Этот холм хранит память о многих злодеяниях. Но это также место, где апостол Павел возвестил афинянам имя истинного Бога. Странное место этот Ареопаг. Сегодня на его камнях, расположенных на полпути между Агорой и Акрополем, расположились туристы. Снизу видно, как их силуэты колышутся, словно призраки, на вершине этой скучной, лысоватой горы, на фоне аттического неба. Но на этом холме, превратившемся в туристическую достопримечательность, в своей каменистой наготе напоминающем лунный пейзаж, когда-то располагался самый знаменитый суд древнего мира — суд, который, как в мифах, так и в реальности, выносил приговор за кровавые преступления.

«Аресов холм» — так переводится Άρειος πάγος. Как обычно, миф истолковывает происхождение названия. Так, рассказывали, что Аглавра, дочь Кекропса, соединилась с богом Аресом, и от этого союза родилась Алкиппа. Повзрослев, она имела неосторожность повстречать на своем пути юношу, рожденного от другого божества. Этот Геллиротий, сын Посейдона, попытался обесчестить Алкиппу. Но Арес поймал его на месте преступления и убил. Морской бог потребовал справедливости для своего сына и попросил богов Олимпа посадить Ареса под арест за убийство. Действие сюжета разворачивается на холме перед Акрополем. Найденная на остове Парос эпиграфическая хроника эллинистического периода, известная как «Паросский мрамор» (лат. Marmor Parium)[57], дает нам точную дату этого судебного процесса, который, как утверждается, произошел в 1531 году до новой эры. А Павсаний указывает нам место, где произошло изнасилование и убийство — у подножия Акрополя, рядом с источником, который позже стал частью святилища Асклепия. Мы знаем, что в конце концов Арес был оправдан. Но с тех пор и навсегда этот маленький холм стал носить его имя и был местом, где судили за кровавые преступления.

^{Ареопаг, или холм Ареса, где собирался совет старейшин-архонтов, обладавший властью решать все вопросы политической жизни Афин}

_{Совет получил в народе то же название, что и холм, на котором проходили его заседания, — ареопаг.}

Так гласит миф о происхождении (αίτιον), рассказанный различными мифографами и учеными более поздних времен, но уже настолько хорошо известный в V веке до новой эры Еврипиду, что тот ссылается на него как на очевидный факт. Афинская традиция, однако, знала и другие случаи мифологических приговоров на Ареопаге. Так, например, на этом холме Кефал предстал перед судом за то, что убил Прокриду волшебным копьем Миноса. По его «делу» был вынесен приговор об изгнании. Павсаний в «Описании Эллады» рассказывает, что Кефал нашел убежище в Фивах. Только его потомки в десятом колене — Халкин и Дайт — смогли вернуться в Афины. Во время паломничества в Дельфы они попросили Аполлона о милости вернуться. Пифия ответила, как обычно, туманным прорицанием: Халкин и Дайт могут вернуться в Аттику, но, после того как, увидев «движущуюся по земле триеру», поставят на этом месте храм в его честь. Затем Павсаний рассказывает, что они увидели совсем не корабль, а, как ни странно, дракона, «спешно уходившего в свою нору». Тем не менее они решили построить на том месте святилище Аполлона Дафнийского. Святилище находилось на дороге в Элефсис, где сегодня стоит монастырь Дафни. Ионические колонны языческого храма были использованы при возведении христианского здания. Одна из них, украшающая крышу здания, сохранилась до наших дней. Остальные были вывезены лордом Элгином, и их можно увидеть в Британском музее.

Другой мифологический случай убийства, рассмотренный на Ареопаге, касается одного из самых эксцентричных персонажей греческой мифологии — Дедала, первого и величайшего из всех художников, мастера, спроектировавшего Критский лабиринт и умевшего также ваять волшебные статуи, способные двигаться и говорить. Дедал родился в Афинах, но бежал из города, чтобы избежать наказания за убийство, в котором он был виновен. Необычную историю этого преступления пересказывает, в частности, Аполлодор. У Дедала был ученик — его племянник Талос, сын его сестры Пердики. В какой-то момент он понял, что ученик вскоре сможет превзойти его в искусстве. Юноша, например, смастерил пилу из челюсти змеи и распилил с ее помощью тонкое дерево. Ему были приписаны и другие гениальные изобретения, например циркуль. Дедал, одолеваемый завистью, столкнул Талоса с Акрополя.

