Сержанта Шегурова, истекающего кровью, с черным, обмороженным лицом доставили на командный пункт дивизии как раз в тот момент, когда начальник штаба подполковник Шустов докладывал Пральщикову о начале атаки. Два полка, поддержанные тридцатиминутной артподготовкой, с ходу овладели первой линией обороны противника и теперь, развивая наступление, быстро продвигались вперед. На отдельных направлениях они уже углубились на десять-пятнадцать километров и, завязав бои на рубеже второй линии обороны, просили срочно поддержать их артиллерийским огнем.　

Но положение осложнялось тем, что на участке третьего полка, которым командовал подполковник Комов, наступление захлебнулось. Были предприняты две атаки, однако сильно укрепленный опорный пункт в селе Шишаки, опасно вклинивавшийся уступом в правый фланг дивизии, взять так и не удалось. Это больше всего беспокоило Пральщикова, ибо нельзя было дальше развивать наступление, не развязав себе руки на правом фланге. Именно этим и были заняты мысли комдива, когда сержант Шегуров, еле держась на ногах, вручил ему пакет, раскисший по углам от теплой крови.　

Прочитав донесение Бурцева, Пральщиков озадаченно взглянул на доставленную трофейную карту. Контуры «мешка» были обозначены как раз на тех направлениях, где сейчас быстро продвигались его полки.　

На висках у Пральщикова вздулись вены. Он так был уверен в успехе операции, и вдруг оказывалось, что этот успех не только не нужен, но даже опасен. Его просто-напросто заманивали в заранее приготовленную ловушку, чтобы потом наглухо захлопнуть ее.　

— Можете быть свободны, — сухо сказал комдив, обращаясь к Шегурову. — Отправляйтесь в санбат…　

Сержант попытался было отдать честь, но в глазах у него потемнело, и он, держась рукой за косяк, с трудом перешагнул через порог. На полу, где он только что стоял, осталась тусклая лужица крови, перемешанной с талым снегом.

Передав донесение Шустову, Пральщиков сел за стол и, обхватив ладонями голову, долго смотрел на лежавшую перед ним трофейную карту. Мысль работала напряженно.　

«Легко сказать, отменить наступление… А если это всего-навсего уловка противника, чтобы сорвать наши планы? Как быть тогда? Кто будет отвечать за срыв операции?»　

Раздумья Пральщикова прервал его адъютант, доложивший, что на проводе командир третьего полка Комов. Резко встав из-за стола, Пральщиков подошел к аппарату и, силясь сдержать раздражение, бросил:　

— Слушаю.　

По мере того, как докладывал Комов, лицо и шея Пральщикова все заметнее багровели, щелки глаз, прикрытые припухшими веками, становились совсем узкими, пальцы руки, державшей трубку, побелели. Наблюдавший за ним Шустов был уверен, что сейчас комдив, как обычно, взорвется, и тогда уж ничем нельзя будет сдержать его негодование. В такие минуты он был крут. Шустову это нравилось. В его представлении командир именно таким и должен быть — суровым, строгим, не терпящим каких-либо возражений.　

На этот раз, к удивлению Шустова, бури не последовало. Дослушав до конца доклад командира полка, Пральщиков как-то непривычно сдержанно отчеканил:　

— И все же Шишаки приказываю взять. Через час буду у вас.　

Бросив трубку, комдив с минуту постоял, задумавшись, у окна и подошел к Шустову.　

— О донесении Бурцева сообщить в штаб корпуса. Резервный противотанковый дивизион немедленно перебросьте к Комову. Я еду туда…　

— А как с наступлением?　

— Приказ не отменяется. Руководить действиями первого и второго полков поручаю вам.　

