Глава 21

Я боялась, что снова не засну, но, на удивление, прекрасно выспалась впервые с тех пор, как перестала принимать снотворное. Мне перестали его давать два дня назад, а до этого я каждый день глотала две таблетки – белую утром и розовую вечером. Но и без таблеток провалилась в темноту, как только свет выключили в комнатах и приглушили в коридорах.

– Мне очень хотелось бы узнать, как вы поговорили вчера вечером с Лизой, – начал доктор Ларсон, пока мы шли по ставшему уже знакомым коридору. Невероятно, но мне начинал нравиться жесткий распорядок, когда одно и то же повторялось изо дня в день. Здесь ничего не менялось, и я уже к этому привыкала.

– Она сказала, что Эмили умерла еще два года назад, – я заговорила, как только он захлопнул за нами дверь.

– И что вы при этом почувствовали?

Я уже знала его любимый вопрос и не удивилась, что он первым делом спросил именно об этом.

– Я изо всех сил стараюсь вспомнить тот вечер, когда она погибла.

– Для ясности: вы говорите, что верите, что Эмили погибла два года назад, а не недавно?

Я кивнула.

– Просто…

Но доктор Ларсон перебил меня:

– Вы понимаете, что вы впервые признали, что смерть Эмили произошла два года назад? Это очень существенный прогресс. – У него был такой довольный вид, будто он хотел дать мне пять. – Думаю, будет полезно, если вы еще раз произнесете это вслух без упоминания о том, что это вам кто-то сказал. Один раз это уже прозвучало, но я хочу, чтобы вы признали, что Эмили погибла два года назад. Важно, чтобы это исходило непосредственно от вас.

Я судорожно глотнула. Потом еще раз.

– Эмили погибла два года назад.

Начиная с того момента в туалете, когда увидела в зеркале свои исполосованные ноги, я уже знала, что все, что мне говорили, – вовсе не хитроумный тест на вменяемость. Если я умудрилась изрезать себя и ничего не помнить, почему бы не притворяться, что моя сестра все еще жива после ее смерти?

– И что вы почувствовали?

Я пожала плечами.

– Элизабет, я хотел бы, чтобы вы приложили все усилия и приняли утрату. Неспособность перенести это горе – одна из причин того, что вы создали Эмили. Чтобы начать выздоравливать, необходимо испытать скорбь. Вы должны отпустить ее, а чтобы начать этот процесс – разрешить себе испытывать те чувства, которые все это время подавляли в себе. Это единственный способ перешагнуть трагедию и жить дальше – ведь вам же этого хочется? – Он вперился в меня взглядом через стол.

К стыду своему, мне действительно этого хотелось. Встреча с Томасом напомнила мне, почему я начала понемногу отдаляться от Эмили. Приятно было сблизиться с кем-то, кто отвечает взаимностью, – я уже не могла вспомнить, когда она исчезла из наших с Эмили отношений, но точно много больше двух лет назад. Я потеряла ее еще в подростковом возрасте. Она вся отдалась своей боли, и мне так и не удалось вернуть ее целиком. Долгое время мне приходилось довольствоваться остатками, краткими моментами ее прежней. Перед тем как меня увезли в больницу, я начала верить, что сумею оторваться от нее и начать жить своей жизнью. Мне хотелось вернуть это чувство и не терзаться при этом виной.

Меня мотивировали к этому не только чувства к Томасу и желание вернуть то, что у нас было. Роза стала моей первой настоящей подругой помимо Эмили, и мне нравилось с ней общаться. У меня появилась надежда, что не только Эмили, но и другие люди смогут полюбить меня и захотят находиться со мной рядом, какой бы ненормальной я ни была. Мы с Розой постоянно смеялись и шутили, и это было просто здорово. Для разнообразия. Я ведь сохраняла серьезность двадцать четыре на семь. Поддержка Эмили лежала на мне тяжелым грузом, бросая тень на все, что я делала. Так было всегда. Что, если сбросить этот груз? Что, если Лиза и Далила с самого начала были правы, советуя мне отпустить ее и жить дальше?

И я вовсе не одна такая. Другим двойняшкам удалось то, что мне еще предстояло. Они пережили все то же самое и каким-то образом справились, научились жить одной половинкой. Но если получилось у них, то, может, и у меня есть шанс?

– Я хочу выздороветь.

Было приятно произнести это вслух. Наконец отпустить горе и начать процесс восстановления.

