В наши дни арка Адриана отделяет хаотичное движение по широкому проспекту Василиссис Амалиас от узких улочек Плаки. Но еще две тысячи лет назад она играла роль пограничного камня, о чем свидетельствует надпись, которую император приказал выбить на архитраве арки. На одной стороне, обращенной к Плаке, было написано: «Это Афины, древний город Тесея». На другой — «Это город не Тесея, а Адриана». Таким образом, триумфальная арка, построенная в 131–132 годах новой эры, ознаменовала начало новой эпохи. На смену древнему герою-основателю Тесею пришел новый основатель, «испанец» Адриан, который изменил Афины, построив другой город — с храмами и внушительными дворцами. Император воспылал тотальной страстью к древнегреческой цивилизации. Страстью, которая вылилась не только в желание подражать величию прошлого, но и в утопию его возрождения.
Роберт Сейер. «Арка Тесея или Одеон Адриана в Афинах». 1759
Над древней дорогой, ведущей от Акрополя к храму Зевса Олимпийского, в 131–132 годах н. э. была возведена двухъярусная триумфальная арка в честь римского императора Адриана, чтобы украсить новый район Афин, носивший его имя, — Адрианополис.
Адриан вовсе не был меланхоличным интеллектуалом, каким его изобразила в вымышленной биографии Маргерит Юрсенар[68]. Напротив, древние описывали его деспотичным и капризным, жестоким и кровожадным. И сложно понять, сколько в той любви, которую Адриан питал к Афинам, было личного отношения, а сколько — пропагандистского замысла. Но на самом деле, если абстрагироваться от Акрополя и Тесейона, то все, что осталось от древних Афин, — это скорее руины римского города, чем греческого. И прежде всего в этом заслуга Адриана. Храм Зевса Олимпийского, Одеон Герода Аттика, Римская Агора со всеми ее памятниками, библиотека Пантеноса и библиотека самого Адриана, памятник Филопаппу на одноименном холме — все эти здания, которые и сегодня ярко выделяются в городском ландшафте, напоминают о римском господстве.
Адриан был не первым римлянином, кто увлекся Афинами. Мы все знаем, что, когда Греция была завоевана римлянами, она, в свою очередь, покорила их своей культурой, превосходящей римскую: «Graecia capta ferum victorem cepit» (лат. «плененная Греция взяла в плен дикого победителя»), — так гласит знаменитый стих Горация. Но эпитет ferum неслучаен — римляне были «дикарями», потому что были более примитивными, чем греки, но они также были «свирепыми», потому что поступили с Грецией жестоко и свирепо. Разграбление Коринфа в 146 году до новой эры, дело рук консула Луция Муммия[69], стало притчей во языцех. Афинам тоже пришлось терпеть feritas римлян, пока у них не возникла неудачная идея встать на сторону Митридата — в 86 году до новой эры. Тогда Сулла захватил и разграбил город.
С момента осады прошло всего семь лет, когда в Афины прибыл Цицерон. Одна из целей его путешествия — оказаться как можно дальше от Суллы, который жил в Риме и недолюбливал его. Но вторая цель — паломничество в город, который, по словам самого Цицерона, был «отечеством всех наук»[70]. Ближайший друг оратора, Тит Помпоний, которому тот адресовал множество ставших известными писем, также носил прозвище Аттик, поскольку долгое время жил в Афинах. Цицерон пробыл там всего шесть месяцев. Он прошел посвящение в Элевсинские мистерии — благодаря которым, как он пишет в De legibus («О законах»), «человек познаёт истоки жизни и учится не только жить с радостью, но и умирать с надеждой на лучшее»[71].
Больше он ничего не мог рассказать — элевсинский храм был тайным, и откровения о высшем смысле существования и потусторонних блаженствах были запрещены для непосвященных. Но в Афинах, городе, где, как он вспоминает, зародились риторика и философия, Цицерон посвятил себя прежде всего учебе. Великие школы прошлого — Академия Платона, Лицей Аристотеля, Сад Эпикура, стоа Зенона — всё еще были живы, хотя и менялись со временем. И всё же Афины долгое время оставались тем местом, куда отправлялись сыновья римских аристократов, чтобы получить образование: domicilium studiorum (лат. «отечество всех наук»), по определению Цицерона.