Шустов хотел было возразить, что комдиву во время наступления дивизии было бы целесообразнее находиться на КП, но, хорошо зная, что Пральщиков не любит отменять однажды принятых решений, промолчал. За многие годы совместной службы Шустову было известно и другое, — пожалуй, самое важное, с его точки зрения, в характере Пральщикова — его уверенность в непогрешимости своих действий, основанных на твердой, давно сложившейся убежденности, что ему свойственна та государственная масштабность, которая позволяет не размениваться на «мелочи», а видеть гораздо больше, чем другие. Он был готов поступиться какими-то частностями, пусть даже идти на лишние жертвы, лишь бы была достигнута главная цель, чтобы никто потом не мог сказать, что он, Пральщиков, в какую-то минуту проявил нерешительность. Это возвышало его в собственных глазах, и он чувствовал свое моральное превосходство над командирами-«христолюбцами», как про себя называл тех, кто проявлял излишнюю, на его взгляд, осторожность и осмотрительность. Для него существовала лишь одна логика войны, при которой все переводилось на общевойсковые единицы — количество штыков, пушек, снарядов. И все это обретало для него определенную ценность только тогда, когда с их помощью удавалось достичь какой-то тактической или оперативной цели. И не важно, какой ценой. Пусть попробует кто-то упрекнуть его, Пральщикова, что он допустил неоправданные жертвы. Да и вообще, разве бывают жертвы оправданные? У победы нет цены выше, чем сама победа.　

Шустов, по натуре своей человек нерешительный,　полностью разделял эту железную логику Пральщикова и всегда поддерживал его. Потому и сейчас он не стал возражать против поездки Пральщикова на правый фланг, даже обрадовался, что комдив решил поехать туда сам, а не послал его.　

— Значит, наступление продолжаем по плану? — уточнил он на всякий случай.　

— Да, все остается без изменений, — сказал уже в дверях Пральщиков и быстро вышел с КП, на ходу расстегивая ставший тесным воротник кителя.　

Где-то в глубине души он упрекал себя за то, что накануне вечером, когда Комов сообщил об обнаруженном разведчиками по ту сторону передовой скоплении танков, не придал этому значения. Он воспринял это скорее как предприимчивость хитрого командира полка, который на случай неудачной атаки заранее подыскивал оправдывающие его обстоятельства.　

Давнишняя привычка не доверять подчиненным и раньше не раз подводила Пральщикова. Но тем не менее он никак не мог от нее отделаться. И не потому, что видел в людях недругов, а просто, считая себя человеком проницательным, усматривал в действиях подчиненных некоторую неполноценность или, вернее, несоответствие его собственной компетентности, и оттого в каждое дело считал своим долгом внести свои коррективы, даже если они были и не столь существенными. Поэтому все, кому приходилось сталкиваться с ним, быстро улавливали эту плохо скрываемую им черту характера и постепенно привыкали не высказывать своих мнений, ибо заранее знали, что пользы от этого никакой не будет. Одни — более прозорливые — просто отмалчивались. Другие — ловкие и предприимчивые — не пропускали случая, чтобы не восхититься талантливостью своего комдива и этим снискать его благосклонность. В мирное время это качество как-то никому особенно не бросалось в глаза. Что поделаешь, если у человека такой характер. Но вот жизнь поставила Пральщикова в сложную ситуацию, когда он, объединяя ум и опыт своих помощников, должен был принять единственно правильное решение, сила привычки оказалась сильнее его воли. Уж таковы непреложные законы войны. Они как лакмусовая бумага проявляют подлинную суть человека, он как бы просвечивается насквозь.　

И этот час для Пральщикова настал.　

Сидя в «газике», на предельной скорости мчавшемся по прифронтовой дороге, Пральщиков на минуту прикрыл глаза и вдруг представил, как на заснеженную равнину врываются с фланга вражеские танки и своими широкими, заиндевевшими на морозе гусеницами начинают давить идущих в атаку солдат его дивизии. Ему, много раз ходившему во время гражданской войны в рукопашные схватки, своими глазами видевшему самые ужасные трагедии войны, вдруг впервые стало страшно. Страшно не за себя, а за тех безусых парней-сибиряков, чьи жизни ему были вверены.　

И все же Пральщиков еще не мог даже перед самим собой признать свою вину. Ему казалось, что он сделал все возможное, чтобы подготовить наступление. И если что-то получилось не так, то в этом прежде всего, считал он, повинны те, кто не так выполнил его приказания, оказался недобросовестным или просто неспособным, и за это они должны нести ответственность по всей строгости законов военного времени.　

