Перед вечером повалил мокрый снег. Он падал густой белой завесой, тихо ложась на затвердевшую колею дороги, хлопьями оседал на ветвях деревьев, стоявших вдоль обочин, тонкой пеленой заволакивал опустевшие поля. Запоздалая зима, словно заботливая няня, старательно бинтовала землю, скрывая от людских глаз ее обнаженные раны. Теперь под снежным покровом не было видно ни сгоревших на корню хлебов, ни траншей, избороздивших поля, ни брошенного в спешке домашнего скарба, ставшего для беженцев ненужным и обременительным. Лишь кое-где чернели похожие на крупные оспины воронки от авиабомб, на дне которых холодно поблескивала еще не застывшая вода.　

Сидя в кабине старенькой «эмки», судорожно подпрыгивавшей на выбоинах, Бурцев пристально всматривался вперед сквозь треугольник, расчищенный «дворником» на ветровом стекле, будто впервые открывая для себя и эти снежные хлопья, что, влетая через открытое окно в кабину, таяли на его до синевы выбритых щеках, и эту царившую вокруг тишину, и непривычно пустынную прифронтовую дорогу, по которой лишь изредка проносились встречные автомашины. Вдыхая прохладный, пахнущий снегом воздух, он чувствовал, как его уже немолодое натруженное тело наливается той легкой бодростью, которую испытывает обычно человек после долгого сна. Эта внезапная встреча с зимой, с освежающей чистотой первого снега словно сняла с его плеч гнетущий груз воспоминаний.　

Достав папиросу, Бурцев осторожно чиркнул спичкой и, зажав в широких ладонях дрожащее пламя, глубоко затянулся. Мерцающий свет на мгновение скользнул по его крупному грубоватому лицу с заметно выступающими скулами и массивным округлым подбородком. Из-под сдвинутой назад ушанки выступали залысины, продолжавшие и без того широкий крутой лоб с глубокими извилистыми морщинами. Левую щеку почти до самого уха пересекал багровый шрам — след осколка. Этот шрам и насупленные густые брови придавали ему хмурый, даже несколько суровый вид.　

Взглянув на сидевшего рядом водителя — кряжистого широкоплечего парня в стеганом ватнике и ушанке, лихо заломленной на затылок, Бурцев вдруг вспомнил, как однажды вот так же ехал с ним вдоль Днепра, когда из-за облака вдруг вынырнул «мессершмитт» и стал гоняться за машиной, расставляя вокруг огненные сети трассирующих пуль. Шарапов и тогда был спокоен, как сейчас. Может быть, благодаря его выдержке они выиграли тот неравный поединок, чудом дотянув на захлебывающемся моторе до зарослей тальника.　

Это было совсем недавно, каких-нибудь два месяца назад. И вот уже курская земля. Опаленная, изрытая скопами и рвами. Просто не верилось, не хотелось верить, что с начала войны не прошло и полугода, а враг уже в центре России, за сотни верст от той пограничной заставы у Сана, где памятным июньским утром Бурцев водил своих бойцов в первую атаку. Было трудно представить, что все увиденное и пережитое за это время — ночные зарева пылающих городов и сел, черные смерчи у взорванных переправ, тысячи смертей и увечий, раздирающий душу вой сирен — могло вместиться в одно лето.　

Шарапов, словно угадав мысли подполковника, заметно окая по-волжски, сказал:　

— Наконец-то пожаловала, матушка… Теперь отлетались фрицы…　

Бурцев ничего не ответил. Навстречу, прижимаясь к обочине, чтобы дать место машинам, шла колонна пехотинцев в белых овчинных полушубках. На шапках-ушанках, на плечах, на туго набитых вещевых мешках лежал липкий снег, и это придавало им вид сказочных богатырей.　

Судя по ладно пригнанному обмундированию и по тому, как солдаты легко печатали шаг, можно было догадаться, что это новое, только что прибывшее пополнение, направляющееся в сторону фронта. И то ли потому, что Бурцев давно не видел бойцов с такой выправкой, то ли из каких-то других побуждений, он приказал водителю остановиться и, выйдя из машины, долго вглядывался в лица солдат, словно надеясь увидеть среди них кого-то знакомого. Проходивший мимо офицер отделился от колонны и, отдав честь, хотел было доложить, как это положено при встрече со старшим начальником, но Бурцев остановил его жестом и теплым, обмякшим голосом спросил:　

— Сибиряки?　