^{Византийский монастырь Дафни основан в VI веке на месте святилища Аполлона Дафнийского, разоренного готами в 395 году}

Странная история. Но это безумное преступление в какой-то мере помогло наделить фигуру мастера необыкновенным ореолом. Тот, кто умел создавать оживающие и двигающиеся статуи, не мог быть заурядным, таким, как все. Требовалась какая-нибудь отличительная характеристика, хотя бы клеймо преступника, подобно тому, как хромота отличала божественного Гефеста. То место, где разбился насмерть Талос, рядом с театром Диониса, показывали путешественникам еще во времена Павсания.

Дедал был осужден Ареопагом за убийство и бежал на Крит. Там Минос принял его при дворе, и в его жизни началась новая глава, которая закончилась тем, что по версии Аполлодора, творца заподозрили в помощи Тесею, убившему Минотавра. Минос запер его в Лабиринте, который сам же Делал и построил. Но изобретательный мастер смастерил крылья из воска и поднялся в небо вместе со своим сыном Икаром. Мы знаем, чем это закончилось, — Икар слишком близко подлетел к солнцу, его крылья расплавились, и он утонул в море.

Но самым печально известным мифологическим процессом из тех, что проводились на холме Ареса, стал тот, где обвиняемым выступал Орест. Эта история столь же древняя, сколь и знаменитая. Уже Гомер в «Одиссее» упоминает ее несколько раз. Хотя канонической версией мифа является та, которая была поставлена Эсхилом в его «Орестее» на сцене театра Диониса в 458 году до новой эры. Нет необходимости подробно пересказывать эту историю. Изначально это была одна из «Ност» (Νόστοι) — тревожных и скорбных историй возвращения ахейских героев с Троянской войны[58]. Агамемнон, командующий греческой армией, избежав опасностей и бурь, возвращается на родину. Но он не знает, что в его отсутствие жена Клитемнестра предала его вместе с вероломным Эгистом и уже замышляет убийство. Как только царь вступает в свой город, жена принимает его, притворяясь, что рада, а затем закалывает его во время купания (или, по словам Гомера, во время пира, «как быка убивают при яслях»[59]). Мстить за отца предстоит Оресту, который в момент злодеяния был еще ребенком. По наущению бога Аполлона он вонзит свой меч в грудь матери. Но его убийственный поступок обречет его на преследование Эриниями — богинями кровной мести, к которым взывала кровь Клитемнестры.

^{Вильям Бугро. «Орест, преследуемый Эриниями». 1862. Музей искусств Крайслера, Норфолк, США}

Эсхиловская «Орестея» — это трилогия. Третья пьеса после «Агамемнона» и «Хоэфор» под названием «Эвмениды» — как раз та самая, в которой Эринии требуют осудить Ореста в суде Ареопага. Эта сцена, написанная Эсхилом, реалистична, и иногда кажется, что это подражание уголовным процессам в Афинах его эпохи. Разве что мы находимся в мифологической и почти сказочной обстановке. И обвинители, и защитники — боги: как Эринии, требующие осуждения Ореста, так и защищающий его Аполлон. Председательствует на суде, где присутствуют афинские граждане, сама богиня Афина, которая в конце концов, выслушав стороны, своим решающим голосом выносит оправдательный приговор Оресту. После долгих упрашиваний со стороны богини разъяренные Эринии сменят гнев на милость и окажут свою защиту городу, превратившись в Эвменид (Милостивых). Святилище этих божеств действительно существовало рядом с Ареопагом, хотя сегодня от него не осталось и следа. О том, что их окружала аура боязливого почтения, свидетельствует то, как их называли афиняне, — Σεμναι Θεάι, «Почтенные богини». Хотя Павсаний утверждает, что в их статуях не было ничего «страшного» (φοβερόν), в отличие от ужасающего облика, которым Эриний наделил Эсхил[60].

