И почти в то же время в противоположной стороне, в нескольких километрах от линии фронта, вспыхнуло другое ночное зарево, на многие километры осветившее вокруг заснеженные поля.　

…Пакет с немецкой картой и донесением Бурцева было приказано доставить сержанту Шегурову и семнадцатилетнему партизану Сене Ефимову, которого в отряде почему-то звали Ефимкой. Увидев его впервые в землянке комбата, сержант насупился. Уж очень немощным выглядел Ефимка — хилые, почти детские плечи, острый тоненький носик, выглядывавший из-под лохматой кроличьей ушанки. Ни дать ни взять — Буратино. Даже руки у него были такие же тонкие, словно кто-то выстругал их из дерева. Лишь глаза, большие-большие, не по годам серьезные и задумчивые — смотрели с подчеркнутой строгостью, как будто старались рассеять первое впечатление от всей его невнушительной внешности. И голос у него был басовитый, ничуть не похожий на детский, напротив — хрипловатый, совсем как у взрослого парня.　

— Наш Ефимка, — сказал командир отряда Сомов, — хорошо знает местность. Да и сам не из робкого десятка. Так что можете на него положиться.　

Сержант протянул Ефимке руку и, почувствовав слабость хрупких пальцев, взглянул на него с сожалением. Хорош, мол, вояка…　

Из лесу они выехали с наступлением сумерек. Прильнув к гриве низенького конька, Ефимка внимательно всматривался в запорошенные снегом просеки и поляны. Тропинка, которая вилась вдоль опушки, по-видимому, летом была укатанной лесной дорогой. Но декабрьские метели уже успели намести высокие островерхие сугробы, и потому кони, проваливаясь сквозь корку наледи, шли медленно. Это не на шутку беспокоило сержанта. Времени было отведено мало, а путь предстоял трудный.　

Подгоняя серого в темных яблоках жеребца, сержант догнал проводника и показал на часы — мол, надо спешить. Ефимка развел руками и, подъехав ближе, сказал:　

— Скоро выедем в степь, там наверстаем…

Сержант больше не торопил его. В лесу на самом деле быстрее ехать было невозможно. Низко свисавшие заснеженные ветви то и дело заставляли пригибаться почти до самой луки. Один раз сержант не успел вовремя наклониться, и сухая колючая ветка больно хлестнула его по лицу. Мелкая ледяная крупа посыпалась за воротник ватной куртки. Он в сердцах выругался и, стряхнув с шапки снег, еще туже затянул ремень, ощущая, как под ним похрустывает пакет.　

Сержанту Шегурову, начавшему войну на границе, приходилось не раз попадать в самые трудные переделки. Но тогда он был не один. Рядом находились друзья по заставе, которых он знал так же, как и себя, и потому никогда не испытывал неуверенности. Решения в бою приходили как бы сами собой. А вот теперь он оказался один, вернее на пару с этим незнакомым пареньком, о котором он не знал ровным счетом ничего, разве что имя. С этим юнцом предстояло выполнить такое важное задание, от которого зависела жизнь сотен, а может быть, и тысяч бойцов. Комбат так и сказал:　

— Пакет надо доставить во что бы то ни стало. В твоих руках жизнь многих людей.　

Перебирая в памяти все фронтовые эпизоды, сержант понял, что это задание — самое важное в его жизни. От этой мысли у него стало еще тревожнее на душе. «Все может полететь к чертям из-за малейшей оплошности, — думал он, — и не моей, а вот этого юнца. Ведь только он знает здесь пути-тропинки. Не приведи господь, собьется, забредет совсем в другую сторону. Что тогда?»　

Стараясь отогнать мрачные мысли, сержант сердито пришпорил каблуком коня, но, заметив предупреждающий знак Ефимки, остановился. Справа от опушки, где поблизости проходила дорога, послышался скрип полозьев. Он то приближался и нарастал, то вновь удалялся. Где-то недалеко проходил обоз.　

Подъехав к проводнику, сержант заметил, как тот, сдвинув набок мохнатую ушанку, настороженно ловит покрасневшим от мороза ухом удаляющиеся звуки. Когда все стихло, Шегуров взглянул на него вопросительно.　

