Глава 22

Лиза пришла в отведенное для посещений время, как и обещала накануне. Я начала с того, что рассказала ей о своем срыве в кабинете доктора Ларсона.

– Не сомневаюсь, что это было ужасно, но я согласна с доктором Ларсоном. Он абсолютно прав – у тебя есть способность к диссоциации, и нужно вернуться в тот момент, когда она возникла. Это единственный способ, иначе ты никогда не излечишься. Как бы больно это ни было, ты должна начать говорить о своем детстве и проработать этот опыт.

Я никогда не говорила о дорогих друзьях матери. Никогда. Даже с Эмили. Не то чтобы мы когда-то договорились молчать об этом, но этого и не требовалось. То, что с нами творили, было невыразимо чудовищно.

– Это слишком отвратительно. – Мой голос снова звучал странно, как в кабинете доктора Ларсона.

Она взяла мою ладонь в свои и слегка сжала.

– Почему бы тебе не попробовать рассказать мне?

– Нас не только мать мучила. Она начала выпускать нас из комнаты только для того, чтобы другие люди могли с нами делать всякое.

– Ты имеешь в виду дорогих друзей?

– Господи, так ты знаешь? Откуда?

– Эмили рассказала.

Когда Эмили это сделала? Мне она ничего не говорила. Почему она скрыла это от меня?

– Фигасе. – Других слов у меня не нашлось.

– Мы с самого начала знали, что вы подвергались насилию, – это было указано в медицинском освидетельствовании. Но мы не знали, кто это с вами делал. Боб и Далила считали, что ваша мать, но я подозревала, что участвовали и другие. Они считали, что не имеет значения, кто это был, и я уважала их мнение. Никогда не настаивала.

– И когда Эмили рассказала тебе?

– Помнишь, когда вы пришли ко мне вдвоем после того, как выяснилось, что Эмили себя режет?

Я кивнула.

– Мы на этом с Эмили не закончили. Она стала ходить ко мне, когда вы перешли в девятый класс, и ходила еще несколько лет. Это продолжалось до самой ее смерти. – Глаза Лизы наполнились слезами.

Я чувствовала, что меня предали – а как иначе? Почему Эмили не говорила мне, что ходит к Лизе? Почему держала это в секрете? Меня охватил гнев.

– Ты, кажется, расстроена, – заметила Лиза.

– Да, расстроена.

Мне не хотелось злиться, но я не могла ничего с собой поделать. Эмили выдала нашу единственную общую тайну, а я никогда ее не выдавала.

– Она стыдилась того, что снова ходит на терапию, считала, что это признак слабости, – поэтому ничего тебе и не говорила. – Голос Лизы прерывался от волнения. – Элизабет, ты понимаешь, как трудно ей приходилось, в то время как у тебя все было хорошо? Она постоянно говорила об этом на сессиях. Ей хотелось быть сильной, как ты. Она ненавидела себя и свои поступки. Стыдилась, что режет себя, и ужасалась своему поведению с мальчиками.

Эмили всю жизнь нарывалась на неприятности из-за отношений с противоположным полом. В начальной школе ее поймали за игрой в доктора с мальчиками из нашего класса, а став чуть старше, она перешла к более серьезным играм. В тринадцать она отдала свою девственность семнадцатилетнему парню, с которым познакомилась в интернете, – он угостил ее фастфудом, отвел в свою машину, и больше они никогда не встречались. Другие девочки в школе ненавидели Эмили за то, что она спала с их парнями. Боб и Далила не раз ловили ее на том, что она постила свои фото без одежды в интернете и в чатах с взрослыми мужчинами, после чего отбирали у нее телефон и запрещали приближаться к компьютеру.

Эмили не скрывала от меня никаких подробностей своих похождений – наоборот, гордилась и постоянно похвалялась ими, клялась, что это ей нравится и чем рисковее, тем больше возбуждает. Я ей верила. Мало того, считала, что проблемы не у нее, а у меня, потому что я не хотела, чтобы кто-нибудь ко мне прикасался.

Но потом все внезапно прекратилось. Эмили прекратила встречаться с парнями и говорить о них. Я несколько раз спрашивала ее почему, но она отшучивалась – говорила, что думает о чем-нибудь поинтереснее. Я приняла это за побочный эффект депрессии – Эмили перестала заниматься тем, от чего получала удовольствие, как до того бросила рисование.