— Так точно, товарищ подполковник…　

— Хорошо… Продолжайте…

— Есть продолжать…　

Лейтенант лихо повернулся кругом и, прищелкнув каблуками, побежал к своей колонне. Бурцев достал из кармана платок, не спеша вытер мокрое от снега лицо и снова сел в кабину. Шарапов, взглянув сбоку, заметил, как у подполковника под туго застегнутым воротником гимнастерки быстро забегал вверх-вниз острый с выпирающим хрящом кадык. Он хорошо знал, что такое бывало с Бурцевым редко, лишь в самые напряженные минуты. А что сейчас взволновало подполковника, водитель так и не смог понять.　

…На западную границу подполковник Бурцев прибыл за год до начала войны. Городок, где находилось командование пограничного отряда (он был назначен начальником штаба), чем-то напоминал южное курортное местечко с аккуратно подстриженными газонами, залитыми солнцем аллеями, немудреными фонтанчиками, около которых с утра до вечера резвилась детвора. Даже воздух здесь был необыкновенно легким и прозрачным, особенно на рассвете, когда с окрестных склонов по улицам города, словно по рекам, текла пронизывающая до озноба лесная прохлада.　

Особенно радовались переезду на новое место жена Бурцева Анна Никитична и их шестнадцатилетняя дочь Аринка. Привыкшие к кочевой армейской жизни, они сразу занялись устройством жилья: разбили перед окнами отведенного им флигеля цветник, в коридорах и на веранде развесили клетки с певчими птицами, которых с детства любила Аринка. Теперь по вечерам у Бурцевых часто собирались сослуживцы. Они слушали　патефонные пластинки с модными в то время цыганскими романсами, а когда было настроение, Анна Никитична вместе с дочерью пела старинные песни. Самой любимой в семье была песня о Ермаке. Ее пели обычно все — хозяева и гости — задумчиво, протяжно. Потом долго сидели молча, словно вновь переживая гибель храброй дружины. Это напоминание о безрассудстве, беспечности вселяло в души предчувствие какой-то опасности. Но вслух об этом никто не говорил.　

На службе у Бурцева с первых дней наладились хорошие деловые отношения. К его счастью, начальник погранотряда полковник Дорохов — уроженец донской станицы — во время гражданской служил, как и Бурцев, в Первой конной, и у них нашлось много общих знакомых. По вечерам они нередко оставались вдвоем и вспоминали о боях, в которых обоим приходилось участвовать.　

— Откровенно говоря, — признался как-то Дорохов, по привычке потирая широкие ладони, — душа моя до сих пор там, в кавалерии. Но что поделаешь — служба, брат… — И перегнувшись через стол всем тучным корпусом, доверительно добавил: — Признаться, не представляю себе боя без кавалерии. Это же огненная лава, смерч! Русская армия исстари славилась своими пушкарями и драгунами…　

«Так то же исстари — хотел было возразить Бурцев, но, увидев разгоревшиеся глаза старого рубаки, промолчал. Он тоже по-прежнему был влюблен в кавалерию. С ней была связана его юность, первые бои. Но будучи человеком трезвого ума, он понимал, что теперь против танков и авиации мало одного энтузиазма и сабельного звона. Нужны такие же стальные кулаки. А их он пока не видел, во всяком случае в приграничной зоне. И это не раз заставляло его задумываться.　

Особенно удрученным Бурцев вернулся после инспекторской поездки по границе. За две недели он побывал почти на всех заставах, разбросанных на стокилометровом участке вдоль Сана, и нигде не обнаружил надежных оборонительных сооружений. В лучшем случае около застав были вырыты земляные блокгаузы с бревенчатым перекрытием и обычные траншеи.　

Начальник шестой заставы старший лейтенант Гуркин, в полосе которого проходили на запад магистральное шоссе и железная дорога, рассказывал:　

— Полгода назад к нам приезжала из округа группа саперных инженеров. Вместе мы выбрали точки для сооружения дотов, ходов сообщения, подземных линий связи. И вот с тех пор — ни слуху ни духу.　

— А вы напоминали?　

— Дважды.　

— И что же?　

Гуркин покраснел, на висках у него выступила испарина.　

— Сказали, что я паникер. Врага будем бить на его территории…　

— Это, конечно, так, — подтвердил Бурцев, — но предосторожность не мешает.　

