выполнить благодаря предельной концентрации и тому, что моя жизнь висела на волоске. Как здорово, что я натренировала удар локтем с разворота!

Хозяйка зашаталась, оглушенная атакой, а я тем временем отобрала у нее бейсбольную биту и ударила ее по голове.

– Дорогая!!!

Едва Чин Игён упала без сознания, Со Помсу резко вскочил с залитыми кровью глазами и бросился в мою сторону. Мы одновременно взмахнули оружием: я – битой, он – молотком. Схлестнувшись, орудия вылетели из наших рук, а меня по инерции отбросило назад. Со Помсу же схватил меня сзади, не давая мне двигаться.

– Как ты посмела ударить мою женушку?! – скрипя зубами, взревел он. – Я сам и пальцем ее никогда не тронул бы, так кто тебе-то разрешил?!

Директор Со тряс головой, словно в припадке, попутно осыпая меня целым градом ругательств, и несколько раз атаковал лбом мой затылок. Каким бы скромным ни было его телосложение, силу взрослого мужчины недооценивать не стоит. Со Помсу крепко сжал меня обеими руками – я была абсолютно обездвижена. Голова загудела, закружилась, сознание поплыло. «Дорогая!» – не ослабляя хватки, продолжал звать Со Помсу в попытках докричаться до жены. Такими темпами Чин Игён снова очнется и прикончит меня.

Я – труп.

Инстинкт выживания привел мои руки в движение. Одной рукой я смогла дотянуться до промежности Со Помсу и как могла сжала ее. Как назло, из-за раны силы мне недоставало, но я постаралась направить в захват всю энергию, что у меня только была. Поначалу мужчина терпел, но вскоре уже не мог сдержать боль: изо рта вырвались стоны, тело напряглось, и руки наконец опустились. Я тут же вывернулась и со всей дури пнула его ногой по тому же месту.

Глаза Со Помсу готовы были вылететь из орбит, к шее и лицу прилила кровь. От боли он упал на пол, схватившись за мои руки, выворачивая их. Рана на ладони снова зверски заныла.

Затем Со Помсу потянул меня на себя и впечатался своей головой в мою. Боль пронзила череп, и мое сознание помутилось. Кто знает, может, я даже отключилась на короткое мгновение. С трудом мне все же удалось поймать ускользающий разум, и я смогла сконцентрировать свой взгляд на мужчине.

Он улыбался.

Даже сейчас Со Помсу продолжал улыбаться. Улыбаться с кровавой пеленой в глазах, со взбухшими на лбу и шее, чуть ли не готовыми взорваться венами, с неустанной бранью и причитаниями на губах.

Раздражение разлилось по телу до самых кончиков волос. И я возвращаю тебе тем же. Смейся, смейся, сукин сын. Набравшись энергии и спонтанно выплеснув парочку ругательств, я нанесла несколько ударов головой прямо в губной желобок Со Помсу. На третьем ударе у того брызнула кровь из носа, на четвертом – вылетел один из зубов. Боль во лбу была невыносимой, но на пороге смерти и не такие страдания можно вытерпеть.

Стоны Со Помсу зазвучали тише, чем раньше. Они разрывали мне сердце, но не время было давать слабину. Воспользовавшись его ступором, я отстранилась и нанесла еще один удар по его промежности. Со Помсу издал стон сквозь опухшие губы и, поверженный, рухнул на пол. Я подняла брошенную биту и уже занесла ее для удара по голове, как вдруг из ниоткуда раздался крик и Чин Игён на последнем издыхании бросилась на меня всем телом.

Мы сцепились с ней и, потеряв равновесие, навалились друг на друга. Я отбивалась как могла, но все равно завалилась назад. В борьбе мы разбили одно из стекол и вывалились на улицу. Хозяйка опрокинула меня и уселась сверху.

Мои дыхательные пути оказались перекрыты, но я, как меня и учили в зале, извернулась, сбросив Чин Игён с себя, и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, заломила ей руки. Я впервые вкладывала в болевой прием достаточное количество сил, чтобы сломать чьи-то кости. Чин Игён всячески извивалась и кричала – сопротивлялась она сильнее, чем я предполагала. Хозяйка от рождения обладала более крепким, чем другие женщины, телосложением. Я сама отдавала все силы на борьбу, но эта крепкая девица держалась до последнего.

Вдруг Чин Игён впилась ногтями в мою раненую ладонь. И все силы тут же покинули меня. Она же, воспользовавшись этим, снова забралась на меня и стала душить двумя руками. Прижатая к полу, я замахала кулаками, но длинные руки и ее вес на мне не позволяли дотянуться до цели.

– Сдохни! Умри красиво, стерва! В этом вся твоя польза. Это причина, по которой ты родилась на свет! Бесполезная сучка, проклятая тварь!

Чин Игён выплескивала на меня свою желчь, яростно сдавливала шею, трясла, мучила. Она превратилась в самого настоящего демона: издавала то ли смех, то ли плач, то ли вой, злорадное лицо ее исказилось в порыве безумия.

Эта женщина столько сил вкладывала, у нее даже голос дрожал, что тем не менее не мешало ей болтать без умолку.

– Поскорее становись картиной нашего мастера монохромной живописи Со Хёгу, а? Почитай за честь и умри же красиво.