С этими мыслями Пральщиков и приехал на КП к Комову. То ли под впечатлением дорожных раздумий, то ли с отчаяния, встретив командира полка, он громко и скверно выругался, чего раньше с ним никогда не бывало.　

— Паникуете, вашу, мать! — кричал он, свирепо размахивая перчаткой перед лицом Комова. — Я вам покажу, как паниковать!　

Трудно сказать, чем бы закончился этот порыв гнева, если бы в этот момент небо не вздрогнуло от оглушительных залпов. Полковая артиллерия начала артподготовку.　

Пральщиков стоял у стереотрубы и осматривал лежавшую перед ним линию фронта. Его глазам открылась широкая пойма давно пересохшей реки, заросшая осокой и кустарником Чуть левее, на склоне покатого холма, виднелась деревня Шишаки. Это был главный опорный пункт противника. Его и предстояло взять полку Комова. Слева и справа от деревни вырисовывались зигзагообразные траншеи, над которыми в нескольких местах выступали железобетонные колпаки дотов. Их было более десятка. За ними — второй рубеж траншей и сплошная линия противопехотных проволочных заграждений. Даже внешне опорный пункт выглядел неприступным. Бойницы дотов, многие из которых, наверное, были ложными, производили угнетающее впечатление темными проемами, похожими на провалившиеся глазницы покойников.　

Исходная позиция полка была невыгодна еще и тем, что справа, километрах в десяти от передовой, уступом в тыл протянулась густая роща, часть которой находилась в руках противника, а часть удерживалась подразделениями соседней с Пральщиковым дивизии. Это был опасный стык, который немцы могли в любую минуту использовать для флангового прорыва в тыл. Комов в самом начале, как только занял отведенную ему позицию, предлагал до начала наступления полностью очистить эту рощу от немцев. Но Пральщиков не поддержал его. Он сослался на то, что это участок другой дивизии и именно перед ней будет поставлена такая задача. Подразделения соседней дивизии на самом деле несколько раз пытались овладеть рощей, но их усилия оказались тщетными. И вот теперь эта роща, ощетинившаяся черными культями обгоревших деревьев, угрожающе нависла над флангом комовского полка.　

Взглянув на рощу, Пральщиков вспомнил о донесении Бурцева и невольно подумал, что если немцы на самом деле вздумают прорваться в тыл его дивизии, то лучшего участка для этого им трудно будет найти.　

Оторвавшись от стереотрубы, Пральщиков вновь недружелюбно посмотрел на Комова и, выждав паузу между артиллерийскими залпами, строго спросил:　

— Поему не ведется артподготовка по роще?　

— Так распорядился ваш начальник штаба. Весь огонь артиллерии приказано сосредоточить на опорном пункте!　

— Болваны, — вспылил Пральщиков, стараясь перекричать нарастающую канонаду. — Сейчас же прикажите перенести огонь туда!　

Комов, словно не замечая взвинченности комдива, подошел к телефону и, вызвав командира артдивизиона, подчеркнуто спокойно передал ему приказание Пральщикова.　

Через несколько минут над рощей взметнулись густые дымы разрывов. И в это время над заснеженной поймой, постепенно нарастая и раскатываясь, раздалось многоголосое «ypa». Батальоны комовского полка поднялись на штурм опорного пункта. Они бежали по заснеженному склону холма длинными изогнутыми цепями, на ходу стреляя из винтовок и автоматов. Ответных выстрелов пока не было.　

Комов в бинокль внимательно наблюдал за ходом атаки. На его тщательно выбритых скулах нервно вздрагивали крупные желваки. От напряжения лицо стало багровым, на висках выступили капельки пота. По всей его огромной напрягшейся фигуре было видно, что он в эти мгновения мысленно находится там, вместе со всеми, задыхаясь от леденящего утреннего ветра, от нетерпения как можно быстрее ворваться в окопы врага и в штыковом ударе решить исход боя. Но сейчас его больше всего беспокоило угрожающее молчание противника. Выходит, немцы очень уверены в плотности своего огня и потому не боятся подпустить атакующих на самое близкое расстояние.　

