Глава 12

Доктор Ларсон поймал меня в коридоре после групповой терапии.

– Как прошла сессия?

– Нормально, – ответила я.

После наезда Шелли меня оставили в покое и в центре внимания оказалась Тоби. Почти весь остаток часа она рассказывала сквозь слезы, как муж оскорбляет и унижает ее и как она злится на себя за то, что не находит в себе сил от него уйти. Свою неспособность расстаться с мужем Тоби объясняла тем, что в детстве ее истязал отчим: с трех лет бил ее деревянной лопаткой, а с девяти начал насиловать. В четырнадцать она забеременела, и мать заставила ее сделать аборт. Замуж она вышла в семнадцать лет, лишь бы уйти из дома. Меня поразило, что Тоби способна рассказывать это все практически незнакомым людям.

– Отлично, – радостно объявил доктор Ларсон. – Команда тебя ждет.

Желудок подпрыгнул и на секунду показалось, что меня снова стошнит, но я подавила позыв. Доктор Ларсон пошел вперед, а я потащилась за ним, не ожидая приглашения или хотя бы просьбы, зная, что выбора в этом заведении не предоставляется. Я провела здесь только сутки, но уже поняла, что всегда должна подчиняться старшим и делать, что говорят. Сердце билось быстрее и быстрее. Когда мы подошли к двери, голова кружилась, будто я пробежала стометровку.

Команда сидела в ожидании, как и в прошлый раз – кажется, даже на тех же местах, хотя в этом я не уверена, потому что не запомнила ни одного имени. Я снова уселась во главе стола, и, как и вчера, все взгляды скрестились на мне. Нужно сосредоточиться и ничего не упустить.

Доктор Ларсон сразу приступил к делу:

– Мы знаем, что утром вам пришлось тяжело. Нам всем хотелось бы услышать, как вы справились с информацией, которую получили в ходе индивидуальной сессии сегодня утром.

Повисла длинная тягостная пауза.

– И как же? – повторил он.

– А, я… простите. Не поняла, что это был вопрос. Наверное, ну… хорошо справляюсь?

– В самом деле? – женщина справа от меня удивленно подняла брови.

Я глянула на бирочку у нее на груди: Карен. Доктор Карен Хаймер. Волосы стянуты в хвост на макушке, как и вчера.

– Думаю, да. Я немного поспала, и мне стало лучше.

Чего они от меня ждут?

– Наверное, вы могли бы рассказать нам поподробнее, как прошла сессия с доктором Ларсоном, – сказала доктор Хаймер.

На этот раз я знала, что это вопрос, хотя вопроса и не прозвучало, и что придется ответить.

Думай, Элизабет. Думай.

– Мы говорили об Эмили, – выдала я.

Вот. Это хорошо.

Снова повисла гнетущая тишина. Некоторые переглядывались, другие царапали в блокнотах, третьи продолжали сверлить меня взглядом. Часы на стене тикали. Ручки скребли по бумаге.

Тишину нарушила доктор Хаймер:

– Расскажите поподробнее.

Я откашлялась.

– Мне кажется, доктор Ларсон проверял, нормальная ли я. Думаю, он хотел узнать, понимаю ли я, что реально, а что нет.

Доктор Хаймер взглянула на доктора Ларсона и снова вернулась ко мне:

– И каким же образом он это проверял?

Я отвернулась на секунду от пронизывающих взглядов и посмотрела на черный мраморный стол прямо перед собой.

– Он сказал мне, что Эмили умерла два года назад.

Голова начала вращаться и отделяться от туловища. Я притянула ее обратно усилием воли.

– И зачем же, по вашему мнению, он это сказал? – не отставала она.

Мне не нравились ни ее вопросы, ни она сама. Лучше бы оставила меня в покое. Почему бы ей не дать слово кому-нибудь другому? Я заставила себя посмотреть на нее и заговорить.

– Я же говорю, он хотел проверить, нормальная я или нет.

– То есть это была проверка на нормальность: сказать, что Эмили умерла два года назад?

