Голубев, слегка прихрамывая, осторожно поднялся по обледеневшим ступенькам крыльца и робко постучал в окно. Никто не ответил. Наконец он услышал шаркающие шаги хозяйки дома.

— Кто там? — спросила она. Узнав голос Голубева, стала торопливо отодвигать задвижку.　

— Заходи, заходи. Стосковалась твоя голубка…　

В маленькой, слабо освещенной комнате пахло лекарствами. Слева от окна, за занавеской, стояли две железные койки, аккуратно заправленные солдатскими одеялами. На одной из них лежала открытая книга и старая, тщательно отглаженная гимнастерка.　

— Оля еще не пришла? — спросил Голубев, окидывая взглядом расставленные по углам горшки с геранью и фикусами.　

— Припоздала что-то. И Марины все нет. Слыхала, в госпиталь-то опять раненых много понавезли. Горемыки бедные. И когда уж эта война проклятая кончится.　

— Теперь уж недолго осталось, — сказал Голубев.　

— Дай бог… Ну, ты жди тут, а я на печку пойду, зябко что-то.　

Голубев присел к столу и, взяв с кровати книгу, погрузился в чтение.　

В окно кто-то тихо постучал. Голубев быстро вышел в сенцы и, прислушавшись, по частому дыханию узнал Олю. Распахнув дверь, он увидел ее раскрасневшееся от мороза лицо, ласковые, улыбающиеся глаза, утренней синевой отливающие из-под заиндевелых ресниц.　

— Как хорошо, что ты пришел, — прошептала она, прильнув щекой к его щеке. — Я так соскучилась…　

Голубев, опьянев от этого прикосновения, бережно поднял Олю на руки. Ее теплые тонкие руки доверчиво обвили мускулистую шею.　

— Уронишь, медведь, — шепнула она возле самого уха и снова прильнула к нему щекой.　

— Замерзла? — спросил Голубев.

Зажмурив глаза, Оля покачала головой. Тихонько открыв дверь, чтобы не разбудить хозяйку, они на цыпочках вошли в комнату.　

— Будем пить чай, — сказала Оля и, сбросив шинель, скрылась за перегородкой.　

Только сейчас, при свете, Голубев заметил, как она похудела. В плотно облегавшей гимнастерке, высокая и тоненькая, она выглядела совсем школьницей. И только глаза были не по годам задумчивые и грустные.　

Оле было восемнадцать лет, когда на их семью обрушилось несчастье. Ее отец, военный летчик, вернулся с финской войны ослепшим. Его привезли из аэропорта в крытой санитарной машине. Двое санитаров помогли подняться по лестнице, и он, отыскав на ощупь звонок, осторожно нажал на кнопку. Дверь распахнулась, и появившаяся на пороге высокая девушка в домашнем фартуке вдруг вскрикнула.　

— Оля? — испуганно спросил отец и, уловив близкое дыхание, схватил ее за руки. Так стояли они долго, не шелохнувшись, пока Оля не пришла в себя. Проведя рукой по его изуродованному, покрытому красно-синими рубцами лицу, она еле слышно прошептала:　

— Отец, что они с тобой сделали…　

Но тут же, испугавшись этих слов и поняв, что сказала что-то не то, вдруг защебетала, быстро, прерывисто целуя его щеки, глаза, лоб влажными от слез губами.　

— Папка, милый, родной наш, ты вернулся, мы так ждали тебя, дорогой мой папка… Да что же мы стоим здесь, пойдем, я сейчас позвоню маме…

Оля услыхала, как у него в груди что-то заклокотало. Держась рукой за ее плечо, он вошел в комнату.　

Для Оли, больше всего на свете любившей отца, это было самым тяжелым ударом. Еще в детстве, когда она была совсем маленькой, ей очень нравилось ходить с ним по городу, по широкой набережной Днепра. Наблюдая, как мальчишки с завистью смотрят на летную форму отца, она плотнее прижималась щекой к его руке, словно опасаясь, что кто-то может его отнять, увести с собой.　

На всю жизнь врезался ей в память день, когда она вместе с отцом поехала на аэродром. Был праздник. В голубом чистом небе кружились юркие самолеты. Они то стремительно взлетали вверх, то медленно падали, перевертываясь с крыла на крыло, оставляя за собой тонкие полоски дыма. Когда самолеты приземлились и подрулили к переполненным трибунам, Оля с недоумением увидела, что из них выпрыгнули не высокие широкоплечие мужчины, а худенькие шустрые девчата. Оля вопросительно посмотрела на отца, и он, догадавшись, что ее удивило, улыбнулся.　