Ну вот, даже это не стало исключением. Еще бы. В конце концов, те самые картины «мастера монохромной живописи» Со Хёгу, что с гордостью висели в гостиной и были продемонстрированы мне в самом начале, оказались жутким свидетельством смерти таких же принесенных в жертву, как и я, а для хозяев этого дома стали трофеями.

Я задергалась еще сильнее, но стоило мне только слегка повернуть голову, Чин Игён тут же прижимала меня обратно к полу. Каждый раз, когда мой затылок ударялся о пол, рассудок заволакивало туманом. Силы покидали меня. Сквозь пелену перед глазами я заметила, как в теплице Со Помсу с трудом поднимается и бредет к крыше.

Мужчина весь был залит кровью: рот, грудь, брюки. И вот он, шатаясь, приближался ко мне. Чин Игён внимательно оглядела мужа. Страдальческий вид его отразился болью в ее глазах.

Я же воспользовалась моментом: крепко сжав руки хозяйки и изо всех сил оттолкнувшись ногами, я вырвалась и пнула ее в живот.

Чин Игён взмыла в воздух с криком «Мамочки!», так непохожим на нее. Ее тело отшвырнуло прямо к краю, и она повисла на парапете. Я хотела столкнуть ее, но женщина, наполовину свисая вниз, до самого конца не выпускала краев моей одежды из рук. Она в любую секунду была готова упасть, но даже так умудрилась с перекошенным от раздражения лицом закатить истерику:

– Ау-у! А эта сучка полна сюрпризов!!

Ее раздраженный тон выдавал упорный отказ от признания собственного поражения.

Со Помсу между тем торопливо хромал в нашу сторону. Тогда я, все еще лежа на полу, дернула ногой и зарядила ему по голени, одновременно с этим отрывая от себя руку Чин Игён. Со Помсу потерял равновесие и вместо того, чтобы ударить меня, схватился за край одежды своей жены.

Шокированный происходящим, Со Помсу без конца мотал головой и кричал: «Нет!»

– Нет, дорогая! Нет. Не двигайся, – шепелявил он сквозь дырку на месте выпавшего зуба.

С каждым судорожным вздохом из его опухшего рта выплескивалась кровь. Одной рукой он крепко держал жену, второй – хватался за пустоту в попытке поймать жалкую надежду. Чин Игён наполовину свисала со стены, и они держались из последних сил, глядя друг другу в глаза.

Со Помсу опасно балансировал, точно акробат на канате. Стоял на дрожащих мысках, то касаясь поверхности пятками, то вновь отрывая их. Они ни на секунду не отводили своих жалостливых взглядов друг от друга и в этот момент напоминали пару, обреченную на трагическую любовь.

Со стороны подрагивающих от напряжения супругов пропиликала скрипка. Мелодия, которая стояла у Чин Игён на звонке телефона и которую мне уже доводилось слышать, – «Кампанелла» Паганини. Та самая композиция, которую можно сыграть, лишь продав душу дьяволу.

И тут я поняла, что хочу сказать им кое-что перед смертью.

– Проваливайте в ад.

Я медленно подошла к Со Помсу и пристроила свою ногу к его трясущимся пяткам. Он отреагировал и на мои слова, и на мои действия, но на этот раз мог только плавно повернуть голову и оглянуться на меня. И вот он, усилием воли удерживая дрожащую шею на месте, окинул меня взглядом. Его залитые кровью глаза наводили ужас, но я не отводила взгляд и пристально смотрела на него в ответ. Взгляд Чин Игён за его спиной также переметнулся на меня. Они оба зашевелили губами, как будто им было что сказать.

– Ах ты мерзкая…

Даже в последние мгновения своей жизни они ругнулись в унисон. Наверное, в этом их единство и судьба. Однако я слушать их больше не желала: мне было совершенно неинтересно, что именно они собирались сказать, да и в целом не хотелось давать им возможность говорить.

Без лишних колебаний я лишила Со Помсу равновесия. Он даже не вскрикнул. И секунды не прошло, как их тела с приглушенным шумом исчезли внизу.

Я высунула голову и поглядела вниз – зрелище оказалось не таким ужасным, как я себе представляла. Созданная на небесах пара до самого конца крепко обнималась и, несмотря на потрепанный вид, выглядела вполне мирно. На лицах виднелась даже тень улыбки.

Тревога отступила, и ноги тут же обессилели. Я плюхнулась на пол. Облокотившись о парапет, почувствовала, как прохлада мрамора растекается по телу. С губ сорвался короткий стон. Сначала я откинула голову назад, но тут же передумала и развернулась всем телом, чтобы прикоснуться к мрамору лбом. Отрезвляющая боль пронзила рану на лбу, доказывая, что я все еще жива.

Взгляд зацепился за шланг в углу теплицы. Мне захотелось ополоснуться водой с головы до пят, но даже просто выпрямиться казалось непосильной задачей. Покачиваясь из стороны в сторону, я все-таки смогла подняться; когда я распрямила спину, передо мной наконец развернулся полный вид на теплицу.

Различные механизмы, видневшиеся вдалеке, неожиданно развеяли все мои сомнения. Телефон Чин Игён трезвонил до тех пор, пока она не перевалилась за ограждение. Возможно, этот дом не был полностью отрезан от сигнала с ближайшей БПС, просто те странные штуковины специально его блокировали. Натура этих людей, черная как смоль что снаружи, что внутри, ярко отразилась на этом полном разнообразных загадок доме.