Я все делаю правильно. Скоро все закончится.

– Если бы ему удалось убедить меня в такой нелепости – что Эмили уже два года как мертва, – это означало бы, что я не понимаю, что происходит вокруг и не способна отличить фантазии от реальности. Короче, он провел тест, чтобы проверить, нет ли у меня психоза, как у некоторых здесь.

Я гордилась собой. Отличный ответ. С этим не поспоришь.

– Элизабет, сейчас прошу слушать меня очень внимательно. – Доктор Хаймер говорила медленно, проговаривая каждый слог, словно я была туга на ухо. – Доктор Ларсон не проводил никаких тестов. Доктор Ларсон сказал правду. Эмили уже два года как мертва.

Я ненавидела ее. Хотелось перепрыгнуть через стол, вырвать у нее ручку и воткнуть ей в горло.

– Вы поняли, что я сказала? Эмили умерла два года назад, – она неотрывно смотрела мне в глаза.

– Перестаньте! – завопила я, вскочив на ноги. – И вы туда же. Вы все сговорились. Что вы за люди такие, как так можно? Как вы смеете морочить мне голову? Зачем вы со мной так?

– Мы не пытаемся сделать вам больно, – сказал кто-то. – Мы хотим вам помочь. Никто вам не лжет, никто не пытается надуть вас. Ваша сестра давно умерла.

– Заткнись! – я бросилась на доктора Хаймер. Я не могла с собой справиться – мне хотелось заставить ее замолчать.

Я дико орала прямо ей в лицо, брызгая слюной. Мои трясущиеся пальцы потянулись к ее горлу, словно я собиралась ее задушить. Вокруг все пришло в движение – доктора повскакали с мест, бросились к нам и начали меня оттаскивать. Я визжала, царапалась, как дикое животное, вырвавшееся из клетки. Кто-то нажал кнопку на стене, и в комнату ворвались три здоровых мужика. Они оторвали меня от доктора Хаймер и заломили руки за спину, но я продолжала пинаться. Мои крики стали нечленораздельными. Меня поволокли по коридору, я увидела, как в руку входит игла, а потом погрузилась в черноту. Крики стихли.

Я резко открыла глаза.

Нужно выбираться отсюда.

Я попыталась сесть в кровати, но что-то отбросило меня назад. Я забилась, но тщетно – руки и ноги двигались, но не более того. Посмотрев направо и налево, я обнаружила на запястьях ремни, прикрепленные к поручням койки. Ноги я видеть не могла, но они, конечно, тоже привязаны такими же ремнями. Меня приковали к койке. Я застонала.

У кровати мгновенно возникла Полли и всмотрелась мне в глаза.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

Я не стала отвечать.

– Тебя зафиксировали на случай, если снова начнешь драться, когда очнешься, – объяснила Полли. – Могу снять ремни, но если не будешь вести себя нормально – тебя пристегнут снова.

Я никогда в жизни ничего не нарушала. Никогда. Всегда соблюдала правила и делала что говорили, но Полли этого не знала, и пришлось кивнуть, чтобы успокоить ее. Она освободила мне руки, и я села в кровати, пока она расстегивала ремни у меня на лодыжках.

– Ты пропустила ужин, но я оставила твою тарелку. Хочешь есть?

Я покачала головой.

– К тебе придут уже через несколько минут, так что просто подожди здесь и…

– Никаких посетителей. Я не хочу никого видеть.

– Ты уверена? Радоваться надо, что есть люди, которые хотят тебя навестить…

– Никаких посетителей.

У меня не возникало никакого желания видеть ни Рутов, ни Томаса. Единственное, что было бы еще хуже этого сейчас – снова предстать перед командой. Мне не хотелось ни с кем встречаться и говорить.

– Ну что ж, ладно. Как хочешь. Тогда пойдем в общую комнату к остальным. – Она улыбнулась мне, словно подружке.

Шелли и ее свита играли в карты на своем обычном месте. Когда я вошла, они, прервав игру, покосились на меня и переглянулись. Я нашла глазами Розу, а та подняла на меня глаза, словно давно ждала. Я устроилась на диване рядом с ней.