Однако у города был большой талант вставать не на ту сторону. Выступив на стороне Митридата против Суллы, он поддержал Помпея против Цезаря. Цезарь, победив своего соперника, не разрушил Афины, а лишь унизил их своей пресловутой clementia[72]. Афинским послам, пришедшим просить аудиенции, он сказал, согласно Аппиану: «Сколько раз вас, которые сами себя губите, еще спасет слава ваших предков?»[73] Короче говоря, он пощадил их только из уважения к их предкам, сражавшимся при Марафоне и Саламине полтысячелетия назад. Кассий Дион повторяет фразу Цезаря еще более точно: «Вы спасаетесь лишь благодаря мертвым». Но афиняне, очевидно, не усвоили этот урок. После мартовских ид в 44 году до новой эры они встретили убийц Цезаря с большой торжественностью. В честь Брута и Кассия были воздвигнуты статуи — Афины приветствовали их как новых тираноубийц, достойных стоять рядом с Гармодием и Аристогитом, которые в свое время освободили город от тирана Гиппарха, сына Писистрата. Но затем с тем же пылом они приветствовали Марка Антония, прославляя его как «нового Диониса», пронеся его в процессии к театру…[74]
В очередной раз излишний энтузиазм афинян оказался неуместным. Марк Антоний был разбит Октавианом, будущим Августом, в битве у мыса Акций и покончил с собой в Александрии. Можно понять, почему новому правителю Рима не очень нравились афиняне, — они сначала выступали против его приемного отца Цезаря, а затем встали на сторону его смертельного врага Марка Антония. В свою очередь, граждане Афин с недоверием отнеслись к своему новому повелителю. Когда после победы над Антонием Октавиан поднялся на Акрополь, он обнаружил, что статуя Афины Полиады «повернулась на Запад и извергла кровь» (была запачкана кровью), как будто она хотела выплюнуть ее против Рима (Кассий Дион). Но вскоре афиняне примирились с реальностью и стали чествовать Августа. Они даже прославили его друга и соратника Марка Випсания Агриппу статуей, от которой остался колоссальный мраморный постамент прямоугольной формы, который до сих пор стоит на Акрополе рядом с Пропилеями на противоположной стороне от храма Афины Ники.
Постамент памятника Агриппе на Акрополе
Башня ветров, или Часы Андроника Кирриста
Снаружи башни находились солнечные часы, а внутри — часы водяные (клепсидра). Рельефы каждой стороны изображают восемь ветров, их символы и названия.
Август почтил память своего приемного отца, завершив проект Юлия Цезаря по строительству новой Агоры. Монументальные входные ворота с аркой, датируемые примерно 10 годом до новой эры, видны до сих пор. На территории нового рынка была также возведена элегантная Башня ветров, названная так потому, что была украшена барельефами с аллегорическими изображениями главных ветров, но на самом деле представлявшая собой водяные часы, созданные архитектором и астрономом Андроником Кирристом (Андроником из Кирра, города в Сирии) на несколько десятилетий раньше. Таким образом, римские Афины начали почти буквально дублировать греческие Афины. Древняя рыночная площадь, которую часто посещал Сократ, не была заброшена, но и ее тоже коснулась рука римлян. Однако теперь с ней конкурировала другая, более современная Агора (ныне называется «Агора Цезаря и Августа», или «Римская Агора»). В центре ее находилась площадь, мощенная мрамором, а по четырем сторонам — лавки. Однако, чтобы появились императоры, которые с преданным восхищением относились к Афинам, нужно было дождаться следующих десятилетий. Нерон, например, был императором-эллинофилом — первым после Августа он посетил Грецию и даже участвовал в Олимпийских играх. Но он никогда не был в Афинах, чему древние предлагают довольно причудливые объяснения Нерон, как и Орест, убил свою мать, Агриппину, и был убежден, что его преследуют фурии, по крайней мере, согласно Светонию («Жизнь Нерона»). Именно поэтому он не прошел ритуала посвящения в Элевсинские мистерии, к которым по древней традиции не допускались кощунники и преступники, в отличие от Августа, который участвовал в мистериях дважды. И, возможно, по той же причине он даже не ступил в центр Афин, где до сих пор стоит святилище Эриний.
Хотя Афины всё больше теряли свое политическое значение, они тем не менее оставались важным культурным центром.
