Последние дни декабря были тихими и морозными. По ночам над заснеженными равнинами низко плыла луна, в ее тусклом свете на полях были отчетливо видны обледеневшие стебли нескошенной пшеницы, покрытые густым мохнатым инеем. Стоило дотронуться до них сапогом, как иней тотчас осыпался синими искорками. Выпрямившиеся стебли сиротливо кивали тугими колосьями, и на белый рыхлый снег падали темные зерна.　

Голубев, остановившись у края оврага, подозвал к себе проводника — партизана деда Наума — угрюмого, с жидкой рыжеватой бородкой старика, — и пальцем указал на видневшуюся впереди дорогу:　

— В Кузьминки ведет?　

— Так точно, — кивнул головой дед. — Это, сталбыть, Ольшанский большак. А нам надобно правее взять, оврагом. А то, неровен час, машину там встренем, не то обоз. Полями оно надежней. Немец-то, он теперя в хатах сидит, к теплу привыкший…　

Голубев подал сигнал лежавшим в хлебах разведчикам и первым осторожно спустился в овраг. На дне было тихо. Расстегнул воротник куртки и почувствовал, как по всему телу разлилась усталость. Всю ночь он со своими разведчиками шел впереди батальона, прокладывая по заснеженным степным оврагам, нескошенным хлебам, притихшим рощицам, обходя стороной населенные пункты. В первые часы он держал в кармане гранату, ожидая в любую минуту услышать лающий немецкий оклик. Потом постепенно привык к мысли, что в зимнее время противник действительно не выставляет полевые дозоры, и шел уже увереннее, изредка сверяя маршрут по карте и компасу. И вот впереди, на опушке леса, показался хутор, где они должны остановиться на дневку.　

Ожидая, когда подтянется батальон, Голубев решил сделать короткий привал. Стянув перчатку, он укрылся с головой маскхалатом, чтобы прикурить папиросу, но в это время услышал голос сержанта Шегурова.　

— Товарищ лейтенант, там, в хлебах, наши… Много…　

— Какие наши? — насторожился Голубев.　

— Убитые. С осени, должно быть, лежат.　

Голубев выбрался из оврага и вместе с сержантом пошел к черневшим справа хлебам. Миновав густые заросли пшеницы, тянувшиеся вдоль обочины дороги, он увидел впереди изрытое воронками поле, посреди которого, словно длинношеяя птица, уронив клюв на землю, стояла запорошенная снегом зенитная пушка. Вокруг в беспорядке валялись стреляные гильзы, разбитые снарядные ящики, обгоревший остов автомашины. И тут же рядом по всему полю виднелись небольшие заснеженные холмики. Из-под снега чернели задубевшие от мороза шинели, потрескавшиеся кирзовые сапоги, пробитые осколками каски.　

Голубев подошел к ближайшему холмику, разгреб снег и отпрянул. На него глянули безжизненные остекленевшие глаза солдата с едва заметными светлыми усиками на верхней губе и большими, по-мальчишески оттопыренными ушами. Левая рука убитого была подвернута под голову, будто он прилег отдохнуть после трудного перехода. В правой сжимал гранату, которую так и не успел бросить. Осторожно высвободив ее из окостеневших пальцев, Голубев вынул покрывшийся зеленоватой окисью запал, отбросил в сторону. Встав на колени, лейтенант расстегнул нагрудный карман обгоревшей около воротника гимнастерки и достал оттуда смерзшуюся, всю в крови красноармейскую книжку. Он так и не смог ее раскрыть, чтобы прочитать фамилию. Подержав на ладони, завернул ее в платок и положил в карман.　

— Господи, — услышал он голос деда Наума, который стоял рядом с ним, держа в руке свою скомканную заячью шапку. До чего же они молодые… Уж лучше бы нас, стариков…　

Собрав документы убитых, Голубев сложил их в простреленную каску и отдал связному, приказав передать комбату. Подойдя к зенитке, он сгреб со ствола колючий рассыпчатый снег и стал жадно хватать его потрескавшимися от ветра губами. Заметив, что связной с каской продолжает стоять рядом, он строго взглянул на него сузившимися глазами.　