— Через большак махнем тута, — сказал парнишка. — Дале ложбина пойдет. По ней и двинем…　

Проехав еще метров триста, сержант и проводник свернули к дороге.　

На опушке леса было ветрено. Впереди открывалась заснеженная равнина без единого деревца и кустика. По сравнению с ней лес казался неприступной крепостью, с которой сейчас так не хотелось расстаться.　

Осмотревшись по сторонам, Ефимка первым тронул уже привыкшего к нему коня, и тот послушно двинулся вперед, легко взбираясь по отлогому склону. Сержант поспешил за ним. Выехав на дорогу, он догнал проводника и, спешившись, передал ему поводья.　

— Поезжай метров сто по дороге прямо, — сказал он, — потом свернешь к лощине. Там подождешь меня…　

Ефимка понимающе кивнул головой и мелкой рысцой затрусил по накатанной обочине. Вскоре он повернул вправо и скрылся за изгибом оврага, по краям которого свисали затейливые снежные кружева. Через несколько минут появился и сержант. Он волочил за собой ветку, задевая глубокие следы копыт.　

— Теперь порядок. Через полчаса поземка все заметет, и тогда ищи-свищи нас. Понял?　

— Понял, — продрогшим голосом ответил Ефимка и зашелся сухим надрывистым кашлем.　

Сержант взглянул на него с опаской.　

— А ты, брат, не болен? Может, тебе вернуться, пока не поздно? Пошлют другого…　

Обескураженный неожиданным вопросом, Ефимка отчаянно замотал головой.　

— Нет, что вы! Просто от мороза это.　

— Смотри. В бою-то бывал?　

— У-гу, — обиженно хмыкнул Ефимка.　

— Ну и как?　

— Как все. Делал, что велели.　

— Это главное. В бою страшно всем. Только страх побороть надо.　

И тут же подумал: «Ох, и хлебну я с тобой горя».　

— Поехали…　

Снег на дне оврага слежался, и кони побежали увереннее. Время от времени Ефимка останавливался, прислушивался и опять понукал своего гнедого, припадая к его гриве. Наверху, почти у самой бровки оврага, низко висел желтый серпик полумесяца, окруженный мелкими светло-синими звездами. Но вскоре и серпик, и звезды начали тускнеть. Поземка усиливалась, швыряя в лицо мелким колючим снегом.　

Овраг кончился. Остановившись на косогоре, Ефимка долго осматривался по сторонам. Эти места были знакомы ему с детства. Вместе с отцом не раз ходил здесь на охоту, ездил с обозами в райцентр. Но тогда он чувствовал себя хозяином на этой земле, и ему даже в голову не приходило, что когда-то придется выискивать здесь скрытые тропы, чтобы не попасть на глаза врагу. Впервые немцев Ефимка увидел в родном селе Карпенки. Они на мотоциклах неожиданно ворвались в село ночью. Собрав всех жителей на площади, гитлеровцы приказали им идти к реке, на переправу. Как позже выяснилось, это был небольшой десант, который под прикрытием детей и женщин намеревался захватить единственный мост через речку, чтобы отрезать от тыла наши передовые части.　

Воспользовавшись суматохой, Ефимка незаметно нырнул в кусты и что есть силы бросился бежать к ближайшей дороге, по которой двигались наши войска. Встретив первого командира, он рассказал о случившемся и кратчайшим путем повел бойцов к селу.　

На рассвете Карпенки были освобождены. Но перед отступлением немцы согнали жителей в школу и подожгли. Там погибли мать и две сестренки Ефимки. Он узнал их по обгоревшим ботинкам.　

Словно помешавшись, мальчишка несколько дней бродил по лесу, пока не натолкнулся на отряд Сомова. С тех пор он больше не расставался с партизанами.　

…Подъехав поближе к Ефимке, сержант указал рукой вправо.　

— А там, кажись, село? Чуешь, дымком тянет?　

— Чугуевка это. На той неделе там фрицев было полно…　

— Значит, возьмем левее.　

— Только впереди дорога должна быть. Не налететь бы…　

— А обойти нельзя?　