Я схватила бейсбольную биту и стала, прихрамывая, бродить по теплице, крушить все, что попадалось под руку. Взяла в руки и молоток, размозжила им штуку, похожую на перевернутую антенну, и нечто напоминающее солнечные батареи. Изо всех сил зарядила по огромной тумбе – то ли холодильнику, то ли сушилке. На мгновение мне показалось, что я все это окончательно разломала, но на деле лишь слегка потрепала – вместо них развалились молоток и бита. Эх, а мне ведь от всей души хотелось устроить тут погром, стерев все в порошок…

Я хватала все подряд, бросала, разбивала, сметала, переворачивала, срывала, роняла. Все, что было подключено к электричеству, отключала или выдирала с корнем. Пошатываясь, добрела до шланга и превратила все вокруг в море. Так же, как играла с водой в детстве.

Вода, смешавшись с землей и кровью, исчезала в водостоках. Долгое время я разбрызгивала воду и наружу. Заливая все вокруг, я и сама промокла насквозь. Солнечные лучи отражались в каплях воды, то и дело отливая радугой. Обливаясь тонной прохладной воды и глядя на проблески этого света, я наконец осознала: разум вернулся ко мне. Теперь ясно, что мне нужно сделать.

Теперь и я могу найти свое счастье и зажить спокойной жизнью.

Теперь я имею право на счастье. Все-таки я как-то продержалась до этого момента и осталась жива. У меня был трудный путь, поэтому отныне я не буду больше взращивать чудовище внутри себя. Ведь мне тоже положено счастье.

По крайней мере, теперь.

Однако для поисков счастья оставалось еще много нерешенных вопросов. Первым делом нужно спуститься вниз, отыскать телефоны тех двоих и сделать заявление в полицию. От одной только мысли о том, что мне придется рыскать в карманах умерших на заднем дворе людей, стало не по себе. Стоя на полусогнутых ногах, я ненадолго погрузилась в свои мысли, а потом повертела головой в разные стороны. Застрявшие в волосах капли воды разлетелись водопадом. Сквозь них все так же бледнела радуга.

Комната Хёгу, служившая лифтом, перестала работать. Как и ожидалось, она имела тесную связь с механизмами на крыше. В нынешнем состоянии, если я спущусь вниз, обратно подняться уже не смогу. Хотя нет, неизвестно еще, смогу ли я вообще безопасно спуститься. И все же, каким бы безрассудным ни было это решение, других вариантов у меня нет.

Ковыляя еле-еле и используя расколотую пополам вдоль биту в качестве трости, я спустилась по лестнице так, как спускаются те, у кого нет будущего. Каждая косточка ныла, несколько раз я поскальзывалась, и мне чудом удавалось избежать непоправимого. Добравшись наконец до первого этажа, я снова осела на пол.

Меня удивляло, насколько сильно трясутся мои руки. Холод не был первостепенной причиной, но, поскольку я вся промокла, дрожь была весьма ощутима. Я закрыла глаза, сосредоточившись на вдохах и выдохах. Остатки адреналина все еще стесняли мое тело. Хуже того, разум заволокло туманом. Казалось, сам мозг дрожит так же, как и конечности.

Я убила даже не одного – двух людей, но в голове не было ни единой мысли. Не было и чувства вины. Раз так, то, может, я изначально была плохим человеком? Идея о том, что я могу быть во всем виновата, сбивала с толку.

Я просто хотела жить.

Да, и до этого, и сильно-сильно до этого, когда умерли мои родители, когда я стала жертвой ужасающего насилия, когда умер Лиам, и вплоть до этого момента – мне хотелось всего лишь жить. Если и оправдываться перед кем-то, то больше сказать мне нечего.

Неожиданно меня одолел лютый голод. Я практически поволокла ноги на кухню. Для начала я пошарила в мусорном ведре и вытащила печенье, выброшенное хозяйкой. Плюхнулась на пол, разорвала упаковку и с хрустом засунула лакомство в рот. Набила его битком и хотела проглотить, даже не прожевав, но оно застряло в горле. Вытащила первую попавшуюся бутылку из холодильника и опрокинула в себя. Жидкость выплеснулась мне на подбородок и ручьями стекла вниз. Некоторое время я сидела и поглощала все, как полоумная.

Печенье таяло во рту, оставляя мягкое послевкусие на кончике языка. В памяти пробудились жалость, скорбь и тоска. Во вкусе этого печенья переплетались друг с другом драгоценные воспоминания о Лиаме, благодаря которым я смогла на время выпасть из реальности.

Вдруг по телу пробежали мурашки. Наличие этого печенья здесь может быть чистым совпадением, но что, если нет? Что, если та женщина знала о моей связи с Лиамом и этим печеньем, а потому намеренно выкинула его у меня на глазах? В таком случае, даже если я прямо сейчас побегу к ее телу, чтобы разорвать его на мелкие кусочки и развеять прах по всему миру, это не усмирит мой гнев. Мое чувство вины по отношению к этим людям давно испарилось; хотя нет, даже не так: для подобных созданий столь драгоценное чувство – роскошь. И все же я старалась отыскать хотя бы одну причину, чтобы компенсировать это самое чувство вины. Мне хотелось признаться самой себе в том, что я все сделала правильно, учитывая, насколько отвратительными людьми они были.