Не счесть многообразных сценических постановок трилогии Эсхила, этого Kunstwerk der Kunstwerke (нем. «мастерского из мастерских произведений»), как назвал ее Иоганн Вольфганг Гёте[61]. Конечно, в момент первой постановки в 458 году до новой эры у публики еще были живы воспоминания о драматических событиях, произошедших всего тремя годами ранее. Действительно, в 461 году до новой эры Ареопаг стал главным предметом спора в афинской политике. По античной традиции суд состоял из бывших архонтов, которые, в свою очередь, выбирались только из самых зажиточных слоев населения. По сути, это был суд аристократов, который, помимо решения обычных судебных дел, осуществлял своеобразный контроль над всеми афинскими учреждениями. Город находился на пути к демократии. А органы, представлявшие собой стержень демократии (δημοκρατία — «народное собрание»): Буле и коллегия из десяти стратегов, избираемых всем населением, — всё еще находились под опекой аристократического суда Ареопага.

Поэтому в 461 году до новой эры наиболее радикальные демократы решили, что настало время для институциональной реформы, направленной на ограничение полномочий Ареопага. Суд больше не должен был контролировать общественную жизнь, ограничившись делами о кровавых преступлениях. Все остальные полномочия были бы переданы экклесии, Буле и народному суду[62].

Инициатором этой реформы и предводителем партии демоса (προστάτες του δήμου — «защитник демоса», как его называют сегодня) был Эфиальт, к которому присоединился еще молодой Перикл. Политическое противостояние было долгим — демократы привлекли к суду множество «ареопагитов», обвиненных в коррупции и злоупотреблениях, но оппозиция олигархов оставалась непоколебимой. В конце концов Эфиальт однажды ночью был убит на одной из афинских улиц. Вероятно, он заплатил жизнью за свой проект реформ. Смерть Эфиальта — одно из тех политических убийств, которым, как позднее убийству Джона Фицджеральда Кеннеди, суждено навечно остаться окутанными тайной.

Но в этом случае, однако, имя виновного известно. Авторитетный источник, Аристотель («Конституция афинян»), сообщает нам его: убийцу звали Аристодиком, он был чужаком из Танагры, города в Беотии. Но даже если принять это указание за чистую монету, мы можем задать себе тот же вопрос, который многие задавали Ли Харви Освальду, убийце Кеннеди: действовал ли Аристодик в одиночку? Было ли это убийство кем-то организовано? Не подослал ли его кто-нибудь? Плутарх («Сравнительные жизнеописания. Перикл») не сомневается: зачинщики были, и это были враги демократии, противники реформы Ареопага, поскольку Эфиальта боялись из-за его «неумолимости». Но сам Плутарх упомянул и другую версию убийства, которую сам же сразу поспешил опровергнуть: якобы Эфиальта вероломно убили не олигархи, а его друг Перикл, такой же демократ, из ревности и зависти к его славе.

Конечно, сложно реконструировать факты на расстоянии двух с половиной тысячелетий, да еще при наличии столь противоречивых свидетельств. И, конечно, увидев Ареопаг, изображенный на сцене театра Диониса, зрители не могли не вспомнить о кровавом деле Эфиальта, убитого всего за несколько лет до этого. История, вызванная в памяти Эсхилом, относилась к далеким мифологическим временам. И хотя действующими лицами были божества Олимпа и подземного мира, афиняне, сидевшие на деревянных ступенях у подножия Акрополя, понимали, что речь идет и о них самих. Что именно имел в виду автор трагедии, не очень понятно. На протяжении веков люди пытались понять, был ли Эсхил на стороне Эфиальта и Перикла, или же он выступал вместе с олигархами против реформы Ареопага. Прославляют ли «Эвмениды» древний аристократический институт, чья атавистическая и неприкосновенная сакральность превозносится, или же, наоборот, Эсхил, поставив на сцене процесс против убийцы Ореста, подтверждает, что Ареопаг должен заниматься только кровавыми преступлениями?

Следует смириться с тем фактом, что ответ на этот вопрос невозможен. Эсхил, участник Марафонской битвы, был не из тех, кто боялся высказать свое мнение. Скорее всего, он выразил его с предельной ясностью, возможно, взяв слово в собрании. Но вряд ли он использовал столь сложный механизм постановки трагедии, чтобы вновь подтвердить свою позицию три года спустя, в зашифрованном виде, с намеками и аллюзиями. Поэт-комик мог посредством хора говорить напрямую с публикой, высказывать свое мнение даже по весьма актуальным вопросам. Трагик же, смешивая миф и современность, Олимп и Ареопаг, приключения мифологических героев и события в полисе, вел публику более неопределенным и сложным путем, стремясь не столько сформировать у зрителей политическое мнение, сколько вызвать эмоции φόβος и έλεος — страха и сострадания, о которых говорит Аристотель.