— Далеко больно.　

— Тогда делать нечего, — вздохнул сержант. — Трогай.　

Они свернули влево и вскоре выехали на ровное поле, на котором виднелась высокая щетинистая стерня и неубранные копны соломы. Ехать стало легче, поле было твердое и не очень заснеженное. 　

Теперь впереди ехал сержант, стараясь не пропустить　дорогу. Иногда он пригибался к самой гриве коня, растирал перчаткой побелевшие на ветру щеки и снова настороженно всматривался в серый полумрак. Неожиданно справа, должно быть где-то на окраине села, взвилась в небо ракета и, догорев, упала. Сержант остановился.　

— Может, заметили нас? — спросил он.　

— Не думаю. До деревни добрых две версты. Да и пугать нас они не стали бы…　

— Ты прав, — обрадовавшись сообразительности парня, согласился сержант. — Постарались бы накрыть без шума.　

Переждав несколько минут, они вновь тронулись.　

…Перед рассветом ветер усилился, небо заволокло густыми серыми тучами, которые, казалось, ползли над самой землей. Ориентироваться становилось все труднее, и потому Ефимка заметно беспокоился. Он часто останавливался и, приподнявшись на стременах, старался по каким-то одному ему известным приметам определить, где они находятся. По его предположениям, до линии фронта оставалось каких-то километров десять. Но это были самые трудные и опасные километры. Здесь на каждом шагу можно было налететь на патруль или, что еще хуже, — сбиться с пути. А кони и без того приустали, их ввалившиеся бока часто вздувались и опадали, условно старые кузнечные мехи.　

Наблюдая за Ефимкой, сержант все чаще посматривал на часы. В их распоряжении оставалось совсем немного времени. Успеют ли?　

— Ты осмотрись хорошенько, — советовал сержант, — может, дерево какое приметишь, лощинку.　

Впереди высоко в небо взвилась ракета.　

— Это Шинкаревка, — обрадовался Ефимка, — я боялся выйти прямо на село. Там немцы. Вот тут, справа, должен быть Волчий лог.　

Он уверенно свернул направо, глубоко нахлобучив на голову шапку.　

— А далеко до него?　

— Теперь недалеко. По логу поднимемся вверх, потом спустимся к озеру, а там и наши…　

Вскоре справа обозначилась широкая темная полоса. Это был как раз тот самый Волчий лог, о котором говорил Ефимка. Он начинался с небольшого распадка и отлого поднимался вверх по косогору, на котором виднелись ометы.　

Небо несколько посветлело. Перебравшись через овраг, сержант и Ефимка стали трусцой подниматься вверх. От одной мысли, что цель уже близка, оба приободрились.　

Поровнявшись с Ефимкой, сержант протянул ему сухарь, каким-то чудом сохранившийся в кармане.　

— На, погрызи, — сказал он с той суховатой мужской лаской, за которой обычно кроется искреннее солдатское добродушие. — Дорога-то нелегкая…　

Ефимка, смутившись, удивленно взглянул на сержанта. Неторопливо сняв с руки варежку, бережно взял обгоревший по бокам сухарь, осторожно надкусил его с угла мелкими острыми зубами и прищурил от удовольствия глаза. Такого сухаря он уже давно не пробовал.　

Подъем оказался трудным. Приуставшие за ночь кони то и дело спотыкались, низко опуская головы.　

Наверху поземка мела сильнее. Застилала глаза, перехватывала дыхание. Сержант, стараясь прикрыть собой от ветра Ефимку, теперь ехал впереди. Его широкий маскировочный халат, одетый поверх стеганого ватника, при каждом порыве ветра надувался, как парус, и было　слышно, как по нему мелкой дробью барабанила снежная крупа.　

Увидев справа, почти на самой вершине косогора, омет, Ефимка обрадовался.　

— Нам туда, — сказал он тихо. — По ту сторону холма должна быть лощинка к озеру…　

Круто свернув, они проехали еще метров триста и заметили на снегу глубокий санный след, удалявшийся двумя узкими полосками в сторону оврага. Сержант нагнулся с седла, чтобы внимательнее рассмотреть его, и в это мгновение из темноты полыхнула слепящая вспышка пулеметной очереди.　