Интересно почему? Почему все дошло до такого?

И тут я поняла.

Возможно, все дело в Хёгу.

Я нервно тряхнула головой. Мне хотелось избавиться от самой способности мыслить. В голову мне без конца лез этот мальчишка: его детские глаза, тело, манера речи.

Можно ли оставить все как есть?

Мне стало нечем дышать.

* * *

Было еще немножко не по себе – видимо, слишком сильно трясла головой, – но зато, от души отведав излюбленного печенья, включая порцию Лиама, я смогла набраться немного сил. Тут мой взгляд упал на картины вдалеке.

Нарисованные глаза не имели фокуса, но точно были куда-то устремлены.

Меня передернуло. Эти картины – результат превращения в игрушки нескольких драгоценных жизней по абсолютно невообразимой причине, коей являются «способности» сына семейства.

То ли от гнева, который вызвали во мне эти изображения, то ли благодаря печенью Лиама, то ли от всего сразу – кто знает? – силы захлестнули меня, и я в мгновение ока очутилась возле картин.

– Подобный мусор и картинами-то не назовешь, – глядя на них, произнесла вслух в надежде, что мальчишка услышит меня, хоть я и была в комнате одна.

Мне хотелось вернуться назад к тому моменту, когда хозяйка спрашивала меня, что я думаю об этих картинах, и прямо ей в глаза высказать эти слова.

Я сорвала со стены все три рисунка и бросила на пол. Одна черная деревянная рама беспомощно развалилась на части; лицевая часть, однако, не разбилась, поскольку была сделана не из стекла, а из акрила. Даже немного жаль: мне ведь так хотелось выплеснуть свой гнев, превратив ее в мелкие осколки. Я вытянула бумагу из-под треснувшей рамы и голыми руками разорвала ее так, что уже никто бы не догадался, что на ней было изображено.

Тело все еще ощущалось тяжелым, но, почувствовав легкость на душе, я вышла на улицу. Солнечный свет, озаряющий все вокруг, по-прежнему был мне чужд. Даже хвойное дерево, что наблюдало за мной, пока я ковыляла на задний двор, было недовольно. Каждая частичка природы внимательно за всем следила.

Я завернула за угол дома. Оба трупа уже успели побледнеть и теперь белым светом отливали в лучах солнца. Глубоким вдохом я успокоила свои нервы и порылась в их карманах, но телефонов в них не обнаружила. Единственное, что можно было увидеть сквозь разорванные в клочья брюки Со Помсу, – шрамы и раны на его бедрах. Да и вывернутые плечи и поясницу Чин Игён отсюда тоже было видно гораздо лучше.

Мне просто не могло показаться: я точно помню, что слышала мелодию, ведь она мне сильно нравится. Это не может быть галлюцинацией. У меня никаких галлюцинаций нет и не было. Я однозначно ее слышала. Из кармана Чин Игён точно доносилась «Кампанелла».

Тут сзади послышалось шуршание ног по траве. Я оглянулась – там стоял Хёгу. Мальчишка – главное мое бедствие – глядел на трупы своих родителей, в обеих руках держа телефоны. Один – мой, второй – мамин. Я потрясенно отступила назад, а он так и продолжал стоять на месте. Лицо Хёгу ничего не выражало, зато у меня от его вида защипало в носу.

– Тебе… разве не грустно?

Оставив вопрос без ответа, мальчишка моргнул пару раз и тупо уставился на меня. Жалость чуть не захлестнула меня, но я подавила ее в своем сердце: не знаю почему, но это чувство все равно было готово выплеснуться через мои слезные железы. В его внимательно изучающих меня глазах блеснул огонек. Это шоу уже выводило меня из себя.

– Вот оно, то самое лицо! Это же оно, да? Что оно значит?

У меня встал ком в горле. Он и правда не понимает. Не распознает человеческих эмоций. Такой урод до самой смерти не поймет, сколько чувств скрывает это выражение лица. Такова природа человека. Он грустит, радуется, плачет, смеется, злится и снова успокаивается – в этом вся суть человека!

Внутри я буквально кричала, а мальчишка снова склонил голову набок в недоумении.

– Эй, да что за фигня! Почти ведь получилось. Почему ты не плачешь?

Его глаза смотрели на меня как на объект исследования или испытуемую. А это был весьма отвратительный эксперимент. Моя нижняя губа затряслась, и я прикусила ее. Мальчишка буквально умолял:

– Ну, поплачь разочек. Я правда хочу увидеть.

В его словах звучала такая искренность и нетерпение, что мне аж тошно стало. Я твердо решила, что ни за что, даже при смерти, не покажу этому мальчишке своих слез.

Если бы я ответила сразу, наверняка тут же разрыдалась бы, поэтому я сначала немного помолчала, с трудом проглотила слезы и наконец смогла заговорить:

– Твоя мама, твой папа, они умерли. Мы с ними повздорили.

– Блин, вот досада! Ты ж ведь чуть не разревелась только что. Я прав?

Мальчишка такой же чокнутый, как и его родители. Психопат без возможности реабилитации. У меня пропал дар речи, а Хёгу, воспользовавшись моим замешательством, продолжил с сомнением:

– Но почему именно сейчас?.. Никак не пойму.