— И я так думаю, — обрадовался начальник заставы. — Хотя бы разрешили, мы сами что-то строили бы.　

— Неплохая идея. Пришлите мне ваши предложения, — сказал, прощаясь, Бурцев. — И подумайте насчет помощи местного населения…　

Прямо с заставы Бурцев поехал в штаб армейского корпуса, находившийся в сорока километрах от границы. По пути, проезжая извилистыми лесными дорогами, он видел несколько палаточных военных городков. Рядом с ними на аккуратно расчищенных площадках стояли рядами, поблескивая свежей краской, артиллерийские орудия, бронетранспортеры, грузовые автомашины. Под фанерными грибками застыли часовые.　

«Может быть, напрасны мои опасения? — подумал Бурцев. — С такой армией, как наша, стоит ли думать об укреплениях? Кто посмеет сунуться…»　

И тут же какой-то внутренний голос, идущий, должно быть, от его мужицкой предусмотрительности, возразил: «Береженого бог бережет. Франция тоже была не слабенькой. А лопнула, как орех…»　

Командира корпуса генерал-майора Алексеева Бурцев нашел на полигоне. Вместе с группой командиров он стоял на командном пункте и наблюдал в бинокль за учебными стрельбами. При каждом удачном попадании генерал восторженно взмахивал руками и, сняв фуражку с алым околышем, старательно вытирал платком до черноты загоревшую бритую голову.　

Бурцев, дождавшись паузы, представился.　

— Что-то срочное? — строго спросил генерал.　

— Да.　

Они спустились вниз в небольшую комнату, увешанную образцами мишеней, и Алексеев, положив на стол фуражку, официально сказал:　

— Слушаю.　

Бурцев рассчитывал на более доброжелательную встречу. Достав портсигар, он не спеша закурил, как бы подчеркивая, что приехал не на доклад, а как сосед к соседу, и что разница в званиях и занимаемых должностях не может быть помехой в деловом разговоре. По-видимому, генерал, впервые взглянув на Бурцева живыми проницательными глазами, тоже понял некоторую неуместность своего столь официального тона и, как бы извиняясь, проронил:　

— Запарился я с этими стрельбами. В день по два полка пропускаем. Так что случилось?　

— Случиться пока ничего не случилось, — неторопливо начал Бурцев. — Но может… Только прошу заранее об одном. Приехал я к вам не по поручению командования, а, так сказать, по своей инициативе. Человек я здесь новый, возможно, потому мне многое кажется непонятным и даже странным. Прежде всего я хотел бы знать ваше мнение — может ли человек в окружении бандитов жить в доме с открытыми окнами и воротами?　

— Это вы насчет границы?　

— Да. Понимаю, этот вопрос вас может удивить, граница, мол, это наша забота. Все это так. Но ведь граница у нас одна, общая. И потому…　

— Простите, как ваше имя отчество? — неожиданно спросил генерал.　

— Иван Максимович…　

— Так вот, дорогой Иван Максимович, неделю назад такой вопрос я задал нашему командующему армией. И знаете, что он ответил?　

— Что?　

— Он сказал, что у каждого из нас есть свои обязанности и мы должны прежде всего заботиться о том, как их лучше выполнять.　

— Но ведь у нас есть еще и головы на плечах.　

— Полностью с вами согласен.　

Генерал встал, несколько раз прошелся из угла в угол и, остановившись против Бурцева, сказал:　

— Если вы решите что-то строить на границе своими силами, охотно выделю вам наших саперов. Они все　равно строят учебные дзоты. Только не на границе, а вон там, в лесу.　

— Благодарю, — поднимаясь, сказал Бурцев. — Рад, что мы познакомились.　

…Строительство оборонительных укреплений на границе, несмотря на все старания Бурцева, началось лишь весной. Сооружение долговременных точек было поручено саперным подразделениям, а все остальные работы велись силами пограничного отряда и пехотных частей, дислоцировавшихся в приграничной зоне. Но дело осложнялось тем, что все сооружения возводились скрытно, преимущественно в ночное время, и потому всякий раз возникали трудности, которые надо было разрешать немедленно.　

Теперь Бурцев, осунувшийся и почерневший от бессонницы, почти все время проводил на заставах. Вместе с военными инженерами выбирал точки, где в первую очередь следовало сооружать укрепления, договаривался с местными властями о людях для рубки леса, следил за соблюдением конспирации, ибо стало известно, что немцы усилили наблюдение за нашей стороной.　

