Глава 13

– Меня не выписывают. Буду здесь еще как минимум одиннадцать дней.

– Да ладно, правда? Я-то думала, тебя точно через семьдесят два часа выпустят. Как по мне, ты абсолютно нормальная. – Роза потянулась и быстро пожала мне руку. – Не обижайся, но я рада, что ты остаешься. С тобой веселее.

Мне не удалось заставить себя ответить тем же, хотя Роза мне нравилась. Столько мне не выдержать. Из меня словно высосали всю жизнь. Казалось, мозг вот-вот взорвется и разлетится брызгами по линолеуму пола. День тянулся бесконечно. Хуже самой унылой смены на работе. На утренней групповой сессии Шелли разыграла драму.

– Мне просто жуть как хочется выпить, – сразу заявила она, пропустив длинный список расстройств.

– Как ты думаешь, почему тебе хочется выпить? – спросил Марк. – Что является триггером?

– А почему должен обязательно быть триггер? Просто хочу выпить. Такого тебе в голову не приходило? Здесь капец сколько стресса.

– А ты не пробовала поискать более здоровый способ справляться со стрессом? – Марк оглядел комнату. – Кто готов подать Шелли идею, как она могла бы справляться со стрессом, не прибегая к алкоголю?

Шелли не стала дожидаться предложений.

– Так мне кто-нибудь и разрешит выпить в этой дурке убоищной!

– Напоминаю, мы здесь не прибегаем к таким выражениям.

– Мы здесь не прибегаем к таким выражениям, – передразнила она Марка, как передразнивала каждого, кто ее задевал.

– Думаю, пора дать слово кому-нибудь другому. Шелли, я не буду пререкаться с тобой и отвечать, когда ты проявляешь неуважение. Мы уже об этом говорили. Тоби, давай продолжим с тобой.

Тоби начала говорить, но ее заглушили громкие рыдания Шелли.

– Простите меня. Сама не знаю, почему так себя веду, – завыла она, постепенно прибавляя громкость. – Никто меня не понимает. Никто. Хочу, чтоб раз в жизни, хоть раз, кто-нибудь понял, каково это – быть в моей шкуре. Почему этого никто не может понять?

Тоби потянулась к ней и попыталась обнять.

– Отвали! – Шелли отбросила ее руку.

Эта гневная вспышка Шелли произвела эффект искры, и все в комнате пришли в движение. Арлин начала ритмично раскачиваться, дергая себя за волосы. Рик и Дарин оживились, словно их включили в розетку. Тоби зарыдала еще громче Шелли. Дениз смотрела то на одну, то на другую, пытаясь решить, которую утешать первой, и явно страшась сделать неверный выбор.

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! – присоединилась к общему хору Дорис.

Помимо Мэтта, который, казалось, ничего не заметил, только мы с Розой сидели молча. Наблюдая, как Марк отчаянно пытается восстановить порядок, я задумалась, не появится ли и у меня со временем своя роль в группе, ведь прошло всего три дня. Буду ли я реагировать на их выходки, как они – друг на друга? Сколько пройдет времени, прежде чем я вольюсь в их ряды? Что будет со мной через одиннадцать дней?

Я повернулась к Розе, которая тоже смотрела на них, но не принимала участия. Как ей удалось остаться нормальной среди всего этого? Она здесь дольше всех – стало быть, самая безумная? Мне стало интересно узнать о ней побольше.

Успокоив всех без привлечения вышибал, Марк распустил группу пораньше. Не знаю, как это ему удалось, но он методично обходил круг и что-то быстро говорил каждому, при этом по его тону не казалось, что он торопится. И это сработало.

Как только мы вернулись к себе на диван, я стала засыпать Розу вопросами. Меня удивило, как легко она рассказывала мне о себе. Здесь все делились интимными подробностями своей жизни, будто в этом нет ничего особенного.

– В детстве у меня не было друзей, и я их себе придумывала, – завершила она свой рассказ о том, что была единственным ребенком и выросла без общения с другими детьми.

– А я двойняшка.

– Да ну, серьезно? Вот круто. Вы однояйцевые или разнояйцевые?

– Однояйцевые.

– Значит, вы, наверное, ужас как близки. Вот завидую.

– Близки… Были…

Я не знала, как говорить об Эмили.

– А она придет тебя навестить сегодня вечером? Можно с ней познакомиться?

Я покачала головой. У Розы вытянулось лицо.