С другой стороны, Орест, будучи пелопоннесцем по происхождению, не был чужд афинской традиции. Эсхил был не единственным и, возможно, даже не первым, кто привел печальную историю Ореста к завершению в Афинах. Спустя несколько десятилетий после постановки «Орестеи» другой трагический поэт, Еврипид, дополнил трилогию Эсхила своеобразным послесловием, написав трагедию «Ифигения в Тавриде». В ней рассказывается о том, как Ифигения, дочь Агамемнона, спаслась от руки своего отца, который хотел принести ее в жертву богине Артемиде в Авлиде, чтобы греческая рать могла отправиться в благоприятное плавание к Трое. Артемида подменила Ифигению ланью и умчала ее на облаке на Крымский полуостров на Черном море, который греки называли Тавридой. Здесь несчастная дочь Агамемнона была посвящена в жрицы Артемиды — в ее обязанности входило приносить в жертву всех чужеземцев, которых море заносило в Тавриду.

Орест, в свою очередь, как рассказывает Еврипид, прибывает в Тавриду по наущению оракула Аполлона. Приговор Ареопага не положил конец его мучениям. Некоторые Эринии отказались превращаться в Эвменид и продолжали преследовать его. Но Аполлон из святилища в Дельфах дал ему совет — похитить в Тавриде деревянную статую Артемиды и привезти ее в Афины, — так он освободится от всех своих горестей. Однако на берегу Ореста похищают пастухи из племени тавров и отправляют к жрице Ифигении для жертвоприношения. Ни Орест, ни Ифигения не узнают друг друга, не знают, что они брат и сестра, и оба уверены, что другой мертв. Но в соответствии с театральным и романтическим замыслом, который Еврипид впервые раскрыл во всех его нюансах, двое снова встречаются, и драма движется к весьма очевидному счастливому финалу.

Ифигении и Оресту удается бежать из Тавриды с помощью богини Афины, которая направляет их туда, где каждого ждет своя судьба. Судьба Ореста более мрачна и непонятна. Ему был посвящен ритуал в Галах (Голы), демосе в Аттике — каждый год жрец подносил нож к сердцу жертвы, заставляя пролиться несколько капель крови «для вида», в вечной имитации человеческого жертвоприношения или убийства, в котором кровавая история двух главных героев преображается и укрощается. Ифигения же будет посвящена богине Артемиде как жрица храма и Бравроне, также расположенном недалеко от Афин. Здесь она будет жить до последнего дня и, наконец, будет похоронена, и в дар ей будут приноситься одежды женщин, скончавшихся при родах.

^{Жертвоприношение Ифигении. Фреска из Помпеев. 45–79 годы. Национальный археологический музей, Неаполь}

Часто говорят, что Еврипид выдумал все эти истории, так же как Эсхил придумал суд Ореста перед Ареопагом. Но перед публикой, собравшейся в театре, актеры рассказывают о ритуалах и институтах, хорошо знакомых афинянам. В Бравроне проводился праздник, посвященный Артемиде, на котором девочки исполняли ритуальные танцы в костюмах, окрашенных в цвет медвежьих шкур. Этих девочек называли «медведицами» — вероятно, это был посвященный Артемиде ритуал, который знаменовал переход от статуса девочки к статусу женщины. Девственница Ифигения была персонажем, в котором афинские девы (παρθένοι) могли увидеть отражение своей судьбы. Более того, существовала традиция, согласно которой Ифигения считалась дочерью не Агамемнона и Клитемнестры, а Тесея и Елены. И в жертву ее приносили не в Авлиде, как считали многие, а именно в Бравроне.