– Процесс выздоровления будет сложным – сложнее всего, с чем вы до сих пор сталкивались в жизни. Сейчас нам очень важно докопаться до корня диссоциации. А она начинается с травмы, поэтому мы должны вернуться к самому началу. Вы смогли изолироваться от смерти Эмили и создать альтернативную реальность именно потому, что умеете изолировать боль. Я уверен, что вы владели этим методом – отделяться от болезненных ощущений – еще до смерти Эмили. Скорее всего, начиная с раннего детства. Нам надо вернуться в прошлое и найти те моменты, когда вы отключались от реальности, чтобы жить дальше.

Опять он меня запутал. Как всегда.

– Я не понимаю.

– Диссоциация – это защитный механизм. Вы научились отключаться от реальности в детстве из-за того, что вам пришлось перенести. И будете отключаться и дальше, если мы не вернемся в ваше детство и не разберем пережитую вами травму. Нужно восстановить связь с реальностью, которую вы разорвали много лет назад.

– А это обязательно?

Он кивнул.

– Это очень важно. Давайте начнем с малого. Вы подвергались сексуализированному насилию в детстве?

Ничего себе – с малого. Вот еще. Зачем это нужно – говорить о том, что происходило, когда мы жили с матерью? Это не имеет никакого отношения к сегодняшнему дню. Я покачала головой.

– Пора поговорить о том, что с вами происходило в детстве. Вам больше ничего не угрожает.

Мне хотелось вернуться к беседе об Эмили. Я была готова говорить о чем угодно, но только не об этом. Все равно о чем. Я замерла, мысли парализовало.

– Описывая момент травмы, дети часто говорят, что вышли из своего тела, что видели себя со стороны, но не испытывали при этом никаких эмоций. С вами такое бывало?

Как он узнал?

Передо мной возникли панели потолка в спальне матери – я пряталась в них и смотрела, как дорогие друзья лупцуют меня. В каждой панели зияло множество маленьких дырочек, и я сосредотачивалась на какой-то одной и мысленно улетала в нее. Иногда я отрешенно наблюдала за тем, что происходило за закрытыми дверями. В другие дни просто растворялась в пустоте и исчезала.

– Да. Я знаю, как это бывает. – Мой голос показался мне чужим.

Доктор Ларсон говорил медленно, проговаривая каждый слог.

– Расскажите мне об этом. Попытайтесь вспомнить, где вы находились и что происходило. Что вы при этом чувствовали. Сейчас вы в полной безопасности. Сейчас можно все рассказать.

– Я… м-м… Я… это было…

Я вспомнила жгучую боль, увидела полное ужаса лицо Эмили и ее трясущееся крупной дрожью детское тельце – она смотрела на меня из угла спальни матери, зная, что скоро достанется и ей.

Господи. Я не могу. Я обещала, что не буду. Не хочу вспоминать. Не заставляйте меня. Пожалуйста.

Доктор Ларсон встал, обошел стол и придвинул свой стул к моему. Теперь он сидел совсем рядом. Слишком близко. Мне это не нравилось. Я задыхалась. Что он задумал?

– Вы в безопасности. Вам никто ничего не сделает. Это важная часть процесса. Разрешите своему сознанию вспомнить.

Нет, не могу. Не буду.

Меня словно засунули головой в воду.

Не могу дышать. Не хватает воздуха.

Я увидела себя – маленькую девочку на кровати, которую полосуют ремнем чудовища с черными камнями вместо глаз. Мысли неслись с такой скоростью, что я не успевала за ними.

– Они делали мне больно. Плохие. Очень плохие люди, – я шептала, словно дорогие друзья матери сидели здесь, в комнате, и могли услышать. Я начала кашлять и давиться – что-то застряло в горле. Начались рвотные позывы, но ничего не выходило. Они подступили снова, я открыла рот и издала дикий, рвущий душу вопль. Громкие звериные крики рвались откуда-то из самого нутра.

Не могу перестать кричать. Прошу, прекратите это.

Крики продолжались. Доктор Ларсон встал рядом со мной и положил руку мне на колено. Он не обнимал меня, как сделала бы Лиза – просто стоял на страже, пока я разваливалась на куски. А я в буквальном смысле разваливалась. Тело пронзила боль, внутри все горело. Судорожные всхлипы снова и снова сотрясали меня. Слезы жгли глаза – в голове проплывали картины: мы с Эмили прижимаемся друг к другу у себя в комнате, после того как чудовища ушли. Боль пожирала меня целиком, меня трясло, как припадочную. Потом началась икота, и слезы и сопли закапали мне на колени. Икота и судороги не прекращались, пока всхлипы, наконец, не утихли. Я была полностью опустошена, словно женщина, из чрева которой выдернули младенца. Я спихнула руку доктора Ларсона с колена.