— Почему стоите? Выполняйте.　

Связной вздрогнул и побежал в ту сторону, откуда должен был подойти батальон.　

…В село первыми вошли разведчики. Был ранний предрассветный час. В заснеженных клунях только что прокричали первые петухи.　

Дед Наум и Голубев огородами пробрались к крайней хате и прислушиваясь, замерли у окна. Не заметив ничего подозрительного, проводник тихонько постучал в раму. Через минуту в сенях послышались чьи-то шаги и хриплый, старушечий голос робко спросил:　

— Кто там?　

— Свои, Матрена, открой. Это я, Наумка.　

Дверь приоткрылась. Голубев увидел хилую, с распущенными волосами старуху, испуганно смотревшую на них с порога.　

— Немцы есть на хуторе? — спросил дед Наум.　

— Вроде бы нету. Вчерась приезжали к старосте, да, кажись, уехали.　

— Так он не сдох еще? — сердито сплюнул дед. — Сколько людей невинных погубил. Даже внучку председателеву и ту пытал. Все партизанов шукает. Ну, погоди же…　

Дед Наум и Голубев осторожно, от хаты к хате, прошли на противоположную окраину села и, убедившись, что вокруг все спокойно, свернули к дому старосты. Дом стоял почти над самым обрывом, окруженный высокими тополями, — старый, с резными наличниками и массивными дубовыми ставнями. У ворот виднелись свежие губчатые следы от колес автомашины.　

Подтянувшись на руках, Голубев заглянул через забор. Во дворе раздался захлебывающийся лай волкодава. Медлить было нельзя. Подав сигнал разведчикам окружить дам, Голубев прикладом постучал в окно.　

— Кто там? — послышался глухой голос.　

— Свои, Макар, — стараясь говорить как можно спокойнее, ответил дед Наум, — из комендатуры к вам пожаловали…　

За окном долго молчали. Затем скрипнула приступка, и во дворе послышались грузные шаги. Открыв калитку, староста на всякий случай выставил вперед дуло карабина и еще раз спросил:　

— Кто такие?　

Стоявший рядом Голубев ударом автомата выбил из его рук карабин, и староста, поняв в чем дело, упал на колени. Его бугристое иссиня-красное лицо перекосилось от страха.　

— Вот мы и свиделись, — сказал дед Наум, вплотную приближаясь к нему. — Выльются тебе, гадюка, сиротские слезы…　

— Да за что же? Разве я сам? По принуждению все… Была бы моя воля…　

— Хватит! — прервал его Голубев. — Потом объяснишь. Пошли.　

Макар, опираясь дрожащими руками о грязный, перемешанный с навозом снег, тяжело поднялся и покорно заковылял по заснеженной улице. Краем глаза поймав ненавидящий взгляд Наума, он понял, что пощады ему не будет. И, как это часто бывает в минуты возмездия, ему вдруг припомнились высохшие руки председателевой внучки Марийки, которую он целую неделю без воды и хлеба держал в сыром подвале. После ее смерти он несколько ночей не мог избавиться от надрывного детского крика. И вот сейчас, с трудом передвигая онемевшие от страха ноги, он вновь услышал этот раздирающий душу вопль.　

Макар обезумевшими глазами взглянул на мутное небо, на потянувшиеся над хатами первые голубоватые дымки и вдруг опрометью метнулся к видневшемуся на середине улицы колодцу. Голубев тотчас вскинул автомат, но староста, спешно перекрестившись, бросился головой вниз в темный квадрат обледеневшего сруба.　

Осветив фонариком дно колодца и увидев, как успокаивается всколыхнувшаяся вода, дед Наум выругался:　

— Вот собака! Даже смертью своей напакостил людям. Теперь чистить придется…　

Отослав связного к комбату доложить, что хутор свободен, Голубев с разведчиками зашагал к роще, что начиналась почти у самой околицы.　