Я не могла вдохнуть, горло сжало в тиски. Макушку объяло огнем. Кулаки, спина и даже пальцы ног – все напряглось. Глаза будто застелило марево. Воздуха не хватало, в глазах помутнело, словно я оказалась под водой.

Вот так я и стояла, задыхаясь, и ничего не могла сделать. Мне срочно нужен был какой-нибудь стимул, возможность все это преодолеть.

– Ты что, не слышишь? Твои родители умерли!!! – прокричала я, и дыхание тут же прорвало.

Я сделала глубокий вдох. Мне было абсолютно непонятно, что говорить и как себя вести, и это отчаяние неизвестного происхождения никак не хотело меня покидать. Мальчишка закатил глаза – видимо, так на него подействовал крик.

– А.

Он тихо кивнул, а я, глядя на это, впала в замешательство и разозлилась не на шутку.

– «А»? «А» – и все?! Тебе не грустно? Мама с папой умерли, а тебе даже не грустно, что ли?! Что ж ты за мразь такая? Что с тобой не так вообще?!

Мальчишка смотрел на меня так, будто это я здесь какой-то диковинный зверь. У меня вырвался раздраженный вздох.

Он пожал плечами:

– Ну, немного жалко, конечно.

В конце концов я плюхнулась наземь. Хёгу продолжал сверлить меня взглядом. А вот двое лежащих передо мной мертвецов, казалось, отринули все беспокойства.

– Что за монстра вы вырастили…

Эти слова, что тихо вырвались наружу, предназначались вовсе не тем двоим. Даже не мне самой. Это была моя жалоба и обеспокоенность; переживание с ноткой разочарования; незначительная, но искренняя молитва о том, чтобы хоть кто-нибудь исправил случившееся. Бесчисленное множество комментариев про себя, молитва, а еще крик отчаяния.

Как вы могли меня бросить наедине со всем этим? Что мне вообще теперь делать?

Неожиданно мой мозг пронзило острое предчувствие. Если я пробуду здесь еще хоть сколько-нибудь, если я не сбегу отсюда как можно быстрее, я, возможно, просто изничтожу этого мальчишку. И причина, по которой это беспокойство пугающе нарастало во мне, заключалась в излишней логичности этого предчувствия. Я снова покачала головой, остервенело. Эта была попытка прояснить сознание, но на деле стало только хуже.

– Пойдем в дом, – сказал Хёгу, вытянув ладони. В руках у него было три маленьких черных предмета. Даже слишком маленьких, чтобы рассмотреть их. Я глядела на них, сощурившись. – Если победишь меня на этот раз, я тебе все это отдам. И телефон тоже.

Я не стала спрашивать, что это такое. Мне даже неинтересно было. Ну, получу я их, и дальше что? Все, что мне осталось, – это выйти через ворота, написать признание, объяснить все как есть и расплатиться за свои грехи.

Мальчишка нервно вздохнул, явно теряя терпение.

– Положишь в карман, и двери откроются автоматически. Я про внешние ворота. – Хёгу говорил так, будто прочитал мои мысли, хотя, может, это было типичное для этого дома развитие событий. В тоне его чувствовалась неприкрытая снисходительность. – А если не положишь? То они ни-и за-а что-о-о не откроются! Не ожидала такого? Хи-хи-хи.

Наконец я смогла разглядеть суть этого мальчика. И эта давящая, безразличная к собеседнику манера речи, и снисходительность во всем говорили о том, что он инстинктивно принижает своих собеседников, чтобы занять наиболее выгодное для себя положение. По словам его родителей, Хёгу в этом деле настоящий мастер. Даже сейчас он наверняка думает, что ситуация складывается в его пользу. И на деле так оно и есть. Мы уже с ним дрались, поэтому я прекрасно понимала, что ничего хорошего из этого для меня не выйдет.

Я медленно выпрямилась. Только сейчас обнаружила широкую улыбку на его лице. Я улыбнулась в ответ. Вроде бы та же улыбка, но что скрыто за ней на этот раз, мальчишке понять не дано.

Я решительно подбросила в воздух остатки биты, которую использовала в качестве трости. Ничтожный кусок дерева больно ударил мальчишку по руке. И детский крик, последовавший за этим, явно принадлежал восьмилетке.

Часть биты отлетела далеко, до самого забора, а устройства посыпались из рук Хёгу на землю. Я схватила одно из них и бросила взгляд на мальчишку. Тот прижимал руку к груди, на лице его отражались боль и немалое потрясение. И я спросила у него одними глазами: «Что, не ожидал от меня подобного?»

Я знала, что мальчишка смотрит на меня, и намеренно развернулась. Пошла прочь в противоположную от него сторону. Теперь можно просто уйти. Голова все тяжелела, мысли путались, но я уже не могла остановиться. Мне хотелось обернуться, но я сдерживалась, помня, что он наблюдает за мной.

* * *

Спускаясь по лестнице, прихрамывая, я чувствовала, как усталость тяжестью давит на все тело. Я миновала двор и уже была на середине лестницы, когда ворота отворились. Радиус действия у этого беспроводного устройства оказался шире, чем я думала. И тут меня осенило. Ворота открывались таким же образом, когда хозяева выходили из дома. Но тогда я еще не осознавала сущности этого механизма.