– Можно я пойду к себе в комнату? – спросила я, не поднимая глаз, стыдясь этого приступа.

– Не уверен, что это хорошая идея.

– Пожалуйста, отпустите меня. Пожалуйста.

Он кивнул на дверь. Я, пошатываясь, вышла в коридор и, словно в замедленном кино, поковыляла к своей комнате. Там я упала на бумажные больничные простыни, повернулась на бок и свернулась калачиком, прижав колени к груди.

Совсем как Эмили.

Я села на кровати и огляделась, ожидая увидеть ее. За последние два года я столько раз обнаруживала ее в этой позе – но это была не она. Это была я.

– Так я лежу, когда я Эмили, – произнесла я вслух.

Поза знакомая, успокаивающая поза. Я увидела себя, как лежу вот так в нашей квартире – одна. Картина была совершенно четкой. Веки отяжелели, и я не стала сопротивляться – закрыла глаза и погрузилась в темноту. Меня словно накрыли теплым одеялом.

Проснулась я оттого, что Роза трясла меня за плечо.

– Что с тобой? Ты заболела? Вставай, а то будут неприятности.

Я села в постели и потерла глаза.

– Спать хочу. Сколько я проспала?

Роза помогла мне подняться.

– Не знаю. Час. Или два. Когда я вернулась после завтрака, тебя уже не было, потом увидела, что доктор Ларсон принимает Дарина, а тебя так и нет. Ладно, давай, вставай, пока не началось. Они еще не знают, что ты здесь.

Я со стоном поднялась с кровати. Хотелось заползти обратно под одеяло, но вместо этого я потащилась за Розой в общую комнату и свернулась в клубок на краю нашего дивана. Она села рядом и обняла меня. Шелли и ее команда пялились на нас из-за своего стола. Шелли что-то шепнула на ухо Тоби, и вскоре Тоби подошла к дивану. Я спрятала лицо на груди у Розы.

– Что с ней такое? Все нормально? – спросила Тоби.

Даже не поднимая головы, я знала, что она лишь изображает озабоченность, а Шелли тем временем навострила уши, прислушиваясь к разговору.

– Отвали. Оставь ее в покое, – отрезала Роза.

– Слушай, мы просто хотим помочь, если что.

– Сказала же – отвали. Я не шучу. Иди доставай кого-нибудь другого.

Послышался звук удаляющихся шагов. Роза гладила меня по волосам, как я когда-то гладила Эмили. От этого я снова расплакалась.

– Что с тобой? – спросила Роза. – Что случилось? Хочешь об этом поговорить? Если не хочешь, не надо.

– На сессии с доктором Ларсоном была жесть. Заставил меня говорить о детстве.

Роза закатила глаза.

– О, они просто обожают про это. Богом клянусь, я свое детство уже наизнанку вывернула. Тот мозгоправ, к которому я хожу, когда не в больнице, просто помешался – вечно требует, чтобы я рассказывала о том, как меня изнасиловали в девять лет, хотя мне это давно уже не интересно. Я…

Я привстала и посмотрела на нее.

– Тебя изнасиловали?

– Пока не встречала здесь никого, кого бы не изнасиловали.

– Серьезно?

– Ты же слышала, как все говорят в группе. Здесь всегда так. Сюда попадают только те, кто хлебнул дерьма по полной. Сегодня первый раз рассказывала о своем детстве?

– Да, но я толком и не рассказывала. Как только он начал меня расспрашивать, у меня просто крышу снесло.

Она снова притянула меня к себе.

– Чем больше об этом говоришь, тем проще становится. Отвечаю. Но я понимаю, о чем ты. Первый раз – это просто жесть, а потом, знаешь, сказанного уже не воротишь.

У меня опять потекли слезы. Я раскрыла свою тайну. На этот раз я плакала тихо, без истерики – меня охватила бесконечная грусть.

– Ш-ш… ш-ш… все будет хорошо. Все у тебя будет нормально.

Ласковые слова Розы напомнили мне о том, как я утешала Эмили последние два года, но стоило мне вспомнить о ней, как захотелось крикнуть себе: «Хватит притворяться!» Я утешала вовсе не ее – я утешала только себя. Я была и жертвой, и спасителем.

Роза больше ничего не спрашивала, просто молча обнимала меня.

– Извини, – пробормотала я.

– Извини? Это еще за что?

– Совсем расклеилась.

– Ха, можно подумать, ты одна здесь такая.

