Бой на дороге в лесу, где батальон Бурцева встретил в засаде немецкую автоколонну, постепенно стихал. Застигнутые врасплох вражеские артиллеристы не только не успели развернуть орудия, но почти все подорвались на минах вместе с автомашинами. Лишь некоторым удалось ускользнуть в лес. Преследуемые пограничниками, они беспорядочно отстреливались.　

Наблюдая за ходом боя, подполковник Бурцев на миг представил, какой бы опасной силой был этот артдивизион противника, если бы пришлось атаковать его на заранее подготовленных позициях, а тем более — на открытой местности. Сотни жизней унесли бы эти небольшие скорострельные пушки, опасные не только для танков, но и для пехоты. А сейчас они валялись на дороге изуродованной грудой металла, не сделав ни одного выстрела. Рядом с ними лежали обгоревшие трупы немцев.　

На войне, думал Бурцев, соотношение сил — понятие очень относительное. Часто бывает так, что победа достается не тому, кто располагает большим количеством солдат и техники, а тому, кто силой своего ума и опыта ставит противника в самую невыгодную для него ситуацию и малыми силами достигает решающего успеха. Истина эта древняя, давно известная. Но не всем доступная. Может быть, потому, что это всегда сопряжено с определенным риском. А рисковать кому хочется? Проще ждать, когда ты волей случая окажешься в более выгодном положении. Улыбнется фортуна и тогда… Только не слишком часто она улыбается на войне.　

Сам Бурцев никогда не рассчитывал на счастливую случайность. Особенно когда выводил свой полк из окружения. Он старался придумать и создать такие ситуации, которые ставили бы его в выгодное положение, предрешали победу. Причем победу с наименьшими потерями.　

«Война и без того жестока, — думал Бурцев. — Она ежедневно уносит тысячи жизней. И нет ничего предосудительней, если среди этих жертв оказываются бессмысленные. Более тяжкое преступление трудно представить…»　

Внезапность и выгодные условия местности позволили Бурцеву выиграть ночной бой, навязанный им противнику. Но гибель Чикунды как-то сразу убила в нем радость победы. Конечно, в бою всякое бывает. Но видеть, как ради спасения твоей жизни гибнут другие, ему еще не приходилось. Это его больше всего угнетало.　

Заметив среди деревьев Марину и Олю, которые с помощью бойцов завертывали в брезентовую палатку тело Чикунды, по-видимому, собираясь его похоронить, Бурцев подошел к ним. Сняв шапку, он опустился на колени и, открыв лицо связного, ласково провел ладонью по его побелевшему лбу, щекам, рассыпавшимся по вискам жестким волосам. Рука комбата остановилась на крошечной родинке около уха, и он невольно вспомнил, что точно такая же родинка, только чуть повыше, была на щеке у его дочери Аринки. Всякий раз, когда он возвращался из командировки и она со стула прыгала к нему на шею, он почему-то всегда старался поцеловать ее именно в это темное пятнышко, заметно выделявшееся на раскрасневшемся лице.　

Бурцев почувствовал, как что-то острое кольнуло в сердце и, превозмогая боль, поднялся на ноги, тяжело дыша открытым ртом.　

— Вам плохо? — спросила Марина.　

— Ничего, пройдет.　

Комбат выпрямился, расстегнул воротник полушубка, под которым, словно челнок, быстро бегал вверх-вниз остро обозначившийся кадык. Взглянув на Гуркина, Бурцев сказал:　

— Ты не хорони его тут. С собой возьмем.　

Пламя на дороге уже стихло. Лишь обгоревшие остовы автомашин и орудий еще светились оранжевым отблеском раскаленного металла. В лесу стало снова темно и морозно, как в первые часы, когда батальон вышел к лесной дороге. Небо было мрачным и серым, и лишь на востоке едва заметно начинала пробиваться узкая полоска рассвета.　

Откуда-то издалека, со стороны передовой, донесся гул артиллерийской канонады. С каждой минутой он становился все отчетливее.　

Бурцев посмотрел на часы. Было ровно шесть утра. Комиссар Травушкин с тревогой взглянул на комбата. Он тоже знал, что это было условленное время начала атаки дивизии Пральщикова.

«Значит, все-таки решили наступать, — подумал Бурцев. — Неужели связные не успели доставить донесение? А может…»　

Впрочем, теперь это уже не имело значения. Случилось то, чего больше всего боялся Бурцев, — несмотря на все его отчаянные усилия, нависшую опасность предотвратить не удалось. Полки пошли в наступление, а это значит, что к концу дня, а может быть и раньше, они ворвутся в приготовленный для них «мешок» и катастрофа станет неминуемой.　

Бурцев готов был пойти на самый опасный и рискованный шаг, чтобы как-то облегчить положение дивизии. Но в данный момент он не видел возможности, которая могла бы существенно повлиять на ход развернувшегося сражения.　