Когда наши взгляды встретились, она улыбнулась.

– Теперь ты одна из нас.

В ее голосе не было ни злорадства, ни насмешки – она искренне приветствовала меня. Я не понимала ничего из того, что произошло сегодня, но знала одно: Роза права. Я одна из них. Не знаю, когда я такой стала, или уже такой родилась, но теперь сомнений не оставалось. Я прошла посвящение и вступила в это странное общество.

Роза не спросила, почему я психанула, а принялась болтать о знаменитостях и косметике. Я испытывала облегчение оттого, что не пришлось общаться с Рутами и Томасом, потому что сил на еще одну эмоциональную стычку просто не осталось. Никогда еще не чувствовала себя настолько вымотанной – наверное, я могла бы проспать несколько суток. Голова соображала туго. Я задремала на диване, слушая болтовню Розы, а когда разрешили разойтись по комнатам, сразу рухнула в постель.

Утро наступило слишком быстро. Хотелось лежать и лежать в состоянии пустоты и небытия. И тут я вспомнила – наступил третий день.

Мои семьдесят два часа подходили к концу, а с ними и вся эта мутота. Я выдержала. Как и предупреждала Роза, это оказались самые длинные три дня в моей жизни. По ощущениям, я провела в дурдоме не пару дней, а несколько недель. Но наконец эта психологическая война закончится. Скоро уже не придется думать, как отвечать на вопросы и как не поддаваться на садистские уловки.

После этого я бодро выскочила из постели и одной из первых пришла в общую комнату. Там обнаружились только Мэтт и Арлин. Арлин сидела перед телевизором, несмотря на то что тот был выключен. Взяв кофе с подноса с завтраком, я решила сесть рядом с Мэттом, зная, что он меня не побеспокоит. Однако не успела я допить кофе, как появился доктор Ларсон и поманил меня за собой. Мы уселись на обычные места у него в кабинете.

– Как вы себя чувствуете сегодня утром?

Этот вопрос меня уже достал. Неужели обязательно повторять каждый день одно и то же?

– Устала.

– Не сомневаюсь. – Он сложил руки на столе. – О чем вы хотели бы поговорить?

Мне не хотелось ни говорить, ни тем более отвечать на его вопросы. Я не знала, как себя чувствую, и мне не хотелось выяснять. Мне хотелось только одного: чтобы и он, и остальные перестали смотреть на меня и компостировать мозги. Скорее бы все это кончилось.

– Наверное, мне нужно подписать какие-то бумаги перед уходом. А в страховую компанию надо обращаться?

Доктор Ларсон посмотрел на меня непонимающим взглядом, наклонив голову набок.

– Простите, не понимаю, о чем вы говорите.

– Сегодня мой третий день. Я здесь уже семьдесят два часа.

– Все равно ничего не понимаю.

– Я думала, что сегодня меня выпишут.

– Почему вы так решили?

Выражение на лице доктора Ларсона вселило в меня ужас.

– Я слышала, что тех, кто пытался покончить с собой, держат здесь только семьдесят два часа.

Выражение его лица изменилось, и у меня упало сердце.

Доктор Ларсон покачал головой.

– Это зависит от ситуации, а ваш случай очень необычный. Нам придется еще много работать, прежде чем вы будете готовы к выписке.

От одной мысли, что придется прожить еще один день, такой же, как вчера, подступили слезы, и меня охватила тревога.

– Я считаю, что готова выйти. Что, если я не хочу здесь оставаться?

– Вам что, никто не объяснил? – удивился он.

Меня объяло предчувствие неотвратимой беды. Комната стала еще теснее. Я молча покачала головой – голос пропал.

– Когда вас доставили в больницу скорой помощи, ваша психотерапевт, Лиза, проконсультировала Далилу и Боба относительно ваших прав и лечения. Она помогла Далиле сделать все необходимое, чтобы стать вашим полномочным представителем. Это означает, что Далила теперь отвечает за все медицинские решения относительно вашего лечения. Лиза посоветовала ей оформить госпитализацию по статье 5150, и Далила последовала ее совету.