– Я помню, когда это закончилось – летом после девятого класса. Эмили была помешана на парнях, и вдруг внезапно потеряла всякий интерес.

– Эмили никогда не была помешана на парнях, хотя со стороны и казалось, что это так. Она не понимала, что это реакция на насилие в детстве. Помимо прочего, я объяснила ей, как такая детская травма влияет на сексуальность. Девочки впоследствии обычно либо становятся крайне неразборчивыми в связях или, наоборот, избегают любых проявлений сексуальности и не испытывают ни малейшего интереса к половой жизни. Я довольно долго разъясняла все это Эмили: в ее поведении нет ничего необычного, учитывая, через что она прошла, – это ее утешало.

Я невольно подумала, что сама нахожусь на другом полюсе, о котором упомянула Лиза, и сглотнула поднявшийся в горле комок.

– Мы с ней несколько месяцев проводили так называемую когнитивно-поведенческую терапию, ориентированную на травму. Этот метод разработан специально для переживших сексуальное насилие и травму. Эмили он помог, и ей удалось прекратить свое саморазрушающее поведение с мужчинами. – В глазах Лизы снова блеснули слезы. – Но, хотя нам удалось скорректировать ее отношение к мужчинам, ее склонность к самоповреждению мне купировать не удалось. Мы перепробовали все, но безрезультатно. Что бы я ни делала, она все равно продолжала себя резать. Никогда еще не чувствовала себя настолько беспомощной.

Слезы покатились у нее по щекам. Мне знакомо это чувство беспомощности, а она, наверное, единственная, кто понимал, что переживала я. На сей раз я взяла ее руку в свои. Мы немного посидели молча, но, в отличие от молчания с доктором Ларсоном, с ней молчать было хорошо.

– Эмили страдала, но это не значит, что и ты должна страдать. Я всегда подчеркивала, что важно относиться к вам двоим как индивидуумам, двум отдельным личностям.

За все эти годы Лиза повторила это Рутам, наверное, тысячи раз и столько же раз мне во время индивидуальных сессий.

– Что бы ты ни чувствовала, вы двое – не один человек. Помнишь, ты приходила ко мне за неделю до того, как попыталась покончить с собой, и сказала, что любишь Томаса? Мне стало ясно, что тебе нужно разрешение любить кого-то помимо Эмили. Далила раньше постоянно звонила мне и рассказывала, что ты веришь, будто Эмили еще жива, и ведешь себя соответственно, но последние несколько месяцев замолчала. Я решила, что ты наконец смирилась со смертью Эмили и уже не воображаешь, что та жива. Когда ты пришла, мне показалось, что у тебя все нормально. Лучше, чем когда-либо: ты влюбилась, и тебе понадобилось разрешение отпустить Эмили. – Она замолкла, всматриваясь мне в глаза. – Я даю тебе это разрешение еще раз. Это нормально – освободиться от ее власти над твоей жизнью и начать новую без нее.

Легко сказать – освободиться. У меня осталась еще целая куча вопросов.

– Я вот чего не понимаю – почему это произошло? В конечном счете я пыталась себя убить без всякой причины. Если я сама все выдумала про Эмили, разве нельзя было просто переписать сценарий? Или перестать притворяться, что она жива? Зачем потребовалось умереть?

Я жила за себя и за Эмили – это было на удивление логичным, тем более что другие двойняшки, о которых я читала, делали то же самое. Возможно, не доводили до такого экстрима, как я, но все они пытались сохранить свою половинку и не хотели признавать утрату. Мне тоже не хотелось принимать смерть сестры, вот я и сделала вид, что этого не произошло, а потом создала воображаемую Эмили и притворялась ею по мере необходимости. Эта часть истории меня уже не смущала, какой бы безумной она ни казалась. Но попытка суицида оставалась важнейшим фрагментом пазла, который никуда не укладывался.

– Я думаю, тогда ты наконец созрела, чтобы расстаться с Эмили, – проговорила Лиза.

Но она оставила без ответа самый главный вопрос.

– Но почему я пыталась убить себя?