Я добралась до подножия лестницы и встала возле ворот, как вдруг в голове стало пусто. Собственное дыхание отдавалось в ушах. В голову взбрела мысль, что если я сейчас вот так запросто уйду, то вернуться уже не смогу. Очевидно же, выйду отсюда и больше никогда не вернусь, да и не то это место, чтобы возвращаться, но все же я не двигалась, словно кто-то удерживал меня.

– Сбегаешь?

Пока я мучилась в сомнениях, Хёгу встал на вершине лестницы и взирал на меня со двора, подставив спину солнцу. Я без конца морщилась как от света, слепящего глаза, так и от странного чувства дискомфорта, вызванного тем, что мне приходилось смотреть на мальчишку снизу вверх.

– Уже уходишь? Эх, так неинтересно. Ты еще нуднее, чем тетя с бабулей. Скука смертная.

Какая радость. Ему скучно. Ах, если бы только существовала возможность реабилитировать в моих глазах этого мальчишку, который и не догадывается о всей прелести скуки!

– Ты правда просто возьмешь и уйдешь?

И я наконец осознала. Вот почему встала у ворот как вкопанная.

Обыкновенный побег – это не то, чего я хочу. А хочу я поставить точку. Вот что я должна сделать. Если смогу всыпать мальчишке по первое число – хорошо, если смогу наставить его на путь истинный – еще лучше. Казалось, будто мой собственный голос, спрятанный где-то глубоко внутри, говорил мне: ты должна уйти только после того, как увидишь, как всему этому придет конец.

Я обязана своими глазами увидеть истинное завершение этой истории.

– Ты и правда плохой ребенок.

Я обернулась. Опять начала шаг за шагом с раненой ногой подниматься по зигзагообразной лестнице навстречу мальчишке. На удивление, при спуске нога сильно болела, а сейчас двигалась гораздо лучше.

– Плохие детишки нуждаются в хорошей трепке.

Хёгу с радостным хохотом развернулся и устремился обратно в дом. Его смех и удаляющийся силуэт, без сомнения, напоминали детишек его возраста. Ему очень шло вот так непринужденно бегать, именно так он и должен был расти. И я иду, чтобы положить этому конец.

Не знаю, что за сюрприз он мне там приготовил, но поддаваться я не собираюсь, пусть даже не мечтает. Я надеялась хотя бы схватить его, тем самым оставив неизгладимое впечатление, чтобы отныне он больше не недооценивал людей.

Хоть я и сказала, что нога болела теперь куда меньше, это не значит, что мне стало от этого легче. С трудом взобравшись по лестнице, я все с тем же трудом похромала через сад и наконец очутилась перед входной дверью. Вокруг стояла тишина, не было слышно ни единого звука, но внутри наверняка что-то меня ждет. В конце концов, это дом, построенный для малолетнего убийцы.

Когда я открыла дверь, передо мной неожиданно развернулось пустое пространство. Стен больше не было. Тут точно должно было невыносимо давить с четырех сторон, но вместо этого по правую руку четко виднелась ведущая на второй этаж лестница, а по левую – кухня. До меня дошло. У мальчишки есть еще одно устройство, контролирующее дом. Непонятно, правда, как оно работает.

Самого ребенка нигде не было. Я поднялась на второй этаж – аналогично. Стены в проходе исчезли, зато появилась лестница между вторым и третьим этажом. Она была припрятана за комнатой, где я спала.

На третьем этаже на месте отсутствующих стен появились несколько скрытых до этого комнат. В каждой из них находились всяческие телескопы или перископы, отрегулированные под рост Хёгу, полно было и различных непонятных приборов вроде мониторов или огромных сфер. Скорее всего, именно эти вещи использовались в качестве инструментов пыток для меня и людей, что попадали сюда до этого. Меня передернуло от уровня извращенности, на котором кто-то получает удовольствие, исподтишка наблюдая за реакцией других.

Он так по-детски распоряжался людьми, игрался с ними, а я купилась на все это. Душа кровью и горем обливалась за ту меня, что последние несколько дней сомневалась в самой себе, винила себя, мучилась. Неужели я настолько ослабла духом? Как же сильно хозяева насмехались надо мной, когда я искренне поделилась с ними своими чувствами?

Ради чего я так старательно размышляла над собой? Из-за козней полоумных супругов и еще более полоумного их сына, что мне довелось пережить, я, наоборот, смогла очнуться, будто бы заново возродиться. Не знаю даже, радоваться, благодарить или обозлиться на них за это.

Миновав третий этаж, я поднялась на крышу, где и обнаружила Хёгу. Дрожащей рукой он проводил по разломанным механизмам. Когда он оглянулся на меня, лицо его было перекошено от гнева. Как у жнеца смерти или одного из четырех небесных владык, стоящих на защите храмов. Не знала, что лицо восьмилетнего ребенка в гневе может быть настолько пугающим. До сих пор я ни разу его таким не видела.

Черты лица Хёгу медленно разгладились, и он холодным тоном спросил:

– Зачем ты все поломала?

Я хранила молчание. Не говорила ни слова, даже намеренно стерла эмоции с лица. Это еще больше разозлило ребенка, сильнее его раззадорило.