Может быть, поэтому, когда прибежавший из третьей роты связной сообщил, что около моста обстановка неожиданно осложнилась, он воспринял это с каким-то необычным для него безразличием. Мысленно он был там, на переднем крае дивизии, где полки поднимались в атаку.　

Приказав Гуркину идти на помощь третьей роте, Бурцев вместе с комиссаром несколько минут стоял около тела Чикунды, прислушиваясь к нарастающему гулу канонады. Каждому из них все еще хотелось поверить, что артподготовка ведется где-то на другом участке. Но убедившись, что это не так, они торопливо зашагали по только что проторенной лесной тропинке в сторону реки　

Впереди, около взорванного моста, нарастала перестрелка. Слева, с противоположной стороны дороги, гулко бил крупнокалиберный пулемет. Оттуда же доносились частые очереди немецких автоматов. Над рощей время от времени взвивались в небо ракеты, синим светом озаряя верхушки деревьев.　

Отыскав командира третьей роты, Бурцев узнал, что после того, как был взорван мост, несколько головных автомашин круто свернули с дороги влево и, ломая мелкий кустарник, углубились в лес. Но отъехать далеко им не удалось, они вскоре застряли в рыхлом снегу. Орудийные расчеты и шоферы выскочили из кузовов и заняли удобную позицию вдоль крутого обрыва реки. Они сейчас и обстреливали залегших вдоль дороги пограничников.　

Прикинув что к чему, комбат приказал взводу Голубева пробраться незаметно через лес и ударить по уцелевшей группе с фланга.　

— Главное, — сказал Бурцев, — уничтожить пулемет. И как можно быстрее.　

Разведчики Голубева, низко пригибаясь, начали перебегать через дорогу. И тут же над ними с шипеньем понеслись трассирующие пули крупнокалиберного пулемета.　

Бурцев залег за деревом рядом с Гуркиным и, взглянув на его раскрасневшееся лицо, спросил:　

— А ты ведь никак из артиллеристов?　

— Когда-то служил, — не скрывая удивления, ответил Гуркин. Ему было невдомек, почему комбат во время боя вдруг заинтересовался его биографией. — Только это было давно.　

— Ничего, что давно. Давай-ка вот что: возьми несколько бойцов и попробуй вон из той пушки, что стоит у дороги, ударить по пулемету. Авось накроешь…　

— А что, это мысль, — обрадовался Гуркин. — Это мы мигом!　

Закатив орудие в кювет, Гуркин выждал, когда вновь заработает пулемет, и сделал первый выстрел. Над обрывом вырос высокий огненный куст. Снаряд попал точно. Пулемет смолк.　

Гуркин приготовился выстрелить еще раз, но в это время со стороны леса раздались частые автоматные очереди. Это открыли огонь разведчики Голубева.　

«Молодчаги, — подумал Бурцев, — вовремя подоспели!»　

Над обрывом, где засели немцы, показалась сначала одна фигура с поднятыми вверх руками, потом вторая, третья…　

Голубев приказал разведчикам прекратить огонь и громко крикнул по-немецки:　

— Выходи! Сопротивление бессмысленно!　

Убедившись, что в них уже не стреляют, немцы начали выползать из-за обрыва. Последним вышел высокий сухопарый офицер. Его длинная тонкая шея была обмотана белым женским платком из козьего пуха.　

— Видал, стерва, как вырядился, — сказал сержант, стоявший рядом с Голубевым! — Словно на бал собрался…　

Пленных оказалось десятка полтора. У всех уши были повязаны шарфами или полотенцами. На сапоги с широкими голенищами напялены соломенные лапти.　

— Это вам не Париж, — сказал Голубев по-немецки, и стоявший рядом солдат, обрадовавшись, что смерть миновала, заискивающе залепетал на ломаном русском языке:　

— Мы нет Парис… Мы итальяна. Понимайт… Итальяна… Рома…　

— А почему здесь?　

— Наша дивизия русфронт… Мы не хотель… Моя шофер… Понимайт… арбайтер…　

— Теперь все рабочие, — сердито сплюнул сквозь зубы сержант. — А когда стрелял, об этом не думал.　

Выстроив пленных на дороге, Голубев доложил комбату о своем разговоре с ними и вдруг увидел, как глаза его загорелись радостью.　

— Шоферы, говоришь? — переспросил он Голубева.　

— Так они сказали, — подтвердил лейтенант.　

— Это же здорово! — воскликнул комбат. — А ну-ка, уточни, сколько среди них водителей?　

Через минуту Голубев вернулся и доложил, что все пленные, кроме офицера, шоферы.　