Сержант и Ефимка рванули коней, и те, почуяв опасность, пошли в галоп, оставляя за собой взвихрившееся снежное облачко. А впереди, пересекая им путь к омету, огненной плетью хлестала землю синяя нить трассирующих пуль.　

Споткнулся и тяжело рухнул в сугроб конь Ефимки. Сам Ефимка при падении отлетел в сторону и, вскочив, быстро заковылял к стогу. В ту же секунду что-то тяжелое ударило по плечу сержанта. Вылетев из седла, он несколько раз перевернулся и, почувствовав обжигающую боль в левом плече, на боку пополз за Ефимкой. Оказавшись в укрытии, сержант увидел парнишку, лежащим на снегу с обнаженной ногой, из которой сочилась кровь. Рядом валялся его маленький валенок, пробитый пулей.　

С трудом поднявшись с земли, сержант одной рукой помог Ефимке наскоро перевязать ногу и бросился к углу омета, чтобы взглянуть, что происходит там, в поле.　

Пулемет смолк. Возможно, пулеметчик выбирал другую, более удобную позицию, чтобы ударить теперь с　фланга. А может быть, немцы решили, что оба всадника убиты?　

Сержант провел ладонью по мокрому от снега лицу и вдруг увидел, как со стороны оврага в полный рост двигались три автоматчика, держась друг от друга на расстоянии видимости.　

«Решили взять живыми», — подумал сержант и только сейчас заметил, что левый рукав маскхалата потемнел от крови. Рука выше локтя ныла острой, нестихающей болью, от нее мутилось в голове.　

Расстегнув гранатную сумку, сержант вернулся к Ефимке и попросил его жгутом перетянуть раненую руку. Делал Ефимка все спокойно, без той нервозной торопливости, какая овладевает некоторыми людьми в подобных случаях. Только лицо у него было совсем бледное и отражало не столько страх, сколько недоумение. Ведь все шло так хорошо, и вдруг…　

Судя по той хозяйской деловитости, с которой он затягивал жгут на руке сержанта, а затем аккуратно завертывал портянку на своей раненой ноге и втискивал ее в валенок, он не думал в эти минуты об опасности. Его мучила мысль о том, что он так и не смог незаметно провести сержанта через передовую и из-за этого теперь может погибнуть много людей.　

— Их там трое, — сказал, поднимаясь, сержант. — Надо подпустить поближе. Будешь стрелять вот отсюда. Понял?　

— Понял, — негромко ответил Ефимка и пополз к левому углу омета, на который указал ему сержант. Вырыв в сугробе ямку, он набросал в нее соломы и осторожно лег на правый бок, отставив в сторону раненую ногу. Впереди уже отчетливо различались три полусогнутые фигуры, осторожно приближавшиеся к омету. Взяв на мушку одну из них, Ефимка ждал команды.　

Первым открыл огонь сержант. Автоматчик, который был ближе к нему, ткнулся ничком в сугроб, широко раскинув руки. Двое других залегли. По ним и стрелял Ефимка. Но стрелял, должно быть, неточно, оба ответили очередями. Сержант, стараясь отвлечь огонь от Ефимки, поднялся и стал стрелять с колена. Но было поздно. Тот, другой, что был ближе к Ефимке, привстал и с силой метнул гранату. Раздался взрыв. Не теряя ни мгновения, сержант дал длинную очередь по автоматчикам и, когда оба рухнули в снег, бросился к напарнику. То, что он увидел, врезалось в его память на всю жизнь. Граната взорвалась у самой головы Ефимки.　

Сняв шапку, сержант несколько секунд молча стоял около омета. Затем, осмотревшись, быстро зашагал вверх по косогору. Со стороны оврага по омету вновь застрочил пулемет. На этот раз стреляли зажигательными. Верх омета вспыхнул, и скоро языки пламени слились в сплошное зарево.　

…Сержант, отыскав лощину, о которой говорил Ефимка, незаметно пробрался к озеру и скрылся в густых камышовых зарослях. На востоке, пробиваясь сквозь облака, уже во все небо разливалась заря.