Лес, где остановился батальон Бурцева после ночного перехода, одной стороной примыкал к шоссейной дороге, по которой изредка проезжали немецкие грузовые автомашины и обозы, а другой, выгнутой полуподковой, поднимался к вершине холма, изрезанного глубокими оврагами и балками. На рыхлом снегу виднелись свежие лисьи и заячьи следы, беспорядочно петлявшие между деревьями. Сквозь заснеженные ветви замшелых дубов и кленов, на которых кое-где еще шелестели пожухлые прошлогодние листья, скупо светило холодное декабрьское солнце.　

Стрелковые роты, заняв отведенные им участки, уже успели зарыться в снег. Солдаты лежали вповалку, положив головы на тугие противогазные сумки, набитые патронами и сухарями. Над снежными траншеями, прикрытыми сверху сушняком, едва заметно поднимался белый парок.　

Притаившись под деревьями, у траншей стояли часовые, изредка притоптывая задубевшими валенками. Время от времени они били себя рукавицами по плечам, стараясь хоть немного согреться. В лесу стояла та мягкая зимняя тишина, от которой в мирное время бывает тепло и спокойно на душе. Но сейчас эта тишина настораживала. Всякий раз, когда от мороза с треском лопалось старое дерево, часовые машинально хватались за автоматы, всматриваясь туда, откуда доносились эти звуки, похожие на отдаленные выстрелы.　

Невозмутимым оставался только Чикунда, стоявший в карауле на дне глубокого оврага у входа в штабную землянку, отрытую, должно быть, еще осенью. Протоптав между кустарниками узкую тропинку, он ходил по ней взад-вперед, слегка приседая на коротких пружинистых ногах. Порой он останавливался, и его чуткий охотничий слух улавливал отдаленные лесные шорохи. Иногда со стороны дороги доносился приглушенный рокот моторов, и тогда глаза его суживались, а тонкие, слегка вывернутые ноздри начинали часто раздуваться, как это всегда бывало у него в минуты опасности.　

Дверь землянки отворилась, и из нее вышел старший лейтенант Гуркин. За минувшую ночь он заметно осунулся, щеки и подбородок покрылись густой щетиной, у воспаленных глаз залегли морщинки. Подозвав к себе Чикунду, он приказал вызвать к комбату лейтенанта Голубева, а сам стал прохаживаться по протоптанной вдоль оврага дорожке. Судя по всему, он был чем-то озабочен.　

Вскоре в кустарнике показалась худощавая фигура Голубева. На ходу поправляя ремни портупеи, он спросил:　

— Что-нибудь важное?　

— Сейчас узнаешь, — ответил сдержанно Гуркин, и по его интонации Голубев понял, что случилось что-то серьезное.　

В землянке, освещенной тусклым пламенем парафиновой плошки, облокотившись на стол, сидели Бурцев, комиссар Травушкин и начальник штаба Тарутин. Напротив, показывая что-то на карте, стоял полный мужчина в штатском с давно не стриженной бородой и прокуренными усами. Из-под распахнутого полушубка виднелся туго затянутый немецкий пояс и кобура парабеллума. На левой щеке, почти под самым глазом, темнело большое родимое пятно.　

Взглянув на вошедших Гуркина и Голубева, Бурцев кивком указал на место у стола.　

— Не доверять ему, — продолжал мужчина в гражданском, — у нас нет оснований. Пленный, чтоб сохранить себе жизнь, выкладывал все, что знал. К тому же найденная при нем карта полностью подтверждает его слова.

— Когда вы его взяли?　

— Сегодня ночью.　

Бурцев изучающе посмотрел на трофейную карту, разрисованную кружками и стрелками. То, что сейчас рассказал им командир партизанского отряда Сомов, в корне меняло планы.　

От захваченного в плен офицера связи стало известно, что немцы знают о предстоящем наступлении сибирской дивизий и принимают срочные меры. Их план, если верить связному, был прост и коварен. Зная о направлении главного удара, они спешно снимали с этих участков свои части и перебрасывали их на левый фланг, готовя там мощный моторизованный кулак. После того как дивизия с ходу ворвется в заранее приготовленный для нее «мешок», они внезапным ударом с фланга перережут ее коммуникации и ударят в спину. К тому же, если учесть, что в таких случаях немцы обычно используют авиацию, то не трудно было предположить, в каком опасном положении окажется дивизия Пральщикова.　

