Было уже около десяти вечера, когда дежуривший по штабу старший лейтенант Гуркин стремглав выскочил из землянки и, багровея от натуги, охрипшим голосом закричал:　

— Батальон, в руж-жье!　

Стоявшие у притихших землянок часовые многоголосо, словно лесное эхо, повторили это короткое обжигающее слово — «р-у-ж-ж-о-о!». Залязгали отпотевшие в тепле затворы, по обледеневшим тропинкам гулко забухали солдатские кованые сапоги. Сотни людей слились в устремившуюся куда-то темную лавину. Но вот, раскалывая морозный воздух, строго и властно прозвучали знакомые команды:　

— Первая рота, стройся!　

— Вторая рота, р-р-авняйсь!　

И минуту спустя бесформенная до этого масса людей вдруг замерла на месте длинными темными прямоугольниками, которые отчетливо вырисовывались на фоне белой поляны. В наступившей тишине было слышно, как поскрипывает снег под сапогами комбата, медленно шагавшего вдоль строя.　

Туго затянутый крест-накрест ремнями поверх белого овчинного полушубка Бурцев выглядел сейчас намного выше и моложе, чем обычно. В каждом его движении чувствовалась уверенность человека, который хорошо знает, куда и зачем идет. Слегка придерживая рукой планшет, он внимательно всматривался в лица солдат. Иногда подходил к кому-то из стоявших в строю и, не говоря ни слова, по-хозяйски поправлял перевернувшийся ремень автомата, съехавшую набок лямку ракетницы.　

Он понимал, что сейчас это никому не нужно, но многолетняя привычка строевика брала в нем верх. Ему хотелось быть уверенным в нерушимости армейского порядка.　

Довольный осмотром, Бурцев подозвал к себе командиров рот и, сверив с ними часы, приказал следовать по заданному маршруту.　

Колонна медленно двинулась по направлению к лесной просеке, оставляя за собой широкую полосу взрыхленного снега.　

…Дорога к фронту пролегала по открытой степи. Накатанная санями и машинами, она холодно поблескивала отполированной синевой при тусклом свете луны, медленно скользившей среди густых серых облаков.　

Иногда на пути встречались притихшие деревни, и тогда солдаты, замедляя шаг, жадно втягивали ноздрями знакомые запахи подгоревшего молока и свежевыпеченного хлеба, с тоской посматривая на заиндевевшие избы, занесенные снегом по самые окна.　

Шагая в голове колонны, батальонный комиссар Травушкин с удовлетворением отметил, что впервые без боли оставляет позади эти тихие хаты с их уютным, домашним теплом, разомлевшими от сна детьми, ибо идет сейчас не на восток, а на запад, как бы заслоняя их от беды своими плечами. И от этих мыслей теплее становилось на душе.　

Прислушиваясь к размеренным солдатским шагам,　Травушкин вдруг вспомнил такую же лунную ночь, заснеженное поле, одинокие сани на пустынной степной дороге. Вместе с отцом они тогда переезжали из села к брату в шахтерский поселок. Отец не мог оставаться в селе, где белоказаки зарубили его жену.　

Закутанный в овчинный тулуп, десятилетний Михаил все время пристально наблюдал за черной козой, которая, упираясь, нехотя бежала за возком, все время норовя сбросить с изогнутых рогов бичеву. Ему было жаль ее. Но когда бичева неожиданно оборвалась и коза побежала в поле, он испуганно закричал. Отец бросился догонять. Снег был покрыт тонким ледяным настом. Отец то и дело проваливался, а коза убегала все дальше и дальше. Наконец, на вершине холма она остановилась и застыла как изваяние на фоне бледного диска Луны. Эта картина на всю жизнь запомнилась Михаилу. Потом, уже будучи школьником, он часто говорил отцу:　

— Хорошо, что ты поймал ее…, что бы мы делали без молока…　

Михаил с детства был общительным и веселым. Но после смерти отца, застреленного кулаками в селе, где он вместе с другими шахтерами занимался продразверсткой, стал не по годам задумчивым. Ему запомнилось, как отца хоронили с оркестром на монастырской площади и он никак не хотел уходить от могилы, все еще надеясь, что отец встанет и вместе с ним вернется домой.　