– Это мое! Мое, ясно?! Кто тебе разрешил ломать мои вещи?!

Хёгу кричал на меня так, будто еще чуть-чуть, и из него сам дьявол полезет, но вдруг, сделав глубокий вдох, он вмиг успокоился. Для него происходящее сейчас было гораздо важнее смерти родителей. Я чувствовала, как его гнев ядовитыми испарениями проникает внутрь меня.

– Теперь-то ты злишься? – спросила я делано холодным тоном.

Мальчишка даже губы прикусил в попытках подавить свое раздражение.

– Ведь все сломано, кроме той штуки, – ответил он.

Всего восемь лет, а в каждой нотке голоса слышится, как внутри у него все корчится от переизбытка чувств. У меня было ощущение, будто это все не реальность, а сцена из голливудского фильма, сыгранная актером-ребенком: и то, как он яростно отреагировал не на смерть родителей, а на сломанные игрушки; и то, как тыкал в меня пальцем.

– Меня это не касается.

Услышав это, Хёгу затрясся всем телом и заверещал:

– Вот же ж сучка!!

– И что дальше, сученыш? – ответила я, ни секунды не колеблясь.

Мальчишка даже опешил. Возможно, это первый раз за все его восемь лет жизни, когда кто-то обращается с ним так грубо и по-детски. Нормальные взрослые ведь не повели бы себя как я.

Брань из его уст звучала невероятно естественно, под стать сорокалетнему актеру со стажем, что только усиливало неприятные ощущения. А я решила возвращать ему все сторицей. Все-таки теперь я знаю его чуточку получше.

– Матерись сколько влезет, меня таким не запугать.

Может, он раскусил, что я специально веду себя с ним по-детски, поэтому резко напустил на себя спокойный вид и стал похож на интеллигента чуть за тридцать.

– И как теперь поступишь? Все равно тебе меня не убить.

Ах ты ж… Казалось, на моем лбу даже вена вздулась от злости. Он был прав. Что злило еще сильнее.

– Если со мной что-то случится, наказание будет более суровым.

– Ишь какой умный, – пробубнила я. Мне тут же захотелось ответить еще более по-детски: – И кто так сказал? – спросила я издевательским тоном.

– Мама с папой.

– А где они, твои мама с папой-то?

На мгновение лицо Хёгу дернулось. Только я начала думать, поведется ли он на эту детсадовскую провокацию…

– А у тебя их тоже нет!

Мальчишка продолжил отбиваться. Судя по всему, моя атака попала ровно в цель. На душе было так хорошо – и неважно, что я издевалась над восьмилеткой. Я не стала прятать улыбку.

– У меня-то есть. Они в моем сердце, – возразила я, глядя ему прямо в глаза. – А вот у тебя их нет. Что в реальности, что в сердце.

Хёгу сделался красным как рак, подбородок его задергался.

– Сейчас… ты ведь со мной борешься, а не с моими родителями.

Он выхватил кучу каких-то предметов из сломанного ящика позади себя.

– Ты же развлечение.

В руках мальчишка сжимал остро заточенные карандаши. Часть их рассыпалась по полу, сверкнув, будто оружие с добротным лезвием.

– Разве не в курсе? Ты, Чухэ, мое развлечение, моя игрушка. Прямо как те, что ты тут поломала, – сказал он, перекатывая разбросанные карандаши мыском.

Голос его был спокоен, но холодом меня пробрало от скрытого в этом спокойствии детского подразнивания.

– Поиграй со мной, пока не закончатся карандаши. А потом можешь идти.

Я аж прыснула. «Могу идти?» По чьей это милости? Я шагнула вперед и оказалась с ним лицом к лицу, не желая уступать.

– Благодаря своим прекрасным мамаше и папаше ты еще ни разу не проигрывал, поэтому, похоже, не в курсе, что такое настоящий страх.

Хёгу продолжал перекатывать карандаши, словно раздумывал, во что поиграть на детской площадке.

– Сейчас ты поймешь, насколько близкими людьми, насколько драгоценными созданиями были твои родители, – размышляла я вслух, не особо заботясь о том, слушает он меня или нет.

Я была настроена твердо. Гаденыш этот тем временем и ухом не вел, все глядел на несколько десятков валяющихся на полу карандашей. В тот момент в моей голове промелькнула мысль: пока его родители боролись со мной не на жизнь, а на смерть, он даже не подумал помочь, а сидел в своей комнате, карандаши точил. Более того, если бы его родители узнали об этом, они бы наверняка лишь умились да похвалили своего сыночка. Я покачала головой, цокнув языком, и как следует приготовилась.

– Тебе тоже будет больно.

Хёгу замахнулся и всадил карандаши мне в голень и бедро. Он прекрасно знал о моих слабых местах. Так или иначе, я находилась в проигрышной позиции: как он и сказал, я не стану умышленно нападать на него. Да, я была твердо настроена, но, учитывая, в каком ужасном состоянии было мое тело, единственный вариант – своевременно предупреждать атаки.

Несмотря на то что противник был мал, справиться с острыми карандашами, без разбору втыкающимися в тебя, невозможно. Они впивались в бедра и голени, в некоторых местах даже грифель застревал. Каждый раз, когда кончик ломался, мальчишка тут же хватал и вонзал в меня новый карандаш. В моих хуках[31] и киках уже не было особой силы, поэтому серьезной травмы ему нанести они не могли. Обладая молодым организмом, он моментально восстанавливался после пары ударов и бросался на меня снова.