– Это не потому, что я не хочу, чтобы вы познакомились. Она… Она… умерла. – Я говорила все тише и тише и «умерла» сказала уже шепотом.

Глаза Розы сделались огромными.

– Господи! Когда? Как? Господи, как я тебе сочувствую.

Я не знала, как отвечать на эти вопросы. Единственное, в чем я была уверена, – что Эмили нет в живых. На этом сходились все.

– Все очень сложно, – выдавила я.

Я еще не отошла после вчерашнего. Пыталась логически осмыслить слова доктора Ларсона и команды, но мысли путались, словно голову вместо мозгов набили ватой. Мне хотелось вспомнить нечто, что помогло бы мне понять происходящее, но это напоминало раскопки в зыбучих песках. Что-то едва показывалось, но тут же тонуло, скрытое накатившей паникой.

– Вы с ней были близки?

– Ближе некуда. Она была для меня всем.

– Если бы моя двойняшка умерла, мне, наверное, хотелось бы умереть.

– Мне и хочется. Без нее все не так. – К горлу подкатил огромный комок.

Роза придвинулась поближе ко мне.

– Бедняжка.

В этом слове не было ничего особенного, но до сих пор никто не сочувствовал моему горю, и оно тронуло меня до глубины души. Впервые в жизни при ком-то другом, кроме Эмили, у меня из глаз покатились слезы.

Роза обняла меня за плечи.

– Не стесняйся, поплачь.

И я зарыдала, как не рыдала еще никогда в жизни, словно прорвался мешок с камнями, который я тащила все это время. Роза ничего не говорила, просто притянула меня к себе, и я упала в ее объятия и уткнулась лицом в ключицу. Глухие всхлипы рвались откуда-то из самого нутра. Сзади к нам подошли Шелли, Тоби и Дениз, но я ничего не замечала, пока не услышала голос Тоби.

– Что с ней такое? – спросила она.

– Оставьте нас в покое, пожалуйста, – тихо попросила Роза. – Пожалуйста… Пожалуйста.

Не знаю, ушли они или остались, мне было все равно. Роза обнимала меня, пока судорожные рыдания не перешли в тихий плач, и продолжала обнимать, пока слезы и всхлипы не унялись, а мое горе не вернулось в сердце, где поселилось навсегда. Я лежала у нее в руках обмякшая, как сломанная кукла.

Никогда я не позволяла никому, кроме Эмили, утешать меня, и никто, кроме нее, не видел моих слез. Даже Томас. Я научилась глотать слезы еще совсем маленькой, догадавшись, что если заплачу – мать поймет, что сделала мне больно, а этого удовольствия я ей доставлять не хотела. К пяти годам я перестала плакать, когда она нас била, не показывала ни слез, ни эмоций.

С дорогими друзьями было то же самое. Эмили беззвучно плакала во время игр, а я нет. Я наблюдала за тем, что они со мной делали, не издавая ни звука, и на моем лице не дрожал ни один мускул, а потом одевалась, брала Эмили за руку и выходила из комнаты. Иногда было так больно, что приходилось плакать, чтобы как-то облегчить боль, но плакала я только при Эмили или одна. Бывали случаи, что я уже была готова расплакаться при ком-то, но мне всегда удавалось обуздать свои чувства, загнать их в себя. До сегодняшнего дня. Сегодня все вышло иначе. Что-то сдвинулось.

Видя мою открытость, Роза рассказала мне больше о себе. Весь остаток дня она делилась со мной подробностями, которые никогда никому не доверяла, даже работавшим с ней терапевтам. Она рассказала, что совсем не знает своего отца. Когда ей было всего шесть месяцев от роду он ушел к восемнадцатилетней девчонке, с которой завязал роман, пока ее мать ходила с животом.

– Мама говорит, что та девка была совсем соплюха, к тому же тупая как дерево, ее интересовали только его деньги. Зато молодая и красивая – видимо, на все остальное ему было плевать. После этого она с ним ни разу не встречалась и не говорила.

– И твоя мама никогда о нем ничего не рассказывала?

– Не-а. Как будто его никогда и не было. При посторонних она называла его донором спермы, наверное, все думали, что я из пробирки, искусственное оплодотворение.

Отец ни разу не прислал ей ни подарка на Рождество, ни открытки на день рождения. Но она хотя бы знала, кто ее отец. Я-то и понятия не имела. Мать никогда ничего не рассказывала, даже не упоминала, пусть и ругательными словами.