Бурцев заметно нервничал. Он понимал, что сейчас изменить что-то уже почти невозможно. До начала наступления оставалось меньше суток. Завтра на рассвете дивизия ринется на слабо защищенные позиции противника и, окрыленная легкой удачей, устремится вперед, на всю глубину «мешка», пока не натолкнется на мощный заслон. И тогда…　

Правда, оставалась еще какая-то надежда, что немцы, узнав об исчезновении своего офицера связи с оперативной картой, откажутся от первоначального замысла. Но разве можно рассчитывать на это? Ведь для того чтобы изменить задуманный маневр, в успехе которого они, бесспорно, уверены, у них просто не будет времени.　

И тем более этого времени не было у Бурцева. Он понимал: чтобы отменить приказ о наступлении, надо располагать очень вескими доказательствами. А они, эти доказательства, пока что были только у него. Успеет ли он вовремя доставить карту Пральщикову? К тому же, если даже и удастся, то кто знает, не решит ли Пральщиков, что это всего лишь хитрая уловка врага, рассчитанная на срыв наступления. Разве мало было случаев, когда ценой жизни своих связных противник «расшифровывал» якобы секретные планы. Война есть война. На фронте всегда надо быть готовым к любым сюрпризам.　

— Выход только один, — сказал после затянувшейся паузы майор Тарутин. — Надо любой ценой доставить карту в штаб дивизии.　

— А как? — спросил комиссар Травушкин. — В нашем распоряжении всего одна ночь.　

— Может быть, снарядить пару конников, — предложил Сомов. — К рассвету, пожалуй, успеют. Хотя гарантии нет. Могут напороться на засаду.　

— И все же мы должны пойти на это, — настаивал Тарутин. — Иначе нас могут обвинить…　

Бурцев строго взглянул на своего начальника штаба, словно впервые увидел в нем незнакомого человек. Он не представлял себе, что в такие минуты можно думать о собственной невиновности, а не о том, как предотвратить гибель тысяч людей, ничего не знающих об угрожающей им опасности.　

— Карту мы, конечно, отправим, — сказал спокойно Бурцев, с трудом сдерживая растущее в нем негодование. — Для этого я и вызвал Голубева.　

Лейтенант, внимательно прислушивавшийся к разговору, еще же успевший понять что к чему, тотчас встал.　

— У вас, кажется, есть кавалеристы? — спросил его комбат.　

— Так точно. Найдем.　

— Подберите посмекалистей и вот с проводником товарища Сомова немедля отправьте в штаб дивизии. Инструктировать буду сам…　

— Слушаюсь, — козырнул Голубев и выбежал из землянки. От ворвавшегося морозного воздуха слабый язычок пламени в плошке порывисто качнулся, и в землянке на мгновенье стало темно. На отсыревших стенах и потолке белыми полосами засветился еще не успевший растаять иней.　

— Обстановка неожиданно для нас изменилась, — продолжал Бурцев. — Мы должны подумать, как лучше использовать наши силы, чтобы хоть в какой-то мере предотвратить опасность.　

— Но у нас есть приказ, — возразил Тарутин. — Мы должны блокировать и удерживать эту дорогу до подхода дивизии…　

— Удерживать дорогу, которая уже никому не нужна? — спросил Бурцев. — Вот Сомов говорит, что по той дороге два дня шли со стороны фронта автоколонны с пехотой. Немцы полностью очистили «мешок», и нам теперь некого здесь удерживать. Я думаю, достаточно оставить тут на всякий случай два взвода автоматчиков, а остальными силами ударить вот сюда. — Бурцев склонился над картой и красным карандашом провел длинную стрелку к реке, где был обозначен небольшой лесной массив. — По этой единственной дороге сейчас движутся резервы на левый фланг. Так ведь, Владимир Иванович? — спросил он у Сомова.　

— Колонны идут днем и ночью, — подтвердил тот, — какая-то новая часть туда перебрасывается.　