Тело потяжелело. Ноги ослабли, и я упала на колени, продолжая защищаться. Грифели торчали уже отовсюду: из рук и ладоней, груди, подбородка, плеч, ребер и даже макушки. В застывшей позе уклоняться стало гораздо сложнее. Я потихоньку теряла зрение, а огонь в глазах мальчишки, наоборот, горел только ярче.

Когда в ход пошел последний карандаш, я повалилась на четвереньки, окончательно опустив руки вниз. Кровь стекала вниз к пальцам. Ровным ритмом капала на пол. Кап, кап.

Гаденыш на приличном расстоянии ловил ртом воздух. Однако на лице вместо усталости сияла чудаковатая улыбка. Уголок рта его медленно пополз вверх, обнажая неестественно белые зубы.

Хёгу медленно сунул руку в карман. Эти нарочито медленные движения выглядели демонстративными. Каждый нерв в голове бил тревогу. Тело дрожало в ответ на мольбы инстинктов бежать сейчас же. Но я не могла пошевелиться. В тот момент, когда рука его вылезла из кармана и что-то блеснуло на свету, я сразу же поняла, что это такое.

Бритвенное лезвие – вот что вынул мальчишка. Остро заточенный кусок металла сиял в лучах солнца, поверхность его, словно ранами, была усеяна черными пятнами от грифеля. Но самым жутким было другое: выражение лица мальчишки говорило мне приготовиться к тому, что это лезвие разрежет мою кожу и кровь брызнет во все стороны.

Хёгу медленно поднял лезвие в воздух. Оно, слегка подрагивающее на его пальцах, казалось мне острым настолько, что способно перерезать даже звук моего выдоха. Я машинально задержала дыхание и съежилась. Несмотря на жару и сырость на крыше, мое тело было холодным как лед.

– А это мое секретное оружие – о нем даже мама с папой не знали.

Этот максимально легкий инструмент в моменте виделся мне орудием экзекуции, что собирается искромсать меня на кусочки. Я сжала окровавленный кулак. Хотя должным образом сделать этого не вышло. Мое тело было искалечено и не двигалось, будто ноги приросли к полу.

Мальчишка приближался ко мне, лихо размахивая лезвием, как на параде. С каждым взмахом лучи отскакивали от поверхности, озаряя пространство вспышками света. С каждым его шагом дышать становилось труднее. Сокращающие расстояние движения были беспорядочными, но вместе с тем четкими. Он будто играл со мной: то резко останавливался, то вновь срывался на бег.

Вдруг Хёгу поднял лезвие над собой и стремительно бросился к моему лицу. Я инстинктивно вытянула руки вперед и накрыла само лезвие и его руки своими. Он остановился перед самым моим носом, и теперь наши взгляды прожигали друг друга.

Лезвие разрезало ладонь и вышло с другой стороны – оно было холодным, словно острая льдышка, и горячим, словно остроконечный фейерверк. Подобную боль я испытывала впервые, но держалась благодаря образу Лиама, что однажды мучился и боялся в разы сильнее меня. Рассудок помутнел оттого, что плоть оказалась разрезана и кровь хлынула во все стороны, но руку я не отнимала. Было ясно как день: если я ослаблю хватку хотя бы на секунду, лезвие тут же окажется в моем глазу или затылке.

– А-а-а! – взвыла я.

Крик – вопль – напоминал спазм. Пальцы напряглись. Вместо слез только сильнее брызнула кровь из ладони, что сжимала лезвие.

Мальчишка тоже издал короткий крик в изумлении. В попытках вырвать свою руку он брыкался как безумный, но я только сильнее сжимала пальцы, игнорируя боль.

Каждый раз, когда он неистово дергался в сторону, лезвие все глубже входило в мою ладонь. Но я терпела. Вдруг Хёгу потянул меня в другом направлении – я едва не потеряла равновесие, зато, приложив достаточно усилий, умудрилась заломить ему руку. Он с визгом согнулся пополам, и я наконец стряхнула ее с себя вместе с зажатым в ней лезвием.

Оружие отлетело далеко, блеснув на свету. Я прижала свою изуродованную руку к груди, распластавшись и задыхаясь на полу. Меня трясло. Накрывало холодом.

– Победа пока не за мной.

Я перевела глаза на мальчишку. Он, конечно же, улыбался.

– Чтобы победить, нужно больше. И времени, и оружия. Согласна?

Я кивнула – сил говорить у меня не было.

– Ты ведь не поверила, что я отпущу тебя?

Я снова кивнула со вздохом, подразумевающим усмешку, – он кивнул в ответ. И достал из кармана мой телефон.

Мобильник вибрировал. Мальчишка с гордостью продемонстрировал мне экран. Номер был плохо виден, поскольку глаза застилала пелена.

– Я в тюрьму не попаду. Соображаешь?

Он искусно поднял трубку и внезапно засюсюкал детским голоском:

– Дяденька полицейский!

И тут перед глазами у меня пронеслось кое-что.

Три концовки, три варианта будущего.

Мой выбор был ограничен ими.

Что же мне выбрать?

Помоги мне, Лиам. Помогите, мама, папа.