Однажды, вернувшись поздно вечером домой, Бурцев заметил, что Анна Никитична и дочь чем-то расстроены.　

— Случилось что-нибудь? — спросил он.　

— У нас ничего. В городе неспокойно…　

— То есть?　

— В магазинах очереди за солью и спичками. Продукты скупают мешками. Все говорят о войне…　

— Базарные слухи, — насупился Бурцев. — Кто-то нарочно сеет панику.　

— Ох, Ваня, народ, он все знает. Вон соседка моя рассказывала, брат к ней приехал из села. Так крестьяне там тайком добро зарывают в землю, продукты припрятывают. Неспроста все это.　

Бурцев молчал. Нагнувшись над тарелкой, он с аппетитом хлебал щи, держа в руке большой ломоть черного хлеба, густо посыпанный солью. Эта привычка сохранилась у него от отца, который, вернувшись с поля, вот так же ужинал, посадив около себя всех пятерых сыновей. А мать Агриппина Семеновна — высокая дородная женщина, рано поседевшая от забот, обычно стояла в сторонке возле печи и, скрестив на груди руки, умиленно посматривала на свое семейство.　

— Писем из дому нет? — спросил Бурцев.　

— Пока нет. Да ведь недели еще не прошло, как мы ответили.　

Иван Максимович вышел на веранду и, закурив, стал медленно прохаживаться из угла в угол. По тому, как он часто затягивался папиросой, и по сошедшимся над переносицей бровям было видно, что он тоже чем-то озабочен. Минувшей ночью на одной из застав был задержан перебежчик. На допросе он заявил, что по ту сторону все окрестные леса и лощины забиты танками и мотопехотой, в спешном порядке восстанавливают мосты на дорогах, ведущих к границе, подвозят боеприпасы, продовольствие. Конечно, это мог быть и провокатор. Но Бурцев сам, бывая на заставах, не раз слышал по ночам отдаленный гул моторов, похожий на назойливое жужжание шмелей, — протяжное и монотонное, от которого становилось не по себе. Как человек военный, он хорошо понимал, что без надобности не восстанавливают в срочном порядке мосты и тем более не сосредоточивают войска у самой границы. С другой стороны, он, как и многие в то время, еще верил, что　немцы не рискнут начать новую войну, не развязав себе полностью руки с Англией. Что война с Германией неизбежна, в этом он не сомневался. Но где-то еще теплилась надежда, что это случится не так скоро и потому будет время сделать все необходимое для предотвращения внезапного вторжения. Так рассуждал Бурцев еще несколько дней назад. Но после допроса перебежчика он интуитивно почувствовал, что тучи уже сгустились. Эта мысль теперь преследовала его на каждом шагу.　

После возвращения с границы Бурцев сразу же заехал в штаб отряда и, доложив Дорохову о подробностях допроса задержанного, спросил:　

— Не думаете ли вы, что нам надо за счет тыловых служб усилить маневренные группы комендатур?　

Дорохов вопросительно посмотрел на Бурцева.　

— Считаешь, пора уже?　

— Да, Петр Сергеевич, боюсь, гроза вот-вот разразится.　

Они долго сидели молча, прислушиваясь, как по окнам густо барабанит крупный июньский дождь и откуда-то издалека доносятся раскаты грома, похожие на артиллерийскую канонаду.　

— Не думал, что придется еще раз встретиться с ними, — сказал Дорохов. — Годков многовато. Ну, да ничего… Поднатужимся…　

Он встал, подошел к висевшей на стене изогнутой казацкой сабле и, вынув ее из ножен, внимательно осмотрел.　

— Не ржавеет. Подарок самого Буденного.　