Он выжидающе смотрел на меня, как будто я каким-то образом должна была догадаться, о чем он. Роза на моем месте наверняка бы сразу поняла, но я не имела ни малейшего представления, о чем он.

– Я не понимаю.

– Госпитализация по статье 5150 оформляется с целью поместить в психиатрический стационар пациента, который представляет угрозу для себя или окружающих. В таких случаях допускается насильственная госпитализация. Как правило, только на семьдесят два часа, но в определенных случаях срок может продлеваться до четырнадцати суток. В вашем случае мы решили, что необходимо продление.

– Мне придется торчать здесь еще одиннадцать дней?

– Все не так просто. Если по истечении этого срока мы посчитаем, что вы готовы к выписке, – вас выпишут. Но если решим, что угроза сохраняется, то можем оставить дольше.

Меня не выпустят. Я здесь застряла. Кровь заледенела у меня в жилах.

– Это, конечно, непросто принять. Вчера у вас был трудный день. Но мы все находимся здесь, чтобы помочь вам. Что я могу сделать для вас сегодня?

Я пожала плечами. Мы несколько минут сидели в напряженной тишине.

– Нам так или иначе придется говорить об Эмили. Думаю, лучше начать с самого простого. Наверное, не с самого простого, но с того, что попроще. – Он немного помолчал. – Вы же долго ходили на терапию к Лизе?

Я кивнула.

– Не расскажете, как вам работалось с ней?

– Что именно?

– Все, чем вы готовы со мной поделиться.

Я начала рассказывать о Лизе. Впервые мне было легко говорить с доктором Ларсоном. Рассказала, что сначала боялась ее, но в тот момент в этом не было ничего необычного, потому что тогда я боялась всех, кроме Эмили.

Лиза была не такая, как остальные, кто пытался нам помогать. Все смотрели на нас с состраданием, жалели, даже Далила и Боб, хоть и ненамеренно. Все, кроме Лизы. Только на этих индивидуальных занятиях я чувствовала себя обычным ребенком, – а такого больше не было нигде, особенно первое время. Все остальные обращались с нами настороженно, как с какими-то особенными, хрупкими созданиями.

Сессии с Лизой всегда проходили по одному плану. Сначала Руты, Эмили, Лиза и я втискивались в комнатенку, такую маленькую, что, казалось, мы сидим друг на друге. Семейные сессии мне не нравились, потому что нам с Эмили полагалось сидеть тихо и слушать, пока Лиза обсуждала с Рутами какие-то непонятные нам вещи. Они говорили несколько минут, а потом начинались занятия. В комнате было полно игрушек, но нам разрешалось играть только с теми, которые являлись частью наших коллективных занятий. Мы снова и снова разбирали диаграммы, правила и последствия. Зато потом мы с Эмили по очереди оставались в комнате один на один с Лизой. Тогда это были единственные моменты, когда я могла спокойно расстаться с Эмили.

Во время индивидуальных сессий с Лизой от меня не требовалось сидеть смирно и молчать. Я могла играть с любыми игрушками в любые игры, какие хотела. Лиза играла вместе со мной и разрешала мне устанавливать правила. Пока мы играли, она говорила со мной о всяких вещах или задавала вопросы, но никогда не заставляла отвечать, если я не хотела. Она не возражала, если я сидела молча и расчесывала волосы куклам или переодевала мягкие игрушки.

У меня была любимая кукла с прекрасной гривой светлых волос – она понравилась мне сразу, еще на первой сессии. Я окрестила ее Аннабель и почти на каждой сессии брала щетку и проводила по ее волосам от корней до самых кончиков. В этом было что-то успокаивающее, умиротворяющее. Если я начинала нервничать во время разговора, Лиза замечала это и сразу вручала мне Аннабель и щетку, и это всегда успокаивало.