По ее лицу я увидела, что она не задумывалась об этой части сценария. Объяснение, что я выдумала воображаемую Эмили, лишь бы не расставаться с ней, выглядело понятным. Необходимость избавиться от иллюзии ее существования, возникшая, когда я влюбилась в Томаса, тоже прекрасно укладывалась в эту схему. Все выглядело логичным вплоть до момента самоубийства. Почему эту нестыковку заметила только я одна?

Перед тем как пришла Лиза, я уже задавала этот вопрос на встрече с командой утром, но никто не смог на него ответить. Они только молча пялились на меня, наконец кто-то все же подал голос.

– Это очень хороший вопрос. Надеемся, вы сами ответите на него, когда вам станет лучше, – предположила одна из женщин-психологов. Все остальные в своей обычной манере закивали головами в знак согласия.

Ответ Лизы мало чем отличался.

– Думаю, только ты сама знаешь, почему так поступила. Пройдет время, прежде чем ты сможешь вспомнить причину, но, к сожалению, есть вероятность, что не вспомнишь никогда. Никогда не узнаешь, что случилось и почему. Память о травматических событиях возвращается не всегда, и, не исключено, наступит момент, когда придется смириться с этим и научиться жить дальше, не зная правды.

– Так что, надо просто забыть об этом?

– Тебе важно знать, почему ты это сделала? Ты думаешь, это знание поможет тебе выздороветь?

– Разве, если бы ты попыталась покончить с собой, тебе не хотелось бы знать почему? – возразила я.

– Да, наверняка. Тебе интересно мое мнение? – Она не стала дожидаться ответа. – Я думаю, ты действовала как Эмили, когда пыталась покончить с собой. Ты играла Эмили так долго, что грань, где заканчивалась ты и начиналась она, стала нечеткой, практически стерлась. А реальная Эмили очень хотела умереть. Я бы предположила, что ты пыталась убить себя в роли Эмили, а сама умирать не собиралась. Не хотела этого, но не сумела вовремя перейти границу и снова стать Элизабет, чтобы остановиться. Понимаешь?

Я пожала плечами.

– В общем, да. Пожалуй, могло и так быть. В каком виде нас нашли? В смысле меня?

– Ты наглоталась таблеток и вскрыла вены.

Я опустила взгляд на руки и увидела струпья и швы, лесенкой поднимающиеся вверх. По непонятной причине, впервые увидев раны у себя на руках, я почти не удивилась – не то что когда увидела ноги. Никакой реакции, будто я наполовину ожидала увидеть это. Теперь я поняла, почему Шелли и Тоби так вели себя со мной – закатывали глаза и понимающе переглядывались. Они с самого начала видели мои руки и думали, что я или вру, или придуриваюсь. И Роза. Моя милая Роза. Она тоже все видела, но понимала, что лучше ничего не спрашивать, не давить на меня, пока не заговорю сама. Теперь она нравилась мне еще больше.

– Ты лежала в ванне и потеряла сознание, не успев закрыть воду. Чуть раньше в тот вечер ты звонила Далиле, и что-то в вашем разговоре ее напугало. Она приехала проверить, все ли у тебя в порядке, услышала шум воды, но ты не открывала и не брала трубку. Далила уговорила управляющего открыть дверь в квартиру. Они тебя и нашли. – Лиза немного помолчала. – Ты была без сознания и не дышала.

У меня в голове мелькнула наша белая фаянсовая ванна, забрызганная кровью. С края ванны свисала рука. На кафельной стене кровью было что-то написано – но я не успела разобрать слова, видение исчезло.

– Еще несколько минут…

– И я бы здесь не сидела, – закончила я за нее.

Бедная Далила. Как она все это пережила? Я не сомневалась, что, увидев меня, она вспомнила, как нашла в ванне Эмили. Мы с Лизой снова замолчали, каждая думала о своем.

Нарушила тишину Лиза:

– Как ты думаешь, тебе пойдет на пользу посетить могилу Эмили?

От этого предложения у меня перехватило дыхание.

– Никогда об этом не думала.

– Доктор Ларсон считает, что было бы полезно показать ее тебе.

Лиза стала объяснять, что после нашего вчерашнего разговора дважды переговорила с доктором Ларсоном, заверив меня, что разговор шел только о моем выздоровлении и этой самой могиле. При мысли об этом мне стало трудно дышать, грудь словно сдавило в тисках. Я уже привыкла говорить о том, что Эмили нет в живых. С каждым разом слова соскакивали с языка все легче и легче. Удивительно, как быстро это произошло, однако увидеть ее могилу своими глазами – это слишком. Тогда ее смерть станет реальностью окончательно и безвозвратно. Это будет еще одно прощание. Еще одно расставание.