Эти опасения подтвердились. Когда первый батальон приблизился к траншеям противника метров на двести, оттуда раздались такие частые автоматно-пулеметные очереди, что цепь атакующих на глазах стала таять. И тут же заработали немецкие минометы и орудия. Весь склон покрылся черными воронками разрывов, вокруг которых, словно прикорнув у догоревших костров, лежали солдаты в белых дубленых полушубках. А над ними все еще продолжали рваться снаряды и мины, все еще стегали по ним крупнокалиберные пулеметы.　

Вскоре бегущих в первой цепи осталось так мало, что они, поняв бессмысленность своих неимоверных усилий, тоже начали падать. И теперь трудно было понять, остался ли кто в живых от батальона или все до единого убиты.　

Замедлив шаг, залегли и цепи других батальонов. Солдаты торопливо рыли затвердевший снег изодранными в кровь руками, стараясь хоть как-то укрыться от губительного настильного огня.　

Потрясенный этой картиной гибели людей, Комов в упор взглянул на Пральщикова и, с трудом сдерживая негодование, выдавил охрипшим голосом:　

— Разрешите дать отбой?　

— Я приказываю вам лично, — закричал Пральщиков, — поднять полк в атаку! Опорный пункт должен быть взят!　

Комов какое-то мгновение стоял словно окаменевший и теперь уже с сожалением глядел на перекосившееся от гнева лицо Пральщикова. Затем, не сказав ни слова, расстегнул кобуру, вынул пистолет и, дослав патрон в патронник, размеренно, словно на работу, зашагал в направлении к холму, где, зарывшись в снег, лежали оставшиеся в живых солдаты его полка. Следом за ним так же степенно и неторопливо шел его адъютант, прижав к груди лоснящийся ствол автомата.　

Когда Комов достиг первой линии своих траншей, он услышал нарастающий гул моторов. И тут его обожгла давно мучившая мысль — он понял: случилось то, чего он больше всего боялся. Со стороны рощи, вздымая густые вихри снежной пыли, на большой скорости мчались немецкие танки. Они шли уступом друг за другом, направляясь в обход деревни, где был командный пункт полка.　

Спрыгнув в траншею, Комов приказал адъютанту выставить по тылу солдат со связками гранат, а сам направился к батальонам. Он понимал, что выход теперь мог быть только один — немедленно прорваться и взять штурмом опорный пункт, иначе танки раздавят полк на открытом склоне холма. Шансов на выигрыш почти не оставалось. И все же надо было действовать. Теперь дорога была каждая минута.　

…На командном пункте полка немецкие танки первым заметил адъютант Пральщикова. Он стоял у «газика» комдива за полуразрушенной часовней.　

— Танки! — закричал он не своим голосом, вбегая в распахнутую дверь блиндажа.　

Заметив гневный взгляд комдива, лейтенант осекся и замер у входа.　

— Какие танки? — спросил Пральщиков ледяным голосом и снова нагнулся к стереотрубе. Увеличенные в несколько раз через призмы головные машины густо наплывали на объектив.　

— Опоздали! — прошептал Пральщиков, окидывая взглядом блиндаж, который еще минуту назад казался таким надежным. Его лицо стало пепельно-белым, длинные, когда-то властные руки, безжизненно упали между колен. К горлу подступила противная липкая тошнота. И сразу им овладела опустошенность. Пральщикову захотелось закрыть глаза и забыться. Ведь все равно изменить что-либо уже нельзя…　

Самым досадным было то, что еще вчера после телефонного разговора с Комовым он мог выставить здесь противотанковый дивизион и не сделал этого. Теперь предстояло расплачиваться собственной головой.　

За свою уже почти пятидесятилетнюю жизнь Пральщиков никогда не думал о смерти. Она всегда представлялась ему очень далекой, как те миражи в пустыне, которые все время удаляются, сколько бы к ним ни приближался.　