А потом он часто забирался на самый верх каланчи и оттуда подолгу смотрел на небольшой фанерный обелиск, под которым лежал отец. Фотографию этого обелиска он до сих пор носил в партийном билете.　

…Стараясь отогнать нахлынувшие воспоминания, Травушкин внимательно посмотрел вперед, где время от времени синими вопросительными знаками повисали в небе ракеты, слышался приглушенный перестук пулеметов.　

— Как, не страшно? — спросил комиссар, обращаясь к шагавшим рядом с ним Марине и Оле.　

— Нам не привыкать, — ответила Марина, поправляя на плече лямку санитарной сумки. — С первого дня на войне…　

Приближение к передовой всегда настораживает, делает людей собранней, молчаливей. По личному опыту Травушкин знал, что уже в эти минуты можно почти безошибочно определить, кто и как будет вести себя в бою. Всматриваясь в лица бойцов, он видел, что у всех, как и у него самого, бодрое, даже какое-то ликующее настроение. Взвалив на плечи тяжелые станковые и ручные пулеметы, противотанковые ружья, вещевые мешки с продуктами и боеприпасами, солдаты шли твердо, пружинисто, и от их разгоряченного дыхания над колонной вилось облачко белесого пара.　

Ощущение этой приподнятости испытывал и подполковник Бурцев, шагавший впереди вместе с начальником штаба и командиром первой роты. Время от времени, подходя к развилкам дорог, они останавливались, всматривались в карту и снова шли вперед.　

До прифронтового села, где им предстояло сделать дневку, оставалось всего с километр, когда впереди вдруг беспорядочно захлопали выстрелы, раздались взрывы гранат. Совсем недалеко, из-за косогора, взметнулись вверх пучки трассирующих пуль.　

Бурцев, дав команду залечь, послал вперед связных и стал терпеливо ждать донесения от Голубева, который со своими разведчиками шел впереди.　

Перестрелка постепенно стихла. Прибежавший от Голубева связной доложил, что около дороги, в глубоком овраге, они столкнулись с немецкими разведчиками. У одного из них, взятого в плен, был радиопередатчик, а у другого, убитого, — стереотруба.　

— Вот их документы, — сказал связной и протянул комбату два толстых кожаных бумажника. Из одного выпал на снег небольшой круглый медальон с фотографией молодой улыбающейся женщины. На обороте медальона были выгравированы инициалы и католический крест.　

— Набожные, сволочи, — сказал связной, поднимая медальон.　

— Как были крестоносцами, так и остались, — бросил сердито Травушкин, рассматривая содержимое бумажника.　

Эта непредвиденная встреча не на шутку обеспокоила Бурцева. Ему было известно, что в ближайшем селе должен находиться штаб дивизии Пральщикова. Непонятно, как могли сюда, через плотное боевое охранение, просочиться разведчики противника. Он с тревогой подумал, в каком опасном положении мог бы оказаться батальон, если бы попал под внезапный обстрел батарей. Это могло сорвать операцию.　

Взяв с собой нескольких бойцов, Бурцев и Травушкин направились в село и, к своему удивлению, кроме роты саперов никого там не обнаружили. По словам командира этой роты, — маленького рыжеватого лейтенанта, штаб дивизии с вечера переехал ближе к передовой.　