– Не уверена, что хочу. Ты считаешь, надо?

– Думаю, это хорошая идея. Взглянуть – и закрыть этот этап, выздороветь. – Ее лицо стало очень серьезным; такой я Лизу никогда еще не видела. – Есть шанс, что, увидев могилу, ты вспомнишь смерть Эмили и заполнишь часть пробелов у себя в памяти. Не исключено, что ничего такого не произойдет, но в любом случае тебе будет легче принять ее смерть, и мотивация двигаться дальше укрепится.

Двигаться дальше. Томас тоже говорил об этом вчера вечером.

– А как это сделать? – Я ни разу не видела, чтобы кого-то выпускали из больницы, и не знала, что такое возможно.

Доктор Ларсон разрешил Лизе отвезти меня на кладбище. Он уже выписал мне разрешение на отлучку и согласовал его с командой, Лизе оставалось только сообщить ему время. Она с энтузиазмом принялась расписывать, как это будет полезно, как поспособствует моему прогрессу. Оказывается, она получила разрешение прийти на встречу с командой, чтобы послушать, как мы будем разбирать мои впечатления. Очевидно, доктор Ларсон и остальные изменили свое мнение насчет участия стороннего психотерапевта в работе. Все они считали, что мне стоит съездить на кладбище, хотя мне вовсе не казалось, что это такая уж замечательная идея.

– И когда мы могли бы поехать? – спросила я.

Хотя разговор начался с вопроса о моем мнении, теперь дело выглядело так, что выбора у меня нет, поскольку доктор Ларсон и команда все уже решили. Что, если я откажусь? Они решат, что у меня нет прогресса? Сбагрят в бюджетную лечебницу?

– Да хоть завтра утром.

– Завтра утром? – У меня буквально отпала челюсть.

Такого ответа я не ожидала совершенно. Думала, поедем через несколько дней, через неделю, но завтра утром? К этому я не готова, мне нужно время собраться с мыслями.

– Я считаю, ты должна по максимуму воспользоваться тем, что находишься здесь, – это лучшая клиника у нас в штате. Невозможно предсказать, как ты отреагируешь, увидев могилу Эмили, но, пока ты здесь, у тебя есть подстраховка, тебе помогут справиться с эмоциями. Долго тебя здесь не продержат, и лучше сделать за оставшееся время побольше, пока есть возможность. Здесь ты в полной безопасности.

Мне совершенно не хотелось признавать это, но Лиза была права. Я действительно чувствовала себя в полной безопасности. Мир съежился до размеров четырех стен общей комнаты, но эти стены меня защищали. Находиться среди людей с серьезными психическими проблемами тоже странным образом было комфортно, с ними я не чувствовала себя настолько больной. Я привыкла к тому, что все рассказывают о жутких событиях из своей жизни, и от этого становилось легче – ведь раньше я никогда не общалась с людьми, тоже перенесшими травму. Мне начало нравиться жить в маленьком мирке, нравилось, что каждый день повторяется одно и то же.

Я решилась и прыгнула в неизвестность, надеясь, что Лиза права.

– Хорошо, я поеду к Эмили.

Если Лиза считает, что мне это полезно, то, наверное, так оно и есть. Возможно, эта поездка на могилу Эмили пробудит во мне желание построить новую жизнь после больницы, как бы ни пугала меня такая перспектива – жизнь без Эмили в том или ином виде, вымышленной или какой-то еще. Я не хотела плакать, но слезы полились сами собой.

– Сколько еще это будет продолжаться? Ненавижу вечно ныть и киснуть.

– Очень бы хотелось назвать тебе точную дату, когда это прекратится, но не могу. Зато, опираясь на свой опыт, уверяю: со временем станет легче. Я оплакивала свое детское горе много лет, и до сих пор временами разрешаю себе поплакать о нем, но оно уже не такое огромное и всепоглощающее, как раньше. Как сейчас у тебя.

– Мне кажется, оно проглотит меня целиком.

– Понимаю.