— Будешь смелой, и ты, Оленька, сможешь стать летчицей…　

С тех пор эта мечта не покидала Олю. Она запоем читала книги о летчиках, все обложки ее тетрадей были разрисованы самолетами, за что не раз ей попадало от учителей. Дружить она стала только с мальчишками и не упускала случая показать свою смелость и неуступчивость.　

На этой почве у нее все чаще возникали ссоры с матерью, работавшей в то время редактором городской газеты. Любовь Михайловна в людях больше всего ценила не физическую силу, а ум. Высшей ее похвалой　было: «А у него есть на плечах голова». И в особо редких случаях она как бы с завистью говорила: «Вот это умище!»　

Подстриженная под мальчика, с хрипловатым мужским голосом, внешне она казалась несколько грубоватой. И только когда начинала говорить — увлеченно, страстно, — вся преображалась, как это обычно бывает с людьми восторженными и увлекающимися.　

Воспитание дочери было полной монополией Любови Михайловны. Выкраивая свободные часы, она водила ее в музеи и театры, читала книги, рассказывала о своей жизни. При каждом удобном случае старалась пробудить в ней умение радоваться рассветам, птичьим голосам, первому весеннему ручью, всему красивому.　

И старания ее не были напрасными. Ольга росла любознательной девочкой, привыкшей во всем подражать матери. Отца, часто бывавшего в командировках, она видела редко.　

И вот эта поездка на аэродром. Наблюдательная Любовь Михайловна сразу заметила перемену в дочери и, будучи женщиной умной и осмотрительной, попыталась незаметно отвлечь ее от неожиданного увлечения авиацией. Но изменить что-либо было поздно.　

Вопреки настойчивым возражениям матери, Ольга стала заниматься в аэроклубе, заметно охладев к музыке и театрам. Это очень огорчало Любовь Михайловну. Но она уступила просьбам мужа, который тогда находился в Испании и в изредка приходивших оттуда письмах упрашивал жену не отговаривать Олю стать летчицей.　

Любовь Михайловна смирилась. Она даже ездила на аэродром, когда у Оли начались тренировочные прыжки с парашютом. В десятом классе было уже окончательно решено, что Оля поступит учиться в гражданское авиационное училище.　

И вдруг в их дом пришла беда.　

В таких случаях в каждой семье по-своему меняются отношения. В одних все ранее терпимые шероховатости как бы набухают мелочностью взаимных притязаний, и тогда семья рушится. В других, наоборот, люди становятся еще более предупредительными, нежными, и тяжесть беды со временем сглаживается, делается не такой гнетущей.　

Любовь Михайловна сделала все возможное, чтобы ничто не напоминало мужу о несчастье. Она уговорила его начать писать воспоминания об Испании и сама по вечерам под диктовку вела записи, день за днем восстанавливая его жизнь. Ранее никогда не занимавшийся этим Петр Андреевич оказался на редкость наблюдательным человеком, цепко сохранившим в памяти множество деталей и подробностей.　

Особенно Любовь Михайловну удивляла острота его впечатлений от первых воздушных боев, когда память летчика, казалось бы, совершенно отключается, оставляя место разве что закрепившимся рефлексам и интуиции. И всякий раз, когда Петр Андреевич припоминал какую-нибудь подробность, известную только летчикам, побывавшим в боях, она радовалась как ребенок и уверяла, что книга получится интересная и поучительная. Вместе с ней загорался и радовался Петр Андреевич.　

Оля тоже полностью посвятила себя заботам об отце. Решив на год отложить поступление в авиационное училище, она устроила своего рода домашний аэроклуб, уговорив заниматься в нем своих друзей. Теперь три раза в неделю они аккуратно приходили к ней, как в школу, и Петр Андреевич знакомил их с основами аэродинамики, самолетовождения, рассказывал о боях в Испании. Его жизнь снова стала обретать смысл, он проникался сознанием нужности людям. И это больше всего радовало Любовь Михайловну и Олю.　

Но радость их была недолгой. Началась война.　

В первый же день Оля пошла в военкомат. Кроме занятий в аэроклубе, она последнее время посещала курсы медицинских сестер, и потому ее сразу зачислили в армейский госпиталь, находившийся недалеко от города. Провожая ее, отец сказал:　

— Вот пришел и твой черед, Оленька. Все мы теперь солдаты.　

Госпиталь, в который направили Олю, вскоре эвакуировали в тыл, в большое село на Полтавщине. Переезды с ранеными, непрерывные бомбежки и недосыпание до того утомили девушку, что она еле держалась на ногах. И все же Оля сутками напролет пропадала в палатах, лишь на несколько часов засыпая в дежурной комнате.　