— Вот видите. Это нож в спину нашей дивизии. Мы должны помешать им. С наступлением темноты выведем батальон к реке, взорвем мост и все, что останется на дороге в лесу, уничтожим. Понимаю, задача нелегкая. Но мы используем ночь и внезапность. А здесь останетесь вы с двумя взводами, — уже обращаясь к Тарутину. — Дальнейшие указания получите позже.　

— Не понимаю вас, — недовольно произнес Тарутин. Как можно так рисковать? Вы кадровый командир и хорошо знаете, что бывает за невыполнение боевого приказа.　

— Знаю и потому принимаю все меры, чтоб выполнить его не формально. А что думает на этот счет комиссар?　

— Полностью согласен, — ответил Травушкин. — В таких случаях надо действовать сообразно с обстановкой. К тому же, насколько я понимаю, приказ, собственно, не отменяется.　

— Тогда, — сказал комбат, — подумаем над планом операции. С наступлением темноты мы должны выступить.　

Все склонились над картой.　

…Дорога, по которой немцы перебрасывали резервные части на свой левый фланг, проходила по открытой холмистой местности и только километрах в пяти от закованной в лед небольшой реки скрывалась в густом мелколесье. По накатанной колее было видно, что здесь недавно прошло немало автомашин, тягачей и танков. Вглядываясь в следы гусениц и колес, Бурцев на минуту представил всю эту железную громаду, которая сейчас затаилась где-то около фронта в заснеженных оврагах и рощах, чтобы в нужный момент ринуться по тылам дивизии Пральщикова. Побывавший не раз в таких переделках, Бурцев знал, как нелегко в подобных случаях сохранить боевые порядки даже давно обстрелянных частей и как это будет почти немыслимо сделать с новичками, которых он видел на прифронтовых дорогах. Теперь все его мысли были только о них. И от этих мыслей им овладевало то отвратительное состояние беспомощности, какое испытывает человек, когда видит ребенка в горящем доме и не может его спасти. Именно поэтому, должно быть, он не думал сейчас ни об опасности предстоящего боя, ни о той ответственности, которую добровольно взвалил на свои плечи, дабы хоть как-то облегчить положение тех, кто еще ничего не знал о нависшей над ними угрозе. Конечно, послушайся он своего начальника штаба, мог бы сейчас спокойно отсиживаться в лесу, ожидая неотвратимой развязки, а затем скрытно вывести свой батальон целым и невредимым по тем самым лесам и оврагам, по которым они пришли сюда. Формально он был бы прав. И, может быть, даже получил бы благодарность за то, что, выполнив такое трудное задание, полностью сохранил личный состав. Да и сам лишний раз не подставлял бы голову под пули. Ведь в конце концов не он же один воюет, и уж, конечно, не его истребительному батальону решать исход войны. Миллионы людей ведут смертный бой, и стоит ли брать на себя больше, чем отмерено тебе.　

Но Бурцев никогда бы не простил себе, если бы в эту, может быть, самую трудную ночь в своей жизни, остался безучастным. Он мог бы вообще не добиваться разрешения на этот опасный рейд. Но добился　его и потому чувствовал на себе двойную ответственность за исход операции и за судьбу людей, чьи жизни ему были вверены.　

…Получив донесения от командиров рот, что отведенные им позиции заняты, а мост через реку заминирован, Бурцев взглянул на часы. Было половина двенадцатого.　

Над лесом робко выглянул месяц и, будто игрушечный, повис на ветвях заиндевевших деревьев. И хотя новогодняя ночь выдалась на редкость морозной, на душе как-то сразу потеплело. Бурцев плотнее натянул на голову ушанку и, взглянув на Травушкина, спросил:　

— Hy что, комиссар, загадал новогоднее желание?　

— Оно у меня одно.　

— Какое?　

— Победить.　

— Да, сейчас каждый думает только об этом…　

Комбат еще раз взглянул на узкую полоску дороги, над которой все сильнее мела поземка, и, поднявшись, дружески похлопал по плечу Травушкина.　

— Береги себя, комиссар. Пойду к Гуркину. Начнется, вероятно, там…　

— Сам не лезь в пекло, — ответил Травушкин, и в его голосе слышалась та сдержанная мужская привязанность, которая на всю жизнь сближает людей, прошедших вместе через многие испытания.　