Я верила, что Лиза меня понимает, потому что первые пять лет своей жизни жила на улице и питалась из мусорных баков, а старший брат заботился о ней, как я об Эмили. Она протянула мне стопку бумажных носовых платков из стоявшей на столе коробки. Я вытерла глаза и высморкалась, а она тем временем говорила, что все подготовит к утру и что мне не надо ни о чем волноваться, только как следует выспаться.

Но заснуть в тот вечер я не могла, будто выпила на ночь два кофейника крепкого кофе. Мозг лихорадочно искал ответы. Стоило закрыть глаза, и перед ними мелькали обрывки нашей с Эмили жизни, отдельные фрагменты, словно снимки из нашей с ней квартиры. Вот я сижу за письменным столом и делаю домашнее задание, а она шутит и смеется, готовя нам ужин на кухне. Она любила выходные дни, у нее всегда поднималось настроение.

Я проигрывала эти сценки снова и снова. Вот мы идем в кино. А вот – за покупками, как раньше, до ее депрессии, и копаемся в кучах одежды в секонд-хенде в надежде найти что-то оригинальное. Вот она толкает меня в бок, потому что будильник срабатывает уже в третий раз, а я отключаю его и закрываю голову подушками.

Я прокручивала в памяти наше детство, вспоминала истории, которые мы рассказывали друг другу. Истории о принцессах и рыцарях, которые защищают их и оберегают от злодеев, о деревьях, на которых растут конфеты и сосульки из взбитых сливок. Как счастливы мы были, когда переселились к Рутам. Наше первое Рождество с подарками. Как мы вместе пошли в школу, как учились ездить на велосипедах – детских, с розовой бахромой и украшенными большими лиловыми цветами корзинками перед рулем.

Но всплывало не только хорошее. Счастливые моменты омрачались ее срывами и истериками. Членовредительство. Дневник с записями кровью, который я нашла у нее в шкафу, когда нам было шестнадцать. Зияющие алые раны. Долгие часы, когда я обнимала ее, рыдающую, и уверяла, что все будет хорошо, а она спорила – нет, никогда. Как Эмили умоляла дать ей умереть, когда я пыталась заставить ее вытошнить принятые таблетки, засовывая палец ей в рот, потому что у нее уже не было сил.

Лиза назвала Эмили страдалицей, и она была права. Я любила ее всей душой, а она все равно себя ненавидела. Она так и не оправилась от того, что с нами сделала мать, а дорогие друзья покалечили ей душу, я же так и не пустила их в свою. У Эмили было гораздо больше проблем, чем у меня. С девяти лет она твердила, что не хочет жить, а с тринадцати начала пытаться покончить с собой. Вероятно, настало время уступить ее желаниям.

Я металась и ворочалась в кровати, но найти удобное положение никак не получалось, приказывала себе не смотреть на часы, а в результате пялилась на них каждую минуту. К четырем часам я прекратила тщетные попытки заснуть.

Сбросив одеяло, я встала, приоткрыла дверь и выглянула в коридор – там оказалось пусто и темно, если не считать тусклых ночников над самым полом. На сестринском посту горел свет, одинокая сестра сидела за столом, уткнувшись в компьютер. Открыв дверь чуть пошире, я проскользнула в щель и, прокравшись на цыпочках мимо двух дверей, остановилась перед третьей, оглянулась на сестру и выдохнула с облегчением – та не подняла головы.

Я протиснулась в комнату Розы – та раскинулась поперек кровати, словно боролась с кем-то во сне. Я подошла к ней и прошептала:

– Роза. – Немного подождала. – Роза.

Когда я потеребила ее плечо, она вздрогнула и повернулась ко мне, протирая глаза.

– Элизабет?

Мне стало неловко, словно ребенку, который пробрался в спальню к родителям, проснувшись от кошмара.

– Извини, что разбудила. Никак не могу заснуть.

Она села в кровати, все еще протирая глаза, и похлопала ладонью по одеялу. Я села.

– Мне страшно. – Голос у меня дрожал.

Она взяла меня за руку и стиснула мою ладонь в своей. Мы сидели молча, опасаясь, что, если заговорим, кто-нибудь услышит и войдет. Я положила голову к ней на колени, а она гладила меня по волосам. Так я и заснула, прислушиваясь к гудению кондиционера.