В одиннадцать лет мы перестали ходить на сессии к Лизе, но она продолжала присутствовать в нашей жизни, став кем-то вроде близкого друга семьи – регулярно заходила в гости и неизменно присутствовала на всех наших школьных мероприятиях.

Спустя несколько лет, когда Эмили впала в депрессию, мы снова начали ходить к Лизе на терапию, но внимание уже сосредоточилось главным образом на Эмили, а семейных сессий больше не было. Хотя Лиза всегда выделяла несколько минут, чтобы выяснить, как идут дела у меня, терапией она занималась только с Эмили. Сначала я присутствовала на сессиях, но потом, когда Эмили достаточно освоилась, оставалась в приемной и делала домашние задания или читала. Я никогда не спрашивала, о чем они говорили, а Эмили никогда не рассказывала. Казалось, она стыдится этих походов к Лизе, поэтому я не настаивала. Меня не волновало, о чем они говорят между собой, – главное, что после этих бесед у Эмили поднималось настроение.

Рассказывать доктору Ларсону о терапии с Лизой было легко. Слова лились свободно, и не возникало ощущения, что за мной следят и нельзя допустить ошибку – вероятно, потому что я говорила о прошлом, а прошлое не казалось таким запутанным и пугающим, как настоящее.

– Судя по вашим словам, у нее в кабинете вы чувствовали себя в безопасности, – подытожил доктор Ларсон, когда я закончила рассказывать, как мы еще маленькими начали играть в «Страну чувств» и продолжали играть в нее и в подростковом возрасте. Игра была копией «Страны сладостей», только каждый цвет означал какую-то эмоцию, и, когда он выпадал, полагалось привести пример из собственной жизни.

Я пожала плечами.

– Как вы считаете, есть шанс, что терапия со мной даст вам такое же ощущение безопасности, как с Лизой? – спросил он.

– Наверное, – ответила я.

Я не тешила себя надеждой, что он примет мои слова за правду. Терапия с Лизой – совсем другое дело. С ней мне было хорошо и спокойно, потому что она единственная не смотрела на меня так, будто у меня не все дома. Не то что здесь. Доктор Ларсон явно считал, что я не в своем уме. На терапии с Лизой, когда я была маленькая, мне больше всего нравилось играть. Я согласилась бы поиграть с доктором Ларсоном в «Страну чувств», но он уж точно не собирался этого предлагать. Но, что самое главное, Лиза разрешала мне молчать и никогда не принуждала говорить больше, чем мне хотелось. А доктор Ларсон не просто принуждал, он выводил меня из себя – Лизе и в голову бы не пришло так со мной поступать.

– Вот и хорошо. – Он сцепил руки на столе. – Это очень отрадно слышать. Думаю, мы добьемся очень многого, если вы разрешите себе раскрыться.

Он выглядел довольным. Может, и правда поверил.

– Я понимаю, что вчера у вас был очень напряженный день, и мы можем поговорить об этом, если вы хотите, но я готов дать вам время переварить эту информацию и вернуться к ней позже. Что вы думаете?

И что я должна была думать? Вчера он сказал мне, что Эмили умерла два года назад, несмотря на то что я видела ее каждый день. Считать ее мертвой, когда на самом деле она была жива, – невозможно. Я не могла понять одного: почему все они врут мне. Зачем пытаются заставить поверить в заведомую ложь? Доктор Хаймер сказала, что меня не тестируют, но что же это тогда? Единственный альтернативный вариант – что они говорят правду, но это немыслимо. У них должен быть какой-то другой мотив лгать.

– Мне не хочется сейчас говорить об Эмили.

– Я уважаю ваш выбор. Хотите поговорить о чем-то другом? Или есть вопросы?

Я покачала головой.

– Всегда готов ответить на любые ваши вопросы.

Сессия закончилась, и я вздохнула с облегчением. К сожалению, завтра придется снова сидеть здесь и отвечать на те же вопросы. Может, завтра я и спрошу у него что-нибудь, но не сегодня. На сегодня все закончилось, и мне не терпелось выйти из кабинета.