^{Артемида перед семьей, которая пришла к богине с животным для жертвоприношения. Вотивный мраморный рельеф. Середина IV века до н. э. Археологический музей Бравроны}

Это, вероятно, очень древние афинские традиции. То же самое, по-видимому, относится и к странной истории, которую Еврипид постоянно пересказывает в «Ифигении в Тавриде». Орест рассказывает сестре, что, когда он прибыл на процесс на Ареопаг, его никто не пригласил за общий стол — выпить из общего сосуда-кратера, поскольку он был запятнан матереубийством. Поэтому он вынужден был пить из отдельного кубка в одиночестве и безмолвии. Но с тех пор, добавил он, афиняне отмечают его прибытие праздником вина, на котором пьют в одиночестве («С тех самых пор и празднует народ / Священный день „Вместительного кубка“»). Мы знаем, что во время дионисийского праздника Анфестерий наступал момент, когда каждый человек пил из отдельной чаши[63]. Может показаться странным, что этот момент одинокой грусти на дионисийском празднике заканчивался обильным возлиянием нового вина. Но следует помнить, что Анфестерии были неоднозначным праздником — они включали в себя не только радостное, пьяное веселье, но и празднование в буквальном смысле Хеллоуина — «дня мертвых», когда, как считалось, души умерших поднимались из подземного мира. Анфестерии также были праздником, на котором афинские девушки, раскачиваясь на качелях, воспроизводили повешение Эригоны. Согласно хронике «Паросский мрамор», Эригона на самом деле была дочерью Эгиста, убитого Орестом вместе с его возлюбленной Клитемнестрой. Говорят, что она сама обвинила Ореста перед судом Ареопага в убийстве матери, а после вынесения оправдательного приговора повесилась.

Вокруг города Афины вращается целый рой утраченных мифов, от которых остались лишь скудные упоминания. Возможно, как утверждают некоторые, Еврипид сам придумал связь между ритуалом одиноких возлияний и историей Ореста. Но гораздо вероятнее, что они принадлежат к традиционному своду афинских легенд, где уже давно фигурировало имя Ореста. Орест в буквальном переводе означает «горец» (др.-греч. Όρέστης). Если, с одной стороны, он царевич, сын Агамемнона и наследник династии Атридов (Пелопидов), то с другой — кровожадный и жестокий человек, убийца и матереубийца. В 414 году до новой эры, через несколько десятилетий после постановки «Орестеи», Аристофан ставит пародийную комедию «Птицы», полную каламбуров, в которой рассказывается утопическая и фантастическая история о строительстве царства меж небом и землей. В некий момент хор поет странные слова:

В более ранней комедии «Ахарняне» Аристофан рассказывает о разбойнике по имени Орест, ночном хищнике, который бродит «пьяным» (μεθύων) и «безумным» (μαινόμενος) по улицам и нападает на несчастных людей, которые ему попадаются на пути[65].

Есть матереубийца Орест, любитель выпить на дионисийском и погребальном празднике — Анфестериях. Есть и другой Орест, убийца и ночной разбойник, о котором рассказывает Аристофан. Древние комментаторы утверждали, что это другой Орест, некий зловещий афинянин, а не убийца — сын Агамемнона. Однако Аристофан называет своего разбойника «героем», «пьяным» и «безумным». Эти черты составляют визитную карточку сына Агамемнона, который как раз и является героем, дионисийским пьяницей (в Анфестериях) и переходит из-за преследования Эриний в мир безумия и бреда (психические расстройства Ореста хорошо представлены Еврипидом в другой трагедии под названием «Орест»). Сын, который смело и по справедливости отомстил за отца, словно живет с собственным тревожным двойником — свирепым, ночным разбойником, который нападает на людей с бесчеловечной жестокостью.

Более того, в «Орестее» Эсхила у сына Агамемнона также есть темная сторона. Орест выходит на сцену, вызывая Гермеса, бога, который сопровождает людей в загробный мир, Гермеса, которого поэт прямо определяет как «подземного» и «ночного». Более того, когда его мать Клитемнестра увидела во сне змею, которая прильнула к ее груди и сосет кровь, Орест заявляет, что он и есть та змея — именно он высосет кровь матери, вскормившей его молоком. Такая характеристика делает его очень похожим на преследующих его Эриний — инфернальных ночных демонов, которых Эсхил характеризует как пьющих и сосущих кровь. Между Орестом и Эриниями, кажется, существует скопление народных, мифических и фольклорных историй, на основе которых трагические поэты с высшим артистизмом разыгрывают пьесы в театре Диониса.

