Истребительный батальон, сформированный Бурцевым из кадровых пограничников, расположился в лесу, неподалеку от районного центра. Вырытые недавно землянки были уже по-домашнему обжиты. В них приятно пахло смолистым дымком от сосновых поленьев, пылавших в самодельных буржуйках. После долгих боев и отступлений этот устоявшийся быт казался сущим раем. Три раза в день дневальные приносили с полевой кухни котелки с дымящейся гречневой кашей, бидоны армейских шей, ноздреватые ломти хлеба. Хлеб выпекала жена лесника — богатырского телосложения женщина, которую пограничники прозвали «царь-бабой».　

Жизнь входила в свою колею. По утрам в прокуренных землянках слышались немудреные солдатские шутки, раскатистый смех и даже дзиньканье балалайки, каким-то чудом оказавшейся в прифронтовом лесу.　

Особенно уютно было в землянке командира первой роты старшего лейтенанта Гуркина, которая отличалась необычной чистотой. Связной командира роты Степан Чикунда, сын таежного проводника-охотника, обшил стены толстыми досками, настелил полы, сколотил стол, скамейки. Слева и справа от окна стояли две деревянные кровати с матрацами, набитыми душистым сеном. На стенах висели пучки засушенных трав и каких-то кореньев, о назначении которых знал только один Чикунда.　

Молчаливый и задумчивый, Чикунда ни минуты не сидел без дела. Вот и сейчас, пока старший лейтенант брился, он, присев у железной печурки, старательно стругал длинную дубовую ветку. При каждом движении его припухшие губы вытягивались в трубочку, будто собирался дунуть на огонь. Черные как смоль волосы, которые он, должно быть, не стриг с самой границы, густой челкой спадали на лоб.　

— Посох, что ли, мастеришь? — спросил Гуркин.　

— Нет, лук. Сыну лесника. Хорош парнишка. На брата моего похож. Охотник будет…　

— В лесу все вырастают охотниками.　

Гуркин только было собрался уложить в футляр бритвенный прибор, как дверь распахнулась и на пороге появился весь в снегу лейтенант Голубев. Лицо у него было в ссадинах и кровоподтеках, левая щека вздулась и почернела.　

— Что это с тобой? — поднимаясь, спросил Гуркин.　

— Пустяки. В темноте напоролись на проволочные заграждения.　

— А как с «языком»?　

— Приволокли. Унтер попался. Здоровенный, сволочь.　

Голубев, шатаясь от усталости, подошел к стоявшему в углу котелку с водой и, не переводя дыхания, с жадностью выпил его до дна.　

— Спать хочу, — выдохнул он, вытирая рукавом мокрый подбородок. — Двое суток не спал…　

— Обожди, сейчас Марину позовем, физиономию тебе надо подремонтировать.　

Гуркин кивнул Чикунде, и тот выбежал.　

Раздевшись, Голубев грузно опустился на кровать. Перед глазами поплыли огненные круги, глаза сомкнулись, голова сама упала на подушку.　

Когда Марина вбежала, Голубев уже спал.　

— Что-нибудь серьезное? — спросила она Гуркина.　

— На этот раз отделался царапинами. Ты займись им, а я побегу, мне в штаб надо…　

— Хорошо.　

Попросив Чикунду согреть воды, Марина сбросила шинель и, присев рядом со спящим Голубевым, принялась осторожно обтирать ссадины смоченным в спирте тампоном. Его лицо судорожно подергивалось, время от времени лейтенант что-то бормотал, но так и не проснулся.　

Всматриваясь в обветренное, возмужавшее лицо, Марина вспомнила, каким юным и восторженным прибыл Голубев к ним на заставу. Это было всего год назад. А казалось, прошла уже целая вечность.　

…На границу лейтенант Голубев приехал из Саратовского пограничного училища. Застава, на которую его назначили, стояла почти на самом берегу Сана, среди высоких разлапистых пихт, от которых по утрам вливался в окна густой запах смолы.　

Первая встреча с начальником заставы старшим лейтенантом Гуркиным его не обрадовала. Приземистый, сутуловатый, с покрасневшими от недосыпания глазами, он показался Голубеву мрачным и недружелюбным. Особенно запомнились его оттопыренные уши, словно вырезанные из жести, и короткая мясистая шея, в которую остро врезался целлулоидный подворотничок. Сидя за столом, Гуркин то и дело поправлял ладонью жидкие льняные волосы, которые тут же снова падали на крутой шишковатый лоб.　

Весь вечер он расспрашивал Голубева о том, где он служил, учился, а на следующий день вечером, вызвав к себе, сказал:　

— Вот что, Голубев… Понимаю, ты с дороги, устал. Но обстановка у нас тут сейчас сложная. Не мог бы ты сегодня сходить в наряд? Сержанта дам опытного. Заодно и с границей сразу познакомишься. А?　

Этот неожиданный переход на «ты» подкупил Голубева. Несмотря на усталость, он согласился. И потом никогда не жалел об этом. Первый выход на границу запомнился на всю жизнь.　

…В горах уже совсем стемнело. Сквозь густую пелену тумана почти ничего нельзя было разглядеть. Некоторое время Голубев и его напарник сержант Шегуров стояли у заставы с закрытыми глазами, чтобы после яркого света привыкнуть к темноте. И только после этого направились к ближайшей опушке. В лесу пахло сыростью. Трухлявые сучья и поваленные бурями стволы светились холодными фосфорическими огоньками, напоминавшими степных светлячков.　

Они шли медленно и осторожно, стараясь ступать　

на полную ступню и не попадать на валежник. Через каждые пятнадцать — двадцать шагов останавливались, прислушивались.　

Шегуров, шедший впереди, иногда нарочно пропускал между ног небольшой пень, чтобы проверить внимательность Голубева. Но тот уже знал об этом приеме «старичков» и поэтому осторожно перешагивал через «ловушки», чем доставлял сержанту немалое удовольствие.　

У расщепленной молнией пихты Шегуров неожиданно остановился и сделал знак. Голубев залег в нескольких метрах от него и стал напряженно всматриваться в темноту.　

Вокруг было тихо. Но вот до слуха Голубева донесся хруст обломившейся ветки. Шорох приближался. От напряжения резало глаза, по спине пробегали холодные мурашки.　

Сейчас!　

Лейтенант взял наизготовку карабин, но в это время кто-то стремглав бросился в сторону.　

— Кабарга, — прошептал на ухо Шегуров и отвел его руку, уже готовую нажать на спусковой крючок.　

Они снова двинулись в путь. Теперь за каждым деревом Голубеву мерещились притаившиеся тени, чьи-то устремленные на него глаза. Он чувствовал, как по вискам медленно скатывались капельки пота, ползли за воротник. Но было не до этого. Он должен был все время следить за сержантом, чтобы в темноте не отстать и не опозориться на всю заставу.　

Наконец они пришли к назначенному месту и залегли под деревом. Шегуров, внимательно осмотревшись вокруг, указал Голубеву на просеку, за которой он должен наблюдать.

Первые полчаса прошли незаметно. Но вскоре от непрерывного напряжения глаза начали смыкаться. Голубев оглянулся на сержанта и точно так же поджал под себя ноги, засунул руки в рукава. Холодный осенний ветер пробирался под плащ и ватник, заползал за воротник. Голубев попытался сделать несколько движений, но сержант слегка коснулся его локтем, давая понять, что надо прислушаться.　

«Опять?»　

Но никто не появился. Наверное, где-то рядом пролетела ночная птица.　

Туман постепенно рассеивался. На низком темно-синем небе появились первые звезды. Чтобы преодолеть дремоту, Голубев пытался их сосчитать. Но звезд высыпало все больше и больше, и наконец все небо покрылось огненными точками, которые мигали словно разгорающиеся цигарки. Может быть, это сходство и заставило его вспомнить о душистом сибирском самосаде, которым Шегуров угощал его перед нарядом. В пересохшем горле то и дело першило, ноздри, казалось, улавливали горьковатый запах дыма. Нет, теперь не отделаться от этой мысли.　

До чего же хотелось курить!　

Голубев старался отвлечься и принимался считать ближайшие сосны: десять, двадцать, тридцать, сорок…　

Но даже сосны напоминали ему огромные папиросы, которые так и хотелось зажать в зубах.　

Слева снова хрустнула ветка. Голубев опять насторожился. На мгновение он забыл о табаке и весь обратился в слух и зрение. Тянулись томительные минуты. Еще раз хрустнула ветка. Он толкнул плечом Шегурова, и тот ответил ему тем же.

В просвете просеки мелькнули две тени и тут же скрылись. Рука сама легла на приклад.　

Шаги приближались. Голубев старался не дышать, но от этого давило в груди, рябило в глазах. Вот тени снова появились на просеке и пошли прямо на них. Наконец-то! Ну, теперь они не уйдут! Лейтенант на всякий случай расстегнул гранатную сумку.　

— Пропуск? — строго спросил Шегуров.　

Идущий впереди спокойно произнес пароль и подошел к ним. Голубеву все еще не верилось, что это свои. Он продолжал пристально всматриваться в лица, не поднимаясь из-за дерева. Наконец узнал — Гуркин.　

Начальник заставы присел около Голубева.　

— Замерз? — спросил на ухо.　

— Нет, пока терпимо…　

— А курить хочется?　

Лейтенант промолчал.　

— Ничего, привыкнешь…　

Гуркин поднялся, похлопал дружески по плечу и ушел. 　

Некоторое время Голубев прислушивался к удаляющимся шагам, а потом опять принялся считать сосны.　

Мороз на рассвете становился все крепче. Ветви деревьев покрылись синеватым инеем. Осыпаясь, он колючими звездочками застывал на стволе карабина. Где-то в горах засветились первые костры пастухов.　

Пора! Шегуров толкнул его в спину, и они с трудом поднялись, растирая отекшие ноги. Обратный путь к заставе казался уже не таким долгим. Они шли быстро, хотя так же осторожно и бесшумно.　

Вот и застава. Доложив о возвращении из наряда, они первым делом направились в столовую и свернули　по здоровенной «козьей ножке». В репродукторе послышался сначала сухой треск, а затем голос диктора:　

— Говорит Москва! С добрым утром…　

— С добрым утром! — улыбаясь, ответил Голубев. Он почувствовал, как по всему телу медленно растекалась сладкая усталость. 　

…Служба на границе все больше втягивала Голубева в размеренный круговорот. Теперь ему часто казалось, что он уже давно живет на этом небольшом выступе, острым треугольником врезавшемся в сопредельные страны. Здесь сходились границы трех государств.　

На самому верху крутолобой горы, которую пограничники между собой называли Черной репой, стояли рядом три пограничных столба. Во время утренней проверки контрольной полосы Голубев часто приходил сюда и подолгу всматривался вдаль, пытаясь представить, каков он тот, иной мир, известный ему лишь по фильмам и книгам. Иногда он встречал пограничников с сопредельной стороны и с достоинством отвечал на их приветствия.　

Но пограничная служба, несмотря на всю романтическую необычность, так и не стала призванием Голубева. В душе по-прежнему оставался восторженным мечтателем. В свободное время часто уходил в горы, где на зеленых лугах паслись отары гуцульских овец. Часами просиживал у костров, слушая заунывные песни пастухов, протяжный зов трембит, возвещавших о восход солнца.　

Будучи заместителем начальника заставы, Голубев все же долгое время оставался на расстоянии от Гуркина. Начальник по-прежнему казался ему суховатым, необщительным. И только позже Голубев узнал его ближе.　

Однажды Гуркин попросил Голубева съездить на станцию за своей женой Мариной, которая работала врачом при комендатуре. Он сказал, что у них сегодня предвидится небольшой семейный праздник.　

Жену начальника заставы Голубев видел не раз. Миниатюрная, похожая на гречанку, с большими темными глазами, она казалась ему насмешливо-гордой и высокомерной. Поэтому просьбу Гуркина он принял неохотно и внутренне даже опасался этой встречи, боясь, что не сможет скрыть своей неприязни.　

Марину он увидел около поликлиники. Она нервно ходила взад-вперед, часто посматривая на часы. Заметив Голубева, подъехавшего на старинном фаэтоне, каким-то чудом оставшемся на бывшей помещичьей даче, она удивилась.　

— А что, Сергей занят?　

— Да. Вы давно ждете?　

Марина не ответила. Она молча села рядом и так, не проронив ни слова, ехала почти до самого дома.　

Когда они преодолевали последний крутой подъем и сквозь верхушки пихт густо прорезался вечерний закат, она неожиданно спросила:　

— А вы, говорят, пишете стихи?　

Голубев смущенно оглянулся и покраснел. Ему казалось, что на заставе никто об этом не знает. Сделав вид, что не расслышал вопроса, он промолчал.　

— Чудной вы, Голубев, — сказала Марина, когда они подъезжали к высокой зеленой вилле, у ворот которой их ожидал Гуркин.　

— Ну, наконец-то! — воскликнул тот. — А я уже думал, не случилось ли что.

Гуркин быстро подошел к фаэтону, осторожно, будто что-то хрупкое и драгоценное, взял под руки Марину и опустил ее на землю.　

— Пошли, — сказал он Голубеву, — боюсь, что все уже остыло.　

В просторном зале, освещенном свечами, был накрыт праздничный стол. Голубев удивился.　

— У вас день рождения? — спросил он.　

Гуркин многозначительно взглянул на жену.　

— Да, день рождения. Только не в прямом смысле. День рождения нашей семьи. Мы каждый род этот день отмечаем. Прошу к столу.　

Наполнив бокалы шампанским, хозяин дома встал и, пристально посмотрев на Голубева, словно решая про себя, говорить или не говорить, произнес:　

— У каждого из нас есть два самых близких человека — отец и мать. И третий — муж или жена. Чаще всего счастье или несчастье зависит от этого третьего. Я рад, что встретил самого дорогого человека, который принес мне счастье и на которого я могу положиться в самые трудные минуты жизни.　

На глаза Марины навернулись слезы. Ее лицо сразу стало нежным и добрым, освещенным той внутренней радостью, которая возникает лишь в минуты душевного подъема.　

— Ну, зачем ты так, Сергей, — сказала она дрогнувшим голосом. — Вечно ты…　

Марина не успела договорить. Гуркин обнял ее за плечи, и она, привстав на цыпочки, ласково прильнула головой к его груди.　

А потом они крутили пластинки, по очереди танцевали с Мариной, снова пили шампанское. Когда вечер подходил к концу, Марина вдруг остановила пластинку и, обращаясь к Голубеву, сказала:　

— Bы извините меня, Александр, я вовсе не хотела обидеть вас неуместным вопросом. Так получилось…　

Гуркин удивленно взглянул на Марину.　

— Да нет, что вы, — отозвался Голубев. Стихи я на самом деле пишу. И, по-моему, — никудышные.　

Сергей, поняв в чем дело, рассмеялся.　

— У нас, брат, ничего не скроешь…　

Голубев почувствовал себя неловко, будто его уличили в чем-то недостойном. И все же, не устояв перед просьбой Марины, стал читать стихи.　

Читал он взволнованно, задушевно, весь преобразившись. Это были светлые юношеские стихи о зоревой тишине, озябших на рассвете голосах птиц, первом бое перепелов над пробуждающейся степью, о солнце, которое, как художник, горячей кистью пишет в горах весну.　

— Какие же вы хоршие, — сказала Марина, обращаясь к мужу и Голубеву. — Вам бы не воевать учиться, а творить.　

Провожая Голубева до заставы, Сергей сказал:　

— А ты напрасно стесняешься своих стихов… — Он глубоко затянулся папиросой и, бросив ее, старательно растер каблуком.　

— Мой отец шахтёр. После гражданской пешком ходил к Мичурину за саженцами. Йз Донбасса. Представляешь? И принес на горбу целую вязанку. Потом вырастил в шахтерском поселке первый мичуринский сад. Завидую ему. Он что-то оставил после себя. У меня не получилось. Мечтал стать художником. Говорят, неплохо рисовал. Но стал военным. Кстати, ты заходи, покажу тебе мои картины. Правда, между делом приходится рисовать, служба, сам понимаешь…　

Посмотреть картины Голубеву не пришлось. Через два дня на рассвете в зеленой траве перед окнами заставы разорвался первый снаряд, высоко взметнув в небо черные языки пламени.　

Голубев еще спал, когда в землянку вбежал Гуркин и крикнул:　

— Ур-а-а! Наши Клин взяли… Бежит Гудериан от Москвы!　

— Тише ты, — встревожилась Марина, — разбудишь…　

— Сегодня никто не должен спать!　

Гуркин подошел и попытался разбудить Голубева. Но тот спал мертвецким сном.　

— Тогда вот что! — Гуркин достал из-под матраца флягу и, налив в кружки немного спирту, подал Марине и Чикунде:　

— За нашу победу!　

Кружки гулко звякнули. Снаружи донеслись возбужденные голоса бойцов, которые выбегали из землянок, узнав о радостной вести.　

День, прихода которого так долго ждали, настал.