Библиотека Пантеноса, согласно найденной дарственной надписи, принадлежала римлянину Титу Флавию Пантеносу, построена около 100 года и передана в дар Афинам
Прославленное имя и авторитет славных традиций продолжают привлекать студентов и ученых со всего Средиземноморья. Возникают новые библиотеки, не сравнимые по величию с Александрийской, но тем не менее свидетельствующие о живом интересе к литературе. До сих пор видны руины библиотеки, построенной около 100 года новой эры, при императоре Траяне, греком, который также был римским гражданином — Титом Флавием Пантеносом, ведущей фигурой в Афинах того времени, философом и политиком, занимавшим пост архонта в 102 году. Библиотека находилась рядом со стоей Аттала, у дороги с колоннадой, соединявшей Древнюю Агору с новым римским рынком. Это было большое здание, с четырех сторон окруженное портиками, на которые выходили залы, где хранились папирусные свитки (в библиотеке их было около семнадцати тысяч) и залы для занятий. В других помещениях, выходящих на улицу, располагались мастерские и лавки. В надписи, прославляющей строительство здания, посвященного богине Афине и императору Траяну, Пантенос называет себя «служителем философских муз». Но еще более интересна другая надпись, также на греческом языке, которая содержит первый дошедший до нас распорядок работы библиотеки. Были определены часы работы: «с первого часа до шестого», то есть с шести утра до полудня. Также добавлено предостережение:
«Ни одна книга не покинет библиотеку, потому что мы поклялись». Очевидно, нередко случалось, что какой-нибудь посетитель уходил со свитком папируса, спрятанным под тогой.
На месте библиотеки в V веке новой эры была построена церковь, от которой сохранились фрагменты мозаичного пола, украшенного цветочными мотивами. Некоторые важные артефакты из библиотеки Пантеноса до сих пор можно найти в музее Агоры. Например, две статуи вооруженных женщин на портике перед входом в музей, которые часто остаются незамеченными. Сейчас у обеих фигур отсутствуют головы. Если смотреть на них издалека, то они могут показаться амазонками. Но, подойдя ближе, можно обнаружить, что это олицетворения двух поэм Гомера — «Илиады» и «Одиссеи». На нагруднике последней выгравированы фигуры, напоминающие о приключениях Одиссея: циклоп Полифем, три сирены, Эол, повелитель ветров, и ужасное чудовище Сцилла, охранявшая Мессинский пролив. Другая статуя, более крупная и массивная, не имеет изображений, позволяющих идентифицировать ее. Но предполагается, что это «Илиада» — надпись, обнаруженная неподалеку в 1953 году, неопровержимо доказывает существование статуи, аллегорически изображающей эту поэму. То, что обе эпические поэмы представлены в виде женских фигур, может показаться странным. На первый взгляд, и «Илиада», и «Одиссея» превозносят мужской героизм — прославленную силу Ахилла в первом случае, хитрость и жестокость Одиссея — во втором. Однако греки воспринимали две фигуры как женские персонажи и, возможно, считали их дочерьми Гомера. Подобная образность имеет смысл не только на основании грамматического рода («Илиада» и «Одиссея» — существительные женского рода в греческом языке), но и потому, что при ближайшем рассмотрении роль женщин, от Елены до Пенелопы, от Фетиды до Навсикаи, от Андромахи до Цирцеи, в обеих поэмах отнюдь не второстепенна.
Скульптуры «Одиссеи» и «Илиады» у стои Аттала в Афинах
Адриан также приказал построить собственную библиотеку, впечатляющие коринфские колонны которой до сих пор сохранились на краю Римской Агоры, недалеко от площади Монастираки. Это было величественное здание, залы и сады которого служили также культурным центром и местом отдыха афинян. Это один из подарков императора городу, призванный ознаменовать переход от древнего полиса Тесея к более современному Адрианополю (так, согласно Historia Augusta («Истории Августа»), сборнику императорских биографий, должна была быть переименована обновленная часть Афин). Когда Адриан впервые прибыл в Афины (в 112–113 годах новой эры), ему было тридцать шесть лет и он еще не был императором. Его восшествие на престол состоялось 11 августа 117 года новой эры, его предшественник Траян усыновил его уже на смертном одре. Процедура усыновления была весьма поспешна, и многим показалась подозрительной и достигнутой в результате придворных интриг. Семь лет спустя, в 124 году, Адриан тоже решил пройти посвящение в Элевсинские мистерии. Жрице (иерофанту), которой выпала честь сопровождать императора на пути посвящения, была воздвигнута праздничная статуя: в посвятительной надписи женщина хвасталась тем, что провела по пути к просветлению «господина обширных земель и неисчерпаемого моря, правителя бесконечного числа смертных, осыпавшего несметными богатствами все города и в особенности — славный город Кекропса». Для римского императора представить себя греком было не только делом личного вкуса: это означало связать себя с традицией царствования, восходящей к Александру Македонскому и характеризующей государя как фигуру, наделенную как абсолютной властью, так и божественной инвеститурой. Став архонтом Афин, Адриан возвысил себя.