Взяв связного, Бурцев направился вдоль опушки леса к вершине холма, где занимала оборону рота Гуркина. Шагал он быстро, размашисто, так что идущему следом за ним связному — низкорослому худенькому бойцу со смуглым лицом южанина — приходилось все время его догонять. По самой кромке леса пролегала только что проторенная тропинка. От нее через каждые пять-десять метров уходили в сторону дороги глубокие следы — там за стволами деревьев притаились пограничники. Кое-кто из них устроился на деревьях.　

— Не холодно там? — спросил Бурцев у одного из бойцов, забравшегося на развилку высокого, вяза.　

— Здесь луна пригревает, — отшутился тот, потирая окоченевшие колени.　

Поднявшись на вершину холма, Бурцев отыскал роту Гуркина и вместе с ним решил еще раз осмотреть местность. Позиция первой роты была довольно удобной. Впереди открывалась широкая равнина, что позволяло постоянно держать ее под прицельным огнем пулеметов и противотанковых ружей. Затем дорога круто поднималась по склону холма и уходила в лес. Здесь она на всем трехкилометровом участке была заминирована. Путь для отхода у немцев оставался один — через лес. Там и встретят их огнем автоматчики.　

Приказав разведчикам Голубева усилить наблюдение за дорогой, комбат прошел на КП Гуркина, расположенный в неглубоком овраге. Достав из планшета карту, еще раз взглянул на обозначенные на ней кружками и стрелками огневые позиции батальона.　

— Предупредите всех, — сказал он командиру роты, — огонь без приказа не открывать. Надо дать возможность всей колонне втянуться в лес и только после этого начинать. Ясно?　

— Ясно, — ответил Гуркин, — об этом я лично предупредил всех.　

— Добро, — сказал Бурцев и только сейчас, заметил сидящую под деревом Олю.　

— А где наш военврач? — спросил он.　

Оля поспешно поднялась и, вытянувшись, доложила:　

— Во второй роте, товарищ подполковник.　

— Хорошо. А Новый год вы уже отметили?　

— Только что собирались, — опередил ее Гуркин. Отцепив висевшую на ремне флягу, он налил в крышку немного спирту и протянул ее комбату.　

— За удачу, — сказал Бурцев и, запрокинув голову, выпил одним глотком. И как раз в это время заметил торопливо бегущего к оврагу Голубева.　

— Едут, — с трудом переводя дыхание, выпалил лейтенант. — Судя по всему, колонна большая.　

— Наконец-то — оживился Бурцев. — Откровенно говоря, боялся, что они ночью не появятся. А нам дорог каждый час.　

Он прислушался и в ночной тишине отчетливо уловил далекий надрывный рев моторов.　

— Передайте, всем приготовиться, — приказал Бурцев и стал напряженно всматриваться в сторону дороги.　

На вершине холма появились выкрашенный в белый цвет бронетранспортер и следом за ним — несколько мотоциклистов. Проехав метров двести, они остановились. Дверка бронетранспортера открылась, и на дорогу выпрыгнул высокий сухопарый немец. Осмотревшись по сторонам, он не спеша прошел к занесенному снегом кювету и повернулся спиной к ветру. Двое мотоциклистов последовали его примеру. Еще несколько минут они стояли у транспортера, прикуривая по очереди от зажигалки. От разгоревшихся сигарет летели искры.　

— Как будто у себя дома, — процедил сквозь зубы Голубев и крепко выругался.　

— Видать, еще не попадали в переплет, — заметил Гуркин.　

Бронетранспортер вновь тронулся, медленно спускаясь со склона. Следом за ним покатили мотоциклы　с колясками. В каждой из них сидели солдаты с укрепленными на треногах ручными пулеметами.　

Вскоре на том самом месте, где только что стоял бронетранспортер, появился первый грузовик с высоким кузовом, крытым брезентом. За ним — второй, третий. Это были широкие тупорылые «шкоды» с белыми усами-ориентирами, укрепленными на передних крыльях возле радиаторов. На прицепе у каждой были противотанковые пушки. В крытых кузовах, где мерцали огоньки сигарет, сидели расчеты. Машины шли почти впритирку одна к другой, и от их гула и тяжести, словно в ознобе, мелко вздрагивали деревья.　