Эпизод процесса над Орестом подтверждает литературную репутацию Ареопага как сурового и непоколебимого суда. В знаменитой торжественной речи богини Афины перед присяжными в «Эвменидах» Эсхила Аресов холм упоминается как место, где разбили лагерь легендарные амазонки (обычно отождествляемое с Пниксом):

Многое можно было бы сказать об этих стихах, о призыве к отказу как от безвластья (анархии), так и от самовластья (деспотизма), о важности «священного страха» (δεινόν) как регулирующего элемента жизни полиса. Тем не менее, исходя из этой торжественной речи Эсхила, можно понять, почему слово «ареопагит» в более позднюю эпоху, например в византийском словаре X века, известном под названием Суда[67], обрело особое значение: «Ареопагиты — персоны с печальным видом, торжественные и молчаливые».

Но в это время на Аресовом холме произошло еще одно эпохальное событие. Апостол Павел взошел на Ареопаг, чтобы проповедовать афинянам слово Христово. Об этом событии повествует знаменитый отрывок из «Деяний апостолов». Прибыв в Афины, Павел был взволнован, увидев город, полный идолов. На Агоре он останавливается и заговаривает с каждым встречным, пытаясь объяснить смысл новой религии. Философы-стоики и эпикурейцы действуют ему на нервы. Они принимают его за одного из многочисленных проповедников экзотических божеств (ξένων δαιμόνιων) — суесловов и шарлатанов, к проповедям которых афиняне за века уже привыкли. Но в конце концов они пригласили его встать посреди Ареопага и попросили объяснить, что именно представляет собою это новое учение.

Как отмечается с иронией в «Деяниях апостолов», излюбленным времяпрепровождением афинян было узнавать последние новости от любого встречного. Тогда Павел обратился к толпе со своей знаменитой речью о «неведомом Боге» (άγνώστως θεός), которую сегодня туристы могут прочитать на Ареопаге, воспроизведенную на бронзовой плите:

Афиняне! По всему вижу я, что вы как бы особенно набожны. Ибо, проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано «неведомому Богу». Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам.

(Деян. 17:22–23.)

«Деяния» сообщают нам, что проповедь Павла тогда мало кем была воспринята. В то же время можно сказать, что она имела оглушительный успех. Когда апостол начал говорить о воскресении мертвых, афиняне отнеслись к нему с иррациональной снисходительностью: «Об этом послушаем тебя в другое время». Одним из тех, кто услышал эту благую весть, был некий Дионисий — он был членом Ареопага, за что и получил прозвище Ареопагит. Он стал первым епископом Афин, а затем мучеником и святым покровителем города. Его преданность Деве Марии была хорошо известна, и вскоре его чествовали в Парфеноне, который он превратил в церковь. Нотарию Никколо да Мартони явилось нацарапанное на столбе этого храма изображение креста, которое, как утверждалось, было вырезано рукой самого Дионисия. Этот знак, согласно преданию, был начертан в день распятия Христа, когда, предупрежденный землетрясением, Ареопагит узрел, что Сын Божий должен быть предан смерти.

^{Бронзовая табличка с текстом проповеди апостола Павла на Ареопаге}

Говорили, что Дионисию была дарована привилегия перенестись в Иерусалим на облаке вместе со всеми апостолами, чтобы присутствовать при Успении Богоматери (Κοίμηση της Θεοτόκου), когда Дева Мария преставилась от земного тела, а ее душа была передана ангелам (событие, которое в католической традиции соответствует, хотя и с существенными богословскими различиями, Вознесению Девы Марии). До нас дошел ряд неоплатонических мистических трактатов, приписываемых Дионисию Ареопагиту, которым суждено было оказать большое влияние и на западную средневековую культуру поскольку в IX веке они были переведены на латынь. Сегодня его именем названа улица недалеко от Акрополя. Благодаря полулегендарному Дионисию, уже на заре христианской эры Аресов холм перестал ассоциироваться только с памятью матереубийцы Ореста. К этому времени он уже принадлежал тому святому, который еще до своего обращения по божественному озарению выгравировал Крест Христов на колоннах храма Афины Парфенос.

^{Иконописец Тзортзи (Зорзис) Фука. Фреска «Мучение св. Дионисия Ареопагита». 1547. Афон, монастырь Дионисиат}