Лишь однажды смерть глянула ему в глаза. Это случилось перед войной, на командирских учениях. Шедшая на большой скорости колонна артдивизиона вдруг　внезапно остановилась, и один из нерасторопных водителей не успел вовремя затормозить машину. На большой скорости она ударилась кабиной о двигавшуюся впереди пушку, и ствол прошел насквозь через грудь сидевшего рядом с водителем командира батареи. Проезжавший мимо Пральщиков видел, как двое бойцов долго не могли снять со ствола изуродованное тело старшего лейтенанта, а он смотрел на них широко открытыми мертвыми глазами. С тех пор Пральщиков больше всего боялся случайной смерти.　

Но, как ни странно, будучи всю жизнь военным и уже не раз побывав в боях, он почему-то никогда не задумывался над тем, как поведет себя в минуту смертельной опасности. Знал лишь, что постарается как можно дороже отдать свою жизнь и уж конечно, на крайний случай, оставит для себя последний патрон. Ему, командиру, положено умереть так, чтобы даже сама смерть его потом поднимала бойцов в атаку. Он был уверен, что если выпадет лихая доля, то умрет только так. Он, Пральщиков, никогда не опозорит себя и своего звания.　

Но в тот момент, когда Пральщиков увидел в окулярах стереотрубы мчавшиеся на него танки, в нем вроде бы что-то надломилось, хрупнул тот невидимый стерженек, на котором держалась его воля, самообладание. Им неожиданно овладело то расслабляющее чувство, от которого человеку становится безразлично, кто и как подумает о нем после смерти, какие слова будут сказаны на его могиле, как будут вспоминать о нем дети, жена, близкие. Разве потом это будет иметь какое-то значение?　

…Гул танков приближался. Пральщиков поднял голову и вдруг, услышав за спиной чьи-то торопливые шаги, резко обернулся. Перед ним стоял, запыхавшись, майор Быков, командир противотанкового дивизиона, которому он приказал немедленно прибыть на правый фланг. Увидев его, Пральщиков бросился ему навстречу.　

— Где батареи? — спросил он осипшим голосом.　

— Две разворачиваются к бою, — доложил Быков. — Одна еще на подходе.　

— Огонь, немедленно огонь! — выпалил Пральщиков. — Вы слышите? Теперь все зависит от вас. Вы понимаете?　

— Понимаю, сказал угрюмо Быков. — Но времени очень мало. Можем не успеть.　

— Должны успеть! — вновь почувствовав силу своих слов, закричал Пральщиков. — Я сам пойду с вами!　

Выскочив из блиндажа, Пральщиков, его адъютант и Быков бегом устремились вдоль узкой сельской улицы, почти до самого конца забитой орудийными упряжками. Артиллеристы, отцепив орудия, спешно разворачивали их во дворах и огородах, на руках тащили снаряды, уводили в укрытие лошадей.　

Подбежав к ближайшей пушке, которую устанавливали около колодезного сруба, Пральщиков оттолкнул в сторону наводчика и сам сел на его место. В прорези прицела он увидел мчавшийся на него танк. Изо всей силы дернув за шнур, он инстинктивно пригнулся за щиток, и тут же прогремел выстрел. Огненная болванка словно спичка чиркнул по броне и, оставляя за собой сноп искр, рикошетом ушла в сторону. Теперь окутанный снежным облаком танк был уже совеем близко. Его нарастающий гул туго давил на перепонки. 　

Пральщиков понял, что выстрелить еще раз из орудия не успеет. Суровые законы войны отсчитали　ему последние секунды. И словно стараясь искупить свою вину, он выхватил пистолет и, не прицеливаясь, стал ожесточенно разряжать его в надвигавшийся черный корпус танка. Это было бессмысленно, но так, с пистолетом в руках, было легче умирать.　

И вдруг что-то тяжелое ударило в грудь. Теряя сознание, Пральщиков услышал скрежещущий стон металла. По изуродованному орудию, по телам лежавших рядом с Пральщиковым солдат неумолимо пронеслись железные гусеницы танка.　

Снег у колодца задымился розовым паром.