Храм Зевса Олимпийского в Афинах на фоне Акрополя
Император также завершил строительство величественного храма Зевса Олимпийского, который оставался недостроенным более полувека. Работы были начаты еще Писистратом в VI веке до новой эры. Затем они продолжались очень медленно. Наконец, Адриан завершил этот бесконечный недострой. По случаю открытия храма состоялось грандиозное торжество, на котором присутствовали подданные и почитатели со всего греческого мира. Освященная статуя самого императора стояла рядом с колоссальной статуей Зевса из золота и слоновой кости (в Парфеноне изображение Адриана уже соседствовало с изображением Афины). Огромные колонны храма высотой семнадцать метров, установленные посреди широкого, открытого пространства, до сих пор стоят на пересечении оживленных афинских проспектов. До 1870 года на архитраве находилось небольшое странное здание — что-то вроде каменной хижины неясного предназначения. Возможно, это был военный наблюдательный пункт, построенный в Средние века. Но вскоре распространилась легенда, что это была келья стилита (столпника), одного из тех христианских аскетов, которые имели привычку проводить свою жизнь, стоя на столбе (стилосе), чтобы славить Бога, быть ближе к небу и дальше от земных вещей. О столпнике в храме Зевса упоминает, например, в своих путевых дневниках Рене де Шатобриан. Но более века спустя Патрик Ли Фермор всё еще пишет об этом в письме 1948 года своей тогдашней возлюбленной Джоан Рейнер: «Я знал одну очень старую афинскую даму, отец которой был еще жив, когда монах-столпник жил на вершине одной из колонн храма Зевса Олимпийского». Некоторые даже считают, что первым стилитом был Николя де ла Рош, член рода бургундских герцогов, правивших Афинами в Средние века. Однако сегодня маленькой кельи, посаженной над колоннами, больше не существует — она видна лишь на некоторых старых фотографиях Афин.
Кто знает, о чем думал Адриан, этот новый Тесей, «властитель бесконечного числа смертных», когда смотрел на древний полис, который он радикально преобразил, сделав его еще более монументальным и грандиозным, чем прежде. Трудно проникнуть в душу столь загадочного человека, которого историк Аврелий Виктор эффектно назвал «многоликим». Император меланхолического нрава, описанный Маргерит Юрсенар, поэт, воспевающий в изящных стихах судьбу души («Animula vagula blandula…»[75]), плохо вяжется с донесенным до нас многими историками образом самодержца, который свирепствовал по отношению к тем, кто его затмевал или противостоял ему (например, против евреев, к которым он относился с откровенной жестокостью): «зависть ко всем, кто выделялся в какой-нибудь области, стала для многих причиной немилости, а для многих других — и погибели. Ибо, желая всех превосходить во всём, он питал ненависть к тем, кто в чем-либо достигал превосходства», — пишет о нем Кассий Дион. В Афинах Адриану, безусловно, удалось преуспеть. В том числе благодаря кругу культурных и влиятельных друзей, таких как Гай Юлий Антиох Эпифан Филопапп, который, начиная с самого своего имени, демонстрировал свою двойную сущность, греческую и римскую — консул в Риме и архонт в Афинах, мог похвастаться царским происхождением. Он был потомком правителей Коммагены, небольшого эллинистического государства на берегах Евфрата. Его прозвище (Филопаппос, то есть «любящий своего деда») было получено благодаря преданности, которую он питал к своему деду Антиоху IV, последнему царю Коммагены. Филопапп принадлежал к узкому кругу приближенных к императорскому дому, а также был другом Плутарха, утонченного писателя и дельфийского жреца[76]. Он умер в 116 году новой эры, за год до того, как Адриан сменил Траяна.
Сегодня в Афинах сохранились руины большого надгробного памятника Филопаппу, расположенного на вершине холма, названного в честь царевича Коммагенского царства. Этот мавзолей, расположенный напротив Акрополя в конце тропинки, пробирающейся сквозь деревья, по-прежнему возвышается над городом, хотя и был изуродован за многие века — некоторые камни были использованы для строительства ступеней минарета в мечети Акрополя. Однако в самом начале пути на холм Филопаппа стоит взглянуть на церковь Святого Димитрия Лумбардиариса (или святого Димитрия Бомбардира). Это современная реконструкция византийской церкви IX века. Уникальное название церкви связано с легендой, относящейся к годам турецкого владычества. 26 октября 1656 года (в канун праздника святого Димитрия) османский комендант крепости Акрополь Юсуф якобы отдал приказ выстрелить из пушки по церкви во время литургии. Но прежде чем пушка успела сделать выстрел, в Пропилеи ударила молния и испепелила Юсуфа.