Через час они нашли штаб километрах в десяти от фронта. Он находился в подвалах старинного полуразрушенного монастыря. Пральщиков еще не спал. Поеживаясь от холода и удушливой подвальной сырости, он пригласил Бурцева и Травушкина в большую полуосвещенную комнату. При тусклом рассеянном свете они увидели большой старинный стол, заваленный картами, массивную красного дерева тумбочку с полевыми телефонами, низко свисавшую церковную люстру с оплывшими свечами. Окинув взглядом комнату, Травушкин зябко передернул плечами — от мрачной монастырской обстановки веяло затхлостью. По-видимому, заметив это, Пральщиков недовольно хмыкнул:　

— Не нравится? Но зато надежно, — он многозначительно посмотрел на массивные каменные своды.　

Бурцев сделал вид, что не расслышал реплики, и, сев к столу, приготовился к обсуждению предстоящей операции. Ему был известен лишь общий замысел — дивизия после прорыва начинает наступление с фронта, а он со своим истребительным батальоном должен проникнуть в тыл противника и блокировать дорогу, отрезав таким образом вероятные пути отхода. Причем всю операцию надо было провести молниеносно, в течение двух-трех дней.　

Бурцеву нравился этот замысел. Он почти полностью совпадал с теми предложениями, которые он когда-то высказывал командиру корпуса. Но сейчас его интересовал план наступления дивизии. От этого зависел в конечном счете весь исход операции. Бурцев хорошо понимал, что рейд батальона по тылам противника сам по себе не мог изменить общую обстановку на этом участке фронта. А обстановка была крайне невыгодной для наших войск: сильная группировка немцев глубоким треугольником вклинивалась в нашу оборону и как дамоклов меч нависла над правым флангом армии. Сможет ли недавно сформированная, еще не обстрелянная　дивизия прорвать укрепленную оборону врага? Заложена ли в самом плане наступления уверенность в этом? Если нет, то батальону придется нелегко, ибо все моторизированные силы врага будут брошены против него.　

Бурцев наблюдал, как тонкие пальцы Пральщикова неспешно перебирали на столе шуршащие квадраты топографических карт с нанесенными на них темно-синими и красными стрелами, и впервые подумал о том, что сейчас судьба дивизии и его батальона зависит от этих рук. Справятся ли они?　

В комнате один за другим начали появляться командиры частей — в новеньких белых полушубках, скрипучих желтых ремнях, розовые и бодрые от мороза. Последним вошел начальник штаба дивизии подполковник Шустов. Низкого роста, преждевременно располневший, он шел семенящей походкой, неестественно растопырив пухлые руки. Подойдя к Пральщикову, стал что-то доверительно шептать на ухо, подчеркивая тем самым, что и среди старших командиров могут быть сугубо секретные дела. Комдив утвердительно кивнул. Шустов присел рядом, неторопливо раскрыл толстую кожаную папку. Дождавшись, пока наступит тишина, он встал, окинул всех строгим взглядам и громко произнес:　

— Разработанный нами и утвержденный командованием план предстоящего наступления предусматривает две главные цели, — он сделал паузу, мельком взглянул на Пральщикова и повторил, — предусматривает две цели: во-первых, прорвать оборону противника на важнейших направлениях, перейти в наступление и, во-вторых, решительным броском очистить весь треугольный выступ, угрожающий нашей армии. Чтобы не распылять силы, мы решили одновременным ударом трех полков взять штурмом вот эти укрепленные опорные пункты, — он ткнул указкой в красные кружочки, на плечах противника вклиниться в его оборону и взломать ее на всю тактическую глубину.　

Бурцев пристально смотрел на густые красные кружки, отмеченные на трех примыкающих друг к другу высотах, и уже представлял себе, как бегут по склонам пехотинцы в белых полушубках, пригибаясь и падая под сплошной завесой огня. Ему, прошедшему с боями от границы и не раз принимавшему участие в контратаках и штурмах, было хорошо известно, как нелегко взять в лоб три вблизи расположенных опорных пункта. В любую минуту они смогут прикрывать друг друга перекрестным огнем, перенося его туда, где положение будет осложняться. Удастся ли сразу подавить артогнем огневые точки? Не лучше было бы предпринять какие-то обходные и ложные маневры, сосредоточив основные силы на главном направлении?　