До того, как начали жить у Рутов, мы с Эмили вообще не знали, что такое отец. Мы и не подозревали, что родителей может быть больше одного. В процессе удочерения Руты получили наши свидетельства о рождении. В строке, где расписывается отец, подтверждая отцовство, стояло «неизвестен». А когда юристы Рутов спрашивали мать о нашем отце, она неизменно уклонялась от ответа: говорила, что не знает, кто он, и не желает выяснять.

– У нее были бойфренды? – спросила я, вспомнив непрерывный поток мужчин, приходивших к матери.

– Не-а. В смысле, я уверена, что она с кем-то спала, но домой никогда никого не приводила, и у нее определенно не сложилось ни с кем серьезных отношений. Никогда. Она слишком любила себя и свою работу.

– А кто она по профессии?

– Она была адвокатом. – Роза закатила глаза. – Худшим из адвокатов. Она защищала преступников. Ее не волновало, что они натворили, – лишь бы на счет в банке капали деньги. Понять не могу, зачем ей были все эти деньги – все равно никакого веселья она себе не позволяла. Вся ее жизнь была только работа, работа, работа. Я вообще ее не видела.

– Тебе, наверное, было одиноко?

– Ты даже не представляешь. Жуть – одна в огромном пустом доме. Не говоря о том, что кругом всегда чистота и порядок, как в музее.

Она рассказала, что ее мать обожала собирать антиквариат и предметы искусства и заставила ими весь дом, но Розе к ним прикасаться запрещалось. Даже у нее в спальне полки были завалены коллекционными куклами, на которые разрешалось только смотреть.

– Мама так разозлилась, что я не поступила в колледж, – сказала мне Роза, когда закончилась послеобеденная групповая сессия. В отличие от вчерашней, которая закончилась раньше времени, сегодня мы задержались, потому что первую половину сессии Марк пытался добиться признания от того, кто украл мобильный телефон у кого-то из сестер. Никто так и не признался.

– А куда ты посылала документы? – спросила я.

– Да вообще никуда не посылала. Ничего хуже для нее и быть не могло. Она восприняла это как личное оскорбление. – Подумав, Роза добавила: – Или это и было оскорбление.

Несмотря на то что мама почти не бывала дома, о Розе заботились. С двухнедельного возраста за ней ухаживали няни, которых она назвала высокооплачиваемыми надсмотрщицами. С тринадцати лет она была предоставлена самой себе и могла делать что хотела, а единственное, чего она хотела, – похудеть.

Роза голодала с девяти лет. Мать обратила на это внимание только через год, хотя няня не раз выражала обеспокоенность. В одиннадцать лет Роза впервые попыталась покончить с собой, повесившись в чулане. Ремень лопнул, и она упала на пол. Вместо могилы оказалась в гипсе. Вскоре мать стала отправлять ее в психиатрические клиники.

– Сколько тебе было лет, когда тебя первый раз упекли?

– Двенадцать. Там было все иначе – только девочки с расстройствами пищевого поведения. Снобки из богатых семей. И все они меня ненавидели.

– Долго ты там пробыла?

– Шесть месяцев. И мама ни разу меня не навестила. – Ее лицо сделалось совсем старым, такой я еще ее не видела.

– Не стесняйся, поплачь. – Я дала ей такое же разрешение, которое она дала мне утром.

– Из-за мамы я больше не плачу. – Роза словно поставила точку, и я поняла, что рассказ окончен. – А ты знаешь, что в пики можно играть вдвоем? Хочешь, поиграем до ужина?

Я пыталась сосредоточиться на карточной игре, но голова не работала. Силы кончились. Не думала, что возможна усталость большая, чем вчера, но, как выяснилось, да. Я уже не могла воспринимать, что говорит Роза. Ее слова сливались в неразборчивое бормотание.

Сразу после ужина я сказала Фелиции, что не хочу принимать посетителей, и попросила разрешить мне лечь пораньше. К моему удивлению, она разрешила. Улегшись, я подумала, что семидесятидвухчасовой порог уже перейден, и меня снова охватило предчувствие неотвратимой беды, которое нависало надо мной с самого утра. Меня не отпустят домой – это все меняло. Ко мне пришло осознание, что я здесь надолго и в ближайшее время отсюда не выберусь. А это означало, что я останусь в живых и мне придется жить так, как никогда еще не приходилось раньше. Перспектива этой новой жизни была еще более ужасающей, чем ожидание смерти.