И, словно о чем-то вспомнив, сказал:　

— Да, насчет усиления маневренных групп подготовь мне завтра приказ:　

…После ужина, пока Анна Никитична и Аринка　занимались своими делами на кухне, Бурцев прошел в кабинет, достал из ящика письменного стола фотографию, где они были сняты всей семьей на берегу озера. Завернув ее в пергамент и положив в нагрудный карман, он боязливо оглянулся на дверь, опасаясь, чтобы жена или дочь не заметили. В тот миг он даже себе не мог признаться, что готовится к чему-то неотвратимому, что помимо его воли заставляло мысленно прощаться с только что обжитым домом, с самыми дорогими людьми, ради которых он готов был пойти на любые муки. Единственно, чего бы он хотел, чтобы жена и Аринка уехали отсюда куда-то подальше, чтобы не коснулась их эта жестокая неотвратимость. Но сказать им об этом так и не решился. Ведь другие семьи остаются здесь. Он просто не имел права воспользоваться тем, что знал о сложившейся обстановке больше, чем остальные. Такого он никогда бы себе не простил.　

Сказав, что должен вновь немедленно выехать на границу, Бурцев, как обычно, попрощался с женой и дочерью и пообещал вернуться на следующий день к обеду.　

Но вернуться не пришлось. На рассвете началась война.　

…Откинувшись на спинку сидения, Бурцев сидел с закрытыми глазами, прислушиваясь к ровному гулу мотора. Шарапов старался вести машину как можно осторожней, чтобы не разбудить задремавшего подполковника, совершенно не подозревая, что тот не спит.　

Перед Бурцевым вновь и вновь всплывали последние предвоенные дни, не по-детски серьезное лицо Аринки, понимающие глаза жены, их последние слова. Где они? Что с ними? Удалось ли им выехать в первые дни войны? А может быть… Нет, Бурцев никак не мог представить их погибшими и потому снова и снова воскрешал в памяти такими, какими запомнил в последний вечер. Мысленно говорил с ними, слышал их заразительный смех. Они были как две капли воды похожи друг на друга.　

Почувствовав, что машина остановилась, Бурцев поднял голову и вопросительно взглянул на водителя.　

— Развилка, — как бы извиняясь, сказал Шарапов. — И указателей нет.　

Бурцев посмотрел на карту и, сориентировавшись, махнул рукой направо. Теперь дорога шла через поредевший лес. На прогалинах между деревьями кое-где виднелись одинокие фигуры часовых. В лесу, должно быть, стояло какое-то резервное подразделение. И этот внушительный вид часовых, и то, что в лесах, несмотря на напряженность обстановки, стоят резервы, еще больше наполнило Бурцева уверенностью. Чувствовалось по всему, что фронт готовился к решающим ударам.　

…Штаб корпуса Бурцев отыскал на окраине небольшого городка, расположенного на берегу реки. Как и две недели назад, штаб размещался в двухэтажном здании бывшего детского дома, эвакуированного в тыл. Только теперь не видно было наспех протянутых проводов, кое-как замаскированных под деревьями штабных автомашин. Во всем чувствовался уже сложившийся армейский порядок.　

У шлагбаума машину Бурцева остановил часовой в дубленом овчинном тулупе и, проверив документы, привычно вытянулся.　

Доложив дежурному о своем прибытии, Бурцев присел около раскрасневшейся «буржуйки», отогревая озябшие руки. Как и в дороге, ему не терпелось поскорее узнать о причине спешного вызова в штаб корпуса. Может быть, наконец, его предложение одобрено?　

Идея создания маневренного истребительного отряда возникла у Бурцева осенью, когда он после гибели на Днепре полковника Дорохова выводил остатки своего пограничного полка из так называемого юго-западного котла, в котором на огромной территории от Киева до Полтавы оказались в окружении многие наши части и соединения. Вначале, как и другие командиры стихийно сложившихся групп, Бурцев стремился любым путем быстрее вырваться из тисков. Чтобы избежать встреч с десантными отрядами и арьергардами противника, он вел свою группу преимущественно по ночам, обходя стороной населенные пункты и опушки лесов, откуда то и дело взлетали осветительные ракеты, доносились пулеметные и автоматные очереди.　

Не располагающий достоверной информацией о сложившейся обстановке, Бурцев все же догадывался, что немцам, прорвавшим оборону на Днепре, удалось зажать танковыми клещами чуть ли не весь юго-западный фронт и, чтобы создать видимость сплошного наступления, они все время забрасывают в котел мелкие десанты, захватывают узловые дороги и мосты, сея среди окруженных панику.　