Бурцев знал, что на войне побеждают сильные и смелые. Всю свою жизнь, избрав нелегкую профессию военного, он готовил себя и других к самому трудному бою. Но знал он и другое, что кроме храбрости и физической силы в военном деле очень многое зависит от ума, таланта и опыта военачальника. Именно, поэтому сейчас в плане предстоящей операции ему хотелось. бы увидеть как можно больше тактической изобретательности, хитрости, которые могли бы ввести противника в заблуждение и поставить в самую невыгодную ситуацию. Именно об этом ему и хотелось сказать Пральщикову. Но давно усвоивший нормы субординации, он понимал, что сейчас начинать такой разговор неуместно. Поэтому Бурцев решил перенести его на другое, более удобное время, когда они останутся вдвоем.

…Линия обороны, где дивизия Пральщикова сменила поредевший стрелковый полк, проходила по открытой равнине. Вдоль ничейной зоны тянулась невысокая насыпь давно заброшенной железнодорожной ветки. По одну сторону от нее виднелось маленькое, вытянувшееся длинной полосой село Шинкаревка, с небольшой колокольней и редкими колодезными журавлями. Там находились немцы. В Солнечный день было видно, как они, пригибаясь, перебегают по траншеям от дома к дому.　

По другую сторону железнодорожной насыпи, метрах в пятистах от нее, раскинулась другая такая же небольшая деревня Болотино — длинные глинобитные коровники, крытые толем, низкое кирпичное здание маслозавода, пробитое в нескольких местах снарядами, приземистые хаты с островерхими камышовыми крышами и покосившимися на бок плетнями. Здесь занимал оборону один из полков дивизии Пральщикова.　

Слева и справа по фронту, на расстоянии семи-восьми километров друг от друга, виднелись другие деревни, стоявшие на невысоких косогорах. Они-то и были обведены красными кружками на карте Шустова — опорные пункты противника, которые предстояло взять дивизии.　

Осматривая в бинокль с чердака маслозавода прилегающую местность, Бурцев заметил, что на противоположной стороне, перед домами в два ряда были протянуты проволочные заграждения. В переулках виднелись железобетонные колпаки бункеров, прикрытые сверху соломой и хворостом. В глубине, за второй линией домов, должно быть, размещались артиллерийские батареи, так как вся дорога вдоль улицы была изрыта гусеницами тяжелых тягачей.　

Улучив удобный момент, когда они с Пральщиковым остались вдвоем на наблюдательном пункте, Бурцев сказал:　

— Насколько я знаю, командир дивизии, учитывая особенности сложившейся обстановки, имеет право внести некоторые коррективы в ранее разработанный план…　

— О чем это ты? — настороженно спросил Пральщиков.　

— Нельзя брать в лоб эти опорные пункты. Ты видишь, совсем открытая местность. Положишь людей и…　

— Не такие брали в гражданскую, — резко возразил Пральщиков. — Ты что, забыл?　

— Ничего я не забыл. И уверен, что деревни эти ты возьмешь. Но какой ценой…　

— Война есть война, — уже едва сдерживая раздражение, ответил Пральщиков. — Волков бояться — в лес не ходить. Ты вот в тыл идешь, прямо в пекло. Там ведь тоже могут быть потери…　

— Не потерь боюсь. Бессмысленных жертв. Будь моя воля, я обошел бы скрытно эти опорные пункты и, блокировав их, ударил по второй линии обороны. Во-первых, — внезапность. Во-вторых, — потом их будет легче взять…　

— Приказ уже отдан. Менять я ничего не стану, — отрезал Пральщиков, давая понять, что разговор окончен. Он резко повернулся и стал осторожно спускаться по скрипучей чердачной лестнице.　

Бурцев осуждающе посмотрел ему вслед.