На новом месте, в тихом украинском селе, затерявшемся среди садов и зеленых дубрав, устраивались надолго, по-хозяйски. Спешно строили новые бараки для раненых, заготавливали продукты. И вдруг в одну ночь все это оказалось ненужным.　

На рассвете Оля проснулась от частой пулеметной стрельбы и гула моторов. Выбежав из барака, она увидела, как по узкой деревенской улочке в панике бегут бойцы санитарной роты, беспорядочно отстреливаясь. Кто-то поблизости истошно закричал: «Не-е-м-ц-ы!»　

Оля, на ходу застегивая гимнастерку, впопыхах вбежала в палату и, взяв первого попавшегося раненого, потащила его к огородам. Слыша, как в селе все　оглушительнее нарастает стрельба, Оля ускорила шаги. Когда до пшеничного поля, на котором виднелись копны соломы, оставалось не более сотни метров, она упала и теперь тянула раненого волоком, метр за метром. Исцарапав в кровь о стерню руки и колени, Оля, наконец, подползла к ближайшей копне и, сделав в ней укрытие, затащила туда стонавшего солдата. Прикрыв его лицо пилоткой, чтобы в глаза не сыпалась мякина, она отдышалась и стала тихо упрашивать:　

— Ну, потерпи, родненький. Не надо стонать… Потерпи.　

Бой в селе стихал. Лишь изредка раздавались отдельные выстрелы. Оля с ужасом догадалась — немцы добивают оставшихся там раненых. У нее мелко задрожали руки, всю ее затрясло в ознобе. Уронив голову, она заплакала.　

Очнулась Оля от острого толчка в спину. Подняв голову, она увидела перед собой рыжую шевелюру немца, который, наставив на нее автомат, нагло хохотал.　

— Гут гешляфен? Карашо спали, мадам? У вас кароший парень… 　

Он сапогом оттолкнул ее в сторону и, все так же хохоча, короткой очередью прошил грудь раненого. Оля на миг увидела, как из-под левого кармана гимнастерки тоненьким фонтанчиком брызнула кровь и, растекаясь ручейком, полилась по соломе.　

Не помня себя от страха, Оля бросилась бежать к видневшемуся невдалеке стогу, ожидая каждую секунду, что за спиной раздастся автоматная очередь.　

Но очереди не последовало. Вместо этого она услышала за собой тяжелое прерывистое дыхание. Оглянувшись, она увидела догонявшего ее солдата и из последних сил рванулась вперед. Когда до стога оставалось с десяток метров, почувствовала, как что-то тяжелое и липкое навалилось на нее сзади. Упав, вцепилась ногтями в потное, конопатое лицо немца и увидела, как оно исказилось от боли. Немец вскочил, наотмашь ударил ее по лицу и, вытерев платком ссадины, вновь подошел к ней вплотную. Оля истошно закричала, и в это время с вершины стога метнулось что-то большое и темное. Немец ойкнул и осел на землю.　

Перед ней стоял лейтенант, держа в руке гранату, которой он только что оглушил немца. Осмотревшись по сторонам, он тихо сказал: «Пошли».　

Это был Голубев.　

Чайник вскипел. Оля начала разливать крутой кипяток в большие фарфоровые чашки, когда в окно постучали.　

— Марина, должно быть, — встрепенулась Оля и пошла открывать дверь.　

Марина вошла вся запорошенная снегом, съежившаяся от холода, и оттого казалась еще меньше в своей коротенькой, чуть ниже колен, шинели. Щурясь от света, она, вместо обычного приветствия: «А, Голубок прилетел», рассеянно кивнула Голубеву головой и, не говоря ни слова, ушла за занавеску.　

— Что-то у нее случилось, — шепнула Ольга, придвигая стул к Александру.　

Он озабоченно взглянул в сторону занавески и, осторожно отодвинув чашку с чаем, закурил.　

После памятного вечера на квартире у Гуркина в их отношениях с Мариной наступило заметное потепление. Александр понял, что ее высокомерие только кажущееся, своего рода защитная маска, за которой скрывается тонкая и чувствительная душа. Во всяком случае, так ему показалось тогда, в тот незабываемый предвоенный вечер.　

С тех пор они виделись редко. Марина все время находилась с госпиталем вдалеке от передовой, и Голубев лишь изредка узнавал что-нибудь о ней от Гуркина. Только после выхода из окружения они опять оказались вместе. Голубев помог Оле устроиться в тот же в госпиталь, где работала Марина.　

Ольга, потрясенная событиями последних месяцев, заметно повзрослела, на висках у нее появились серебристые прядки, под глазами залегли тоненькие лучики морщин. Она выглядела теперь намного старше своих девятнадцати лет. И только по-детски припухшие губы выдавали в ней вчерашнюю школьницу.　

К Голубеву Оля относилась поначалу настороженно. Он показался ей этаким ухарем, готовым бездумно рисковать собой и своими разведчиками, лишь бы прослыть смельчаком. Но вскоре она убедилась, что Голубев никогда не действует наобум, а за каждого своего разведчика готов пожертвовать жизнью.　

Во время окружения, когда их небольшая группа оказывалась в трудном положении, Голубев сам ходил в разведку, прихватив с собой двух-трех пограничников. Вот тогда Ольга впервые почувствовала, что она волнуется за судьбу этого человека. И не потому, что он спас ей жизнь. На фронте всегда кто-то кого-то спасает. Она ведь тоже рисковала собой ради спасения незнакомых людей. Так уж ведется на войне. В их отношениях с Голубевым появилось нечто такое, что нельзя было назвать просто расположением.　

Как-то Голубев долго не возвращался из разведки. Село, куда он пошел с бойцами, чтобы раздобыть продукты, находилось недалеко от рощи, в которой они остановились на привал. Было хорошо слышно, как там, заливаясь, лают собаки, задорно, совсем по-довоенному, кричат петухи. И вдруг предрассветную тишину разорвали частые выстрелы. Ольга вздрогнула, словно эти автоматные очереди были направлены в нее. Стрельба внезапно прекратилась. Уже не было слышно ни пенья петухов, ни лая собак. Все притаилось, замерло, и от этой тишины стало еще невыносимей.　

Прошло более получаса, а разведчики не возвращались. Оля вдруг представила, что Голубева взяли в плен и вот сейчас, когда все сидят здесь, его там пытают.　

Отыскав сержанта Шегурова, которого Голубев всегда оставлял за себя, она стала умолять его разрешить сходить с несколькими бойцами в село и узнать, что там случилось. Шегуров долго колебался, помня строгий наказ Голубева всячески беречь людей, но потом согласился.　

В сопровождении двух пограничников Ольга прошла огородами к селу и, заметив в одном из домов слабый свет, осторожно подобралась к нему. Притаилась в палисаднике. Когда до ее слуха донеслась русская речь, заглянула в окно. То, что она увидела, чуть не лишило ее чувств. На расстеленной шинели лежал Голубев.　

«Убит», — мелькнула мысль, и Ольга бросилась в комнату. Узнав ее, пограничники расступились, и она встретилась глазами с Голубевым.　

— Живой, — вырвалось у нее и, не стесняясь присутствующих, она упала около него на колени и прижалась губами к его лицу.　

— Ничего, — выдохнул Голубев, — немного царапнуло…　

Ольга внимательно осмотрела ногу и, убедившись, что ранение не опасное, быстро сделала перевязку. Вернувшись в лес, она помогла бойцам соорудить для Голубева легкие носилки из плащ-палатки и теперь ни на шаг не отходила от него. Во время дневок, которые делали обычно в оврагах или рощах, она каким-то чудом доставала для него в ближайших селах молоко, бинты, лекарства и была счастлива, что хоть чем-то может облегчить ему боль.　

С тех пор они были неразлучны. Правда, Голубев теперь с батальоном находился в лесу, а Оля — при госпитале в райцентре, но виделись они часто и уже не представляли себе жизни друг без друга.　

Вот и сейчас Оля, прильнув щекой к Голубеву, смущенно прошептала:　

— Вчера мне приснилось, будто ты совсем вернулся с войны. Мы вместе с мамой тебя встречали…　

Голубев взглянул на нее и бережно прикоснулся губами к тоненькой серебристой прядке, упавшей на висок.　

Марина молча вышла из-за перегородки, присела к столу, налила себе чаю. Она была бледная и расстроенная, под глазами залегли густые синие круги. Отхлебнув несколько глотков, она тихо сказала:　

— Сегодня я четыре часа оперировала раненого. А после операции узнала — он сбежал с передовой и попал под бомбежку, дезертир. Его, наверное, расстреляют…　

— Вам жалко его? — спросил Голубев.　

— Если бы видели, как трусливо смотрел он на меня перед операцией… — Марина брезгливо пожала плечами.　

Они долго сидели молча. Было слышно, как за окном выла вьюга.