Церковь Святого Димитрия Бомбардира (Агиос Димитриос Лумбардиарис) у подножия холма Филопаппа
При строительстве этой небольшой базилики в IX веке были использованы древние античные колонны.
Амфитеатр, известный как Одеон Герода Аттика
Другим другом Адриана, хотя и гораздо моложе его, был Ирод (Герод), прозванный Аттиком, потому что он родился в деме Марафон. Литератор, философ и лектор, он был наставником и учителем риторики у императора Марка Аврелия. Он также был одним из богатейших людей своего времени, владельцем великолепных вилл по всей Греции. Одна из них, украшенная прекрасными мозаиками, была обнаружена всего несколько десятилетий назад в горах Аркадии. В Афинах его имя связано прежде всего с монументальным Одеоном, возвышающимся на склонах Акрополя, где и в наше время проводятся театральные представления и концерты. Герод Аттик построил его в память о своей жене Аннии Регилле, умершей в 160 году новой эры. Этот жест можно было бы считать трогательным свидетельством супружеской любви, если бы не одна далеко не маловажная деталь, — возможно, Аннию убил он сам. По крайней мере, именно с таким обвинением Герода привлекли к суду. Говорили, что он приказал одному из своих вольноотпущенников, Алкимедону, избивать свою жену, которая была на восьмом месяце беременности, до тех пор, пока она не умрет. Брат Региллы привлек его к суду за этот поступок. Суд проходил в Риме, и в итоге Герод Аттик был оправдан. Однако, поскольку он был известен как человек, склонный к насилию, и даже обвинялся в жестоком обращении со своими вольноотпущенниками, обвинение в уксорициде (убийстве жены) осталось пятном на его репутации. И, возможно, строительство Одеона было скорее эффектным способом отвести от себя подозрения в причастности к преступлению, чем данью уважения жене.
С куда более искренней сердечной привязанностью Герод почтил память Вибуллия Полидевка, своего ученика и фаворита, умершего еще мальчиком. В Национальном археологическом музее в Афинах хранится стела, найденная на вилле Герода Аттика в Аркадии, где подросток изображен обнаженным, рядом с конем и змеей. Эти детали указывают на его превращение в героя. Аттик наполнит Грецию гермами[77] и памятниками, посвященными Полидевку. На них он прикажет выгравировать надписи, содержащие самые страшные проклятия в адрес тех, кто осмелится не почитать эти святыни. Древние авторы с некоторым упреком отмечают слишком эмоциональную и преувеличенную реакцию Аттика на смерть мальчика. Но у этих отношений был прецедент — отношения между Адрианом и Антиноем. Это были отношения между пожилым мужчиной и подростком, по образцу древнегреческой педерастии. Как и Полидевк, Антиной умер преждевременно — он, по-видимому, утонул ночью в Ниле, во время путешествия по Египту в компании императора. Это было 24 октября 130 года, Антиною было всего двадцать лет. Горе Адриана было огромным: этот человек, которого так часто изображают жестоким и безжалостным, «рыдал как девица». Чтобы утешиться, он построил город Антинополь и распространил по всей империи статуи юноши в блеске его эфебической красоты — одна из лучших, мраморный бюст необыкновенной работы, до сих пор хранится в Национальном археологическом музее в Афинах, недалеко от стелы Полидевка. Однако и здесь трудно отделить любовную страсть от пропагандистского замысла — безусловно, когда Антиноя сравнивали с Ганимедом, виночерпием Олимпа, Адриан тем самым фактически возводился в ранг Зевса.
Портретный бюст Антиноя. 130–138 годы. Национальный археологический музей, Афины
При Адриане и Героде Аттике Афины, казалось, вновь обрели свое великолепие. В 167 году новой эры, во время Панафиней, восхваление города было поручено одному из самых известных риторов того времени, настоящей звезде среди лекторов — Элию Аристиду. Его Παναθηναϊκός λόγος («Похвала Афинам», «Панафинейская речь») словно нажимает на все клавиши хвалебного подобострастия. Она упоминает о волнующем экстазе, охватывающем прибывающих в Афины по морю, через Киклады или Спорады, — острова, которые являются для города тем, чем «монументальные порталы являются для королевских дворцов»:
Нелегко описать удовлетворение, радость, очарование, охватывающие приезжающих в Афины, будь то торговцы, ремесленники или путешественники на отдыхе. […] Душа заранее очищается, возвышается и возвеличивается, готовясь к видению Афин, как адепт готовится к священным таинствам. Глазам