Я подняла голову. Шелли и Тоби по-прежнему пялились на меня, перешептываясь. Их деланая озабоченность сменилась подростковой обидой, словно я их как-то оскорбила. Роза тоже заметила их и ответила ледяным взглядом. Они даже не стали притворяться, что смутились. Таких смутишь.

– Хочешь хорошую новость? Не депрессивную, для разнообразия? – спросила Роза.

– Конечно.

– Ты не поверишь. Я и сама до сих пор поверить не могу, – объявила она. – Меня выписывают.

Она расплылась в широкой улыбке, глаза радостно заблестели.

– Ты серьезно?

– Помнишь, я говорила тебе вчера про встречу с командой? Она была как раз про это. Утром заявилась моя мамаша, вся, конечно, такая недовольная, потому что пришлось пропустить суд, или еще что, но неважно, плевать. Доктор Хаймер и Марк тоже были. Они пустились объяснять: дескать, команда считает, что меня выписывать еще рано, но страховка не покрывает дальнейшее пребывание в больнице. – Роза все так же широко улыбалась. – Команда хочет послать меня в санаторий для людей с расстройствами пищевого поведения, но за это придется платить маме, а это такое пафосное заведение, жутко дорогое. И что думаешь? Моя мамаша отказалась, мол, надоело ей платить за все эти лечебницы, от которых никакого толку.

– И что ты будешь делать? – спросила я.

– О, дальше еще лучше. Буду жить в отдельной квартире. Мама не хочет, чтобы я вернулась к ней. Ее достало постоянно волноваться, так что она снимет мне квартиру. Буду жить одна. Вот круто!

Я невольно вспомнила наши с Розой разговоры, ее жалобы, что матери вечно нет дома и приходится сидеть одной и как она ненавидит одиночество. Роза столько раз повторяла, что терпеть этого не может. Но, видимо, жить одной все же лучше, чем торчать здесь.

– Наверное, это займет еще какое-то время. Нужно оформить кучу бумаг, а маме еще надо найти мне квартиру, но я уже начну собирать вещи. Хочешь помочь? Отвлечешься немного от мрачных мыслей.

Я кивнула, боясь, что если заговорю, то снова расплачусь. Что я буду здесь делать без нее? Увидимся ли мы когда-нибудь снова?

– Эй, Полли, – крикнула Роза, повернувшись к сестринскому посту. – Можешь пойти с нами ко мне в комнату? Ну пожалуйста!

Полли проводила нас в комнату и уселась с книгой перед дверью. Я никогда еще не была у Розы. Всю стену занимал большущий коллаж – она, наверное, потратила на него несколько часов, – состоявший из фотографий тощих, как палки, супермоделей вперемешку с мрачными, депрессивными стихами. Я плюхнулась на кровать, а Роза набросилась на коллаж и стала срывать вырезки, комкать их в шарики и швырять в мусорное ведро.

– Не собираюсь это брать с собой. Не хочу никаких воспоминаний об этой больнице. – Она оторвала очередной кусок бумаги. – В смысле, тебя-то я не забуду. Еще поговорим. Я тебе позвоню. Мне ли не знать, когда тебя можно застать. Будешь рассказывать о том, что стряслось за день.

Я улыбнулась ей, и мне вдруг стало неловко.

– Мне будет тебя не хватать. Как ты думаешь, когда тебя выпустят?

– Не знаю. Надеюсь, через несколько дней.

Мне хотелось порадоваться за нее, но не получалось. Я бы предпочла, чтобы она осталась здесь, со мной.

– У меня идея. – Роза запрыгнула на кровать рядом со мной и схватила меня за плечи. – Тебе стопудово надо переехать ко мне. Будем делить квартиру. Боже мой, вот будет класс!

– Правда?

Я даже не задумывалась о том, что буду делать после выписки. Возвращаться обратно в нашу с Эмили квартиру я точно не собиралась – каждый день видеть перед собой напоминания о прошлой жизни. При одной мысли об этом я начинала задыхаться, как утром в кабинете доктора Ларсона. Если уж начинать новую жизнь, так с чистого листа. А вдруг жить вместе с Розой – это как раз то, что надо?

Я принялась помогать ей срывать со стены коллаж, а она болтала, как оформит нашу квартиру, в каких цветах будет ванная, как лучше обставить гостиную. Она хотела выкрасить ванную в желтый цвет, а свою спальню – в голубой, говорила о фильмах, которые мы будем смотреть вместе, и ресторанах, в которые сходим, как будто собиралась снова начать ужинать. Говорила о совершенно нормальных вещах, и я слушала ее с удовольствием.