Насчитав уже более тридцати автомашин с орудиями, Гуркин вопросительно посмотрел на комбата, как бы спрашивая — справимся ли с такой силищей? 　

— По-видимому, усиленный противотанковый дивизион, — поняв его взгляд, заметил Бурцев. — Орудия они развернуть не успеют, а с расчетами мы разделаемся быстро. Главное, чтоб там, впереди, наши вовремя взорвали мост…　

Минуты тянулись как вечность. Поглядывая на часы, Голубев не спускал глаз с проходившей по дороге автоколонны. Сухой морозный воздух пропитался запахом бензина и гари.　

«Кажется, все», — отметил про себя Голубев, когда на вершине холма появился бронетранспортер с мотоциклистами, — точно такой же, что шел в голове колонны.　

Разведчики по цепочке доложили: «Колонна кончилась. На дороге к лесу машин больше нет». Бурцев выпрямился и, обращаясь к Гуркину, скомандовал: «Взрыв!»　

Командир роты поджег бикфордов шнур и, увидев, как на снегу запульсировала синеватая искрящаяся струя, впился глазами в движущийся по дороге транспортер. Секунда… три… пять…　

Наконец над дорогой взметнулся высокий огненный смерч. Словно натолкнувшись на что-то, транспортер неуклюже подпрыгнул и, объятый пламенем, тяжело рухнул на землю.　

В тот же миг лес содрогнулся от множества оглушительных взрывов, пулеметных и автоматных очередей. Над дорогой поднялись густые клубы черного дыма. Машины, которые с ходу налетели на мины, тут же вспыхивали огненными султанами, окрашивая снег и деревья в багрово-красный цвет. Те, что мчались следом, не успев затормозить, с треском врезались в них и тоже загорались одна за другой, обрастая языками пламени. Из пылающих кузовов темной бесформенной массой, давя и подминая друг друга, выпрыгивали на дорогу обезумевшее от страха немцы, вскакивали и снова падали, скошенные шквальным огнем пограничников. В первые мгновения со стороны автоколонны не раздалось ни одного ответного выстрела. Но вот прошла минута-другая, и из-под колес изуродованных машин, из кюветов замелькали вспышки выстрелов.　

Наблюдавший за боем Бурцев понял, что стоит упустить какие-то секунды — и оставшиеся в живых немцы придут в себя, залягут вдоль противоположной опушки леса, и тогда их оттуда нелегко будет выбить. Взглянув на лежавшего рядом командира роты, он подал ему знак и, выхватив пистолет, громко, крикнул:　

— В атаку! За мной!　

Первыми следом за комбатом бросились Гуркин и не отстававший от него ни на шаг Чикунда. За ними поднялись остальные бойцы роты. Дым первых взрывов рассеялся, и вокруг стало светло, как днем. Теперь было видно, как среди деревьев, утопая в глубоком снегу, метались одинокие фигуры немцев, беспорядочно отстреливаясь из автоматов.　

Бурцев, заметив впереди немецкого пулеметчика, припал к дереву, чтобы перезарядить пистолет. И как раз в это время почти рядом с ним упала граната.　

Раньше других опасность заметил Чикунда. Поняв, что вот-вот раздастся взрыв, он бросился к комбату и закрыл его своим телом. В ту же секунду взметнулся темный смерч, заслонивший на мгновение бежавших в атаку бойцов.　

Бурцев почувствовал, как навалившийся на него человек судорожно вздрогнул и стал медленно сползать. Комбат поднялся и узнал связного Гуркина. Из-под воротника его шинели тоненькой струйкой текла кровь.　

Подбежавший Гуркин по взгляду комбата понял непоправимость случившегося. Опустившись на колени, он проверил пульс и, убедившись, что рука Чикунды начинает холодеть, бережно опустил ее.　

Над дорогой все еще бушевало багрово-красное зарево, разбрасывая по снегу тонкие тени деревьев.