— Хорошо! — сказал Бурцев, все больше зажигаясь только что созревшим замыслом. — Переведи им, что, если они будут точно выполнять наши распоряжения, мы гарантируем им жизнь. Короче говоря, они должны сейчас завести машины и вывести их на дорогу. А ты, Гуркин, помоги им со своими бойцами.　

Лес наполнился гулом моторов. Подоспевшие на помощь бойцы одну за другой выталкивали громоздкие машины из зapoслeй, выcтраивaя их на дороге.　

Рядом с шоферами теперь сидели разведчики Голубева, переодетые в немецкую форму. Сам Голубев вместе с пленным офицером и сержантом из своего взвода сел в кабину головной автомашины.　

План Бурцева был смел и дерзок. Узнав от пленного офицера, что артдивизион должен был прибыть в село Шишаки для усиления опорного пункта, он решил ворваться туда со своим батальоном на трофейных машинах, с ходу овладеть им и тем самым сорвать намерение немцев окружить дивизию Пральщикова.　

Группе Тарутина было приказано оставаться на прежнем месте.　

Теперь, не теряя ни минуты, надо было как можно　быстрее переправить колонну автомашин по льду на противоположный берег и успеть проскочить через контрольно-пропускные посты, пока немцы не узнали о разгроме артдивизиона.　

Вскочив на подножку автомашины, стоявшей за головной, Бурцев скомандовал:　

— Вперед!　

Головная машина, за рулем которой сидел сержант из взвода Голубева, осторожно сползла на лед и, продавливая полуметровую толщу снега, медленно двинулась по замерзшей реке.　

Метель постепенно стихала. На посветлевшем предрассветном небе догорали последние звезды. Они робко мигали синими угольками.　

Прислушиваясь к натужному гулу мотора, Голубев напряженно всматривался сквозь оттаявшие стекла кабины в узкую полоску запорошенной снегом дороги. Находясь еще под впечатлением ночного боя, он жадно затягивался папиросой, изредка поглядывая сбоку на сидевшего рядом с ним пленного офицера. Худой, почерневший от холода, он походил на мумию. Синие тонкие губы были плотно сжаты. Глубоко посаженные глаза безразлично смотрели в одну точку.　

— Сегодня у меня день рождения, — вдруг ни с того ни с сего сказал пленный, переводя взгляд на ствол автомата, лежавшего на коленях у Голубева. — И вот…　

— Поздравляю, — сказал Голубев, стараясь не ошибиться в немецком произношении, которое он так тщательно отрабатывал еще на заставе. — Вы на самом деле сегодня заново родились…　

— Родился, — усмехнулся пленный, зябко передернув плечами. — Я уже мертв.　

— Ваша жизнь, — сказал Голубев, делая ударение на последнем слове, — находится в ваших руках.　

— Вы так считаете?　

Сидевший за рулем сержант вдруг сбросил газ и вопросительно взглянул на Голубева. Впереди, преграждая путь, стоял бронетранспортер. Около него кто-то мигал красным фонариком.　

— Подъезжай вплотную, — скомандовал Голубев и про себя подумал: «Сейчас вес решится». Он отстегнул от ремня гранату, поставил ее на взвод и положил в карман.　

— Это для нас обоих, — сказал он по-немецки, обращаясь к пленному офицеру. — Одно слово, и я тут же взорву вас и себя. Понятно?　

Когда до бронетранспортера оставалось метров двадцать, сержант резко затормозил, намеренно свернув немного вправо, чтобы с других автомашин, если понадобится, можно было тоже открыть огонь. Голубев выпрыгнул из кабины и, дождавшись, когда выйдет пленный, вместе с ним уверенно пошел навстречу вылезшему из транспортера офицеру.　

Тем временем водитель Голубева, не заглушая мотора, достал из-под сидения связку гранат и, встав на подножку, застыл у открытой дверцы. Приготовились к бою и солдаты роты Гуркина, которые также, не спуская глаз, наблюдали за дорогой сквозь узкие щели, прорезанные в брезентовых тентах. Сам Гуркин, прильнув к заднему смотровому окну кабины, держал наготове противотанковое ружье. Рядом с ним сидела побледневшая от страха Оля. На расстоянии ей не было слышно, о чем говорят у бронетранспортера. Но судя по тому,　что Голубев стоял спокойно, а пленный офицер о чем-то докладывал, можно было догадаться, что все пока идет благополучно. И все же она с трудом сдерживала нервный озноб, вцепившись руками в борт кузова.　

Наконец, патрульный офицер, проверив при свете фары документы, выпрямился и отдал честь. Голубев и пленный, ответив тем же, не спеша направились к автомашине.　

Подождав, пока бронетранспортер отъедет в сторону, шофер Голубева включил скорость и, медленно тронувшись с места, облегченно вздохнул:　

— Ну, кажись, пронесло…　

Голубев подмигнул ему и рукавом вытер лицо.　

Больше колонну Бурцева нигде не останавливали.　

…Уже было совсем светло, когда подполковник Комов, добравшись ползком до своих солдат, залегших на склоне холма, свалился на дно воронки. Хватая разгоряченными губами перемешанный с пеплом снег, он осмотрелся. Недалеко от него в такой же воронке от мины лежал командир первого батальона. Одна рука у него была забинтована. В другой он держал автомат, прижав его к груди как ребенка. Заметив командира полка, он виновато пожал плечами: «Вот видите, мол, как получилось…»　

— Передайте по цепочке, — сказал вполголоса Комов, — всем приготовиться к атаке.　

Неподвижные до этого фигуры бойцов, слившиеся с землей и снегом, вдруг ожили, зашевелились. Это обрадовало командира полка — значит, еще было с кем идти в атаку.　

Отдышавшись, подполковник Комов повернулся набок и посмотрел назад, на окраину села, куда только что прорвались танки. Он услышал, как на окраинной улице раздался первый выстрел противотанкового орудия. За ним последовал второй, третий. И тут над селом взвилось густое облако снежной пыли и дыма. Танковая колонна давила гусеницами не успевший развернуться к бою артиллерийский дивизион.　

Медлить было нельзя. Сбросив полушубок, Комов поднялся во весь рост и, громко крикнув «За мной!», бросился вперед, перепрыгивая через воронки. Леденящий упругий ветер бил ему в лицо, обжигая легкие. На какое-то мгновенье ему показалось, что он бежит один, затерявшись среди снежного поля. Но как раз в это время у него за спиной, нарастая, послышалось раскатистое «ура». Он увидел слева и оправа обгонявших его бойцов. Многие из них, по примеру командира полка, тоже сбросили полушубки и теперь бежали в одних гимнастерках.　

До передней траншеи оставалось каких-то двести метров. Но немцы, как и во время первой атаки, все еще не открывали огня. Подпускали ближе, чтобы потом расстрелять в упор.　

Понимая это, каждый из бойцов старался бежать как можно быстрее. Успех атаки должны были решить последние секунды.　

Бежавший в передней цепочке Комов вдруг заметил, как на центральную улицу села на большой скорости въехала колонна автомашин с противотанковыми орудиями и из крытых кузовов начали спешно, выпрыгивать автоматчики. На ходу разбиваясь на группы, они бежали к траншеям и дотам, скрывались в глубоких ходах cообщения.

— Подкрепляются, сволочи, — выругался командир полка и из последних сил рванулся вперед. Теперь перед собой он видел только черную амбразуру дота, из которой вот-вот должна была сверкнуть ослепляющая струя пулеметной очереди.　

И вдруг, к удивлению Комова, в траншеях врага произошло что-то непонятное. Темные провалы бойниц по-прежнему молчали, а в глубине дотов и ходов сообщения слышались частые автоматные очереди и разрывы гранат.　

Вначале Комов подумал, что это открыли огонь минометы противника. Но над полем не прошелестело ни одной мины. Более того, не слышно было и обычного посвиста пуль.　

— Вперед! — громко крикнул Комов, задыхаясь от быстрого бега, и первым прыгнул в широкую запорошенную снегом траншею. В ту же секунду к нему, тяжело топая сапогами, подбежало несколько бойцов. Осмотревшись в полумраке, они, как и командир полка, застыли в изумлении: траншея была завалена трупами немецких солдат. Вдруг из-за поворота, предупреждающе подняв над головой автомат, выбежал солдат в немецкой каске и громко закричал: 　

— Ребята, не стреляйте! Сво-и-и!　

— Кто такие? — строго спросил Комов.　

— Пограничный батальон, — запыхавшись, ответил боец. — Предупредите своих…　

Но предупреждать уже не было необходимости. По траншеям катилось неудержимое «ура». Пограничники, сбрасывая на ходу немецкие шинели, вместе с атакующими бойцами полка Комова выбивали немцев из последних дотов. Оставшиеся в живых немцы, отстреливаясь, спешно отходили в сторону рощи. Они бежали

напрямик, проваливаясь в глубоком снегу. Поняв, что опорный пункт пал, туда же, к роще, начали оттягиваться и прорвавшиеся в тыл танки.　

Увидев выбежавшего из траншеи Гуркина, Бурцев приказал:　

— А ну пошли-ка им вдогонку…　

— Слушаюсь, — с готовностью ответил Гуркин.　

Выкатив с помощью бойцов на дорогу противотанковую пушку, он быстро установил прицел и открыл беглый огонь. Снаряды ложились все ближе к бежавшим по склону немцам. Наконец огненные кусты взрывов взметнулись в самой гуще отступавших. Когда дым рассеялся, на взрытом снегу было видно много неподвижных темных точек.　

Их постепенно заносило снегом.