Эти предположения Бурцева вскоре подтвердились. Разведчикам удалось захватить немецкого офицера. Пленный отказался давать какие-либо сведения, фанатично утверждая, что Москва и Ленинград пали и что фюрер уже назначил дату парада на Красной площади. Но обнаруженная при нем карта оказалась настоящим кладом. На ней красными треугольниками были обозначены населенные пункты с указанием частей и подразделений, дислоцировавшихся там. Вот тогда у Бурцева и созрело решение не просто выводить свою группу из окружения, а внезапными ударами уничтожать гарнизоны противника. С ним согласились майор Тарутин, исполнявший вместо него обязанности начальника штаба, и батальонный комиссар Травушкин, отступавший вместе с Бурцевым от самой границы.　

Первый ночной бой за деревню, раскинувшуюся на берегу Псёла, прошел удачно. Сформированные Бурцевым ударные группы внезапно ворвались в село с трех сторон и полностью уничтожили вражеский гарнизон. Освободили около трехсот наших военнопленных, которых держали в огромной яме около кирпичного завода. Вооружившись трофейным оружием, они примкнули к отряду.　

Теперь ночные налеты совершали чуть ли ни каждую ночь. К организованному, не потерявшему боеспособности пограничному отряду примыкало все больше разрозненных групп и бойцов, скрывавшихся в окрестных лесах и оврагах. Продвижение вперед, к линии фронта, которая, как предполагал Бурцев, находилась где-то в районе Белгорода, несколько замедлилось. Но зато противник ежедневно нес чувствительные потери и вынужден был в спешном порядке снимать мелкие гарнизоны, сосредоточивая их в крупных опорных пунктах.　

Из окружения группа Бурцева вышла в конце сентября. Отыскав около Корочи штаб корпуса, Бурцев явился на доклад. Генерал Алексеев встретил его по-дружески. Выйдя из-за стола, обнял и, усадив за круглый столик, придвинул стакан чая.　

— Вот, видишь, опять мы с тобой встретились. Очень рад. А за то, что сохранил отряд, большое спасибо. Мне рассказывали о твоих делах…　

Вынув из планшета списки выведенных из окружения бойцов и командиров, Бурцев положил их на стол. Длинные прокуренные пальцы Алексеева жадно притронулись к пухлой стопке потрепанных листов. Увидев в конце порядковый номер, переваливший за тысячу, он встал.　

— Молодец. Нам сейчас каждый боец дорог. Пограничников оставишь себе, остальных — на сборный. Что касается твоего предложения об истребительном батальоне, подумаем.　

С тех пор они больше не встречались. А сегодня вечером Бурцева вдруг срочно вызвали в корпус. 　

— Вот и пришел твой день, — поднимаясь навстречу Бурцеву, сказал Алексеев. — Предложение о заброске в тыл противника истребительного батальона одобрено Военным Советом.　

— Наконец-то, — обрадовался Бурцев.　

— Теперь надо решить вопрос о командире. Кого бы ты порекомендовал?　

— Если можно, — сказал, волнуясь, Бурцев, — прошу поручить мне.　

Алексеев пристально взглянул ему в глаза.　

— Откровенно говоря, другого не ожидал. Задание трудное. От твоего успеха будет зависеть успех всей операции. Но об этом ты подробно узнаешь в штабе. А пока готовься. Времени у тебя в обрез.　

Из кабинета генерала Бурцев вышел радостный и окрыленный. На ходу одевая шинель, в дверях приемной он лицом к лицу столкнулся с высоким сухопарым полковником.　

— Пральщиков? — радостно воскликнул он. — Вот　

уж не думал тебя встретить здесь. Ты ведь, если не ошибаюсь, служил где-то в Сибири?　

— Служил, — так же обрадованно ответил полковник, — а вот теперь меня с дивизией перебросили сюда. Очень рад, что, встретились. Сколько лет…　

Бурцев, вспомнив, как ему навстречу шли колонны солдат в белых овчинных полушубках, спросил:　

— Уж не твоих ли орлов я встретил в пути?　

— Наверное моих.　

— Отличная дивизия. Сейчас на фронте таких поискать.　

— Выходит, будем воевать вместе? Ты все в пограничных?　

— Да.　

— Обожди меня, я сейчас доложусь генералу, а потом заедем ко мне.　

Высокий, в хорошо облегавшей его сильные плечи шинели, Пральщиков выглядел гораздо моложе Бурцева, хотя были они одногодками. Кивнув головой, он легко зашагал по мягкой ковровой дорожке к кабинету, лихо позвякивая кавалерийскими шпорами.　

…Впервые с Пральщиковым Бурцев познакомился в Москве. Это было вскоре после гражданской войны, когда Красная Армия спешно готовила свой командный состав. Тогда они и встретились в только что открывшейся школе краскомов. Бурцев приехал с юга, из кавалерийского полка, участвовавшего в штурме Сиваша. Молодой командир эскадрона, он отличился во время последнего боя, и командир полка, бывший питерский токарь Свиридов, вручая ему орден Боевого Красного Знамени, сказал:

— Храбрости тебе не занимать. А вот знаний маловато. Поедешь в Москву учиться.　

Он перед строем снял с себя саблю и передал Бурцеву.　

Это было настолько неожиданно, что Бурцев почувствовал, как в горле застрял колючий ком. Свиридову он и без того был многим обязан. Еще в германскую, когда их драгунский полк лежал в Пинских болотах, Свиридов вынес его раненого с поля боя. Потом они вместе участвовали в штурме Зимнего, обороняли Питер, а затем оказались на Волге, под Царицыном.　

Свиридов был намного старше Бурцева. Но, несмотря на разницу в годах, он привык и полюбил этого добродушного парня. Ему нравилось в нем все — детская любознательность, смекалка, смелость. Это он рекомендовал Бурцева в партию, назначил командиром эскадрона.　

Приехав в Москву, Бурцев растерялся. Без Свиридова ему было трудно. Как сын старается быть похожим на отца, так и он привык во всем подражать своему командиру. Даже перенял развалистую, неторопливую походку Свиридова, привычку смотреть в глаза собеседнику, говорить медленно и внятно.　

И вдруг он оказался один. Бурцев почувствовал, как многого ему не хватает — и знаний, и житейского опыта, и умения налаживать отношения с незнакомыми людьми. По-видимому, сказывалась его скованность, та крестьянская стеснительность, которая часто даже смелых и решительных в бою людей делает робкими в обыденной жизни.　

Первые дни Бурцев ходил насупившись, все подумывал, как бы вернуться в свой полк. Свиридову он часто писал длинные письма, заканчивая их неизменной просьбой отозвать его обратно в часть. Трудно сказать, чем бы все кончилось, если бы однажды Бурцев не увидел в комнате, где он жил, молодого высокого курсанта, который прибыл с юга, из кавалерийской дивизии. Их койки оказались рядом. Бурцев сразу потянулся к этому разговорчивому, щегольски подтянутому комэску, державшемуся легко и непринужденно.　

Веселый и общительный, с залихватским курчавым чубом, который выбивался из-под фуражки, Пральщиков во всем был противоположностью Бурцева. И, может быть, именно это помогло им сблизиться с первых дней, а потом стать друзьями.　

Позже Бурцев узнал, что Пральщиков родом из Самары. Перед войной учился в гимназии. А когда началась гражданская — добровольцем ушел на фронт.　

— Я давно мечтал стать кавалеристом, — рассказывал Пральщиков своему новому товарищу. — Как только в город пришли красные, упросил взять меня в часть. Так и стал конником.　

Их дружба крепла день ото дня. Бурцев, по натуре человек усидчивый и старательный, частенько делал за Пральщикова чертежи и контрольные работы, а тот помогал ему одолевать грамматику и геометрию, ходил с ним по музеям, с увлечением рассказывал о великих полководцах.　

На последнем курсе Пральщиков неожиданно женился и из общежития переехал на дачу в Подмосковье. С Бурцевым теперь они виделись реже, только на занятиях. В их отношениях уже не было той прежней привязанности. Пральщиков заметно изменился.　

— Жизнь, она, брат, скоротечна, — покровительственно говорил Пральщиков, — не успеешь оглянуться, как пролетит мимо.　

Бурцев в таких случаях обычно отмалчивался. Для себя он давно решил, что снова вернется в свой полк. Он даже не мог себе представить, что сможет служить в какой-то другой части.　

Вскоре ему повезло. Полк Свиридова был переформирован в кавалерийский пограничный отряд, и Бурцева отозвали к месту новой службы. С Пральщиковым они простились наскоро, пообещав не забывать старой дружбы.　

И вот теперь, много лет спустя, судьба снова их свела.　

Поговорить на этот раз не удалось. Прождав Пральщикова минут тридцать, Бурцев попросил дежурного передать полковнику извинения, и заторопился часть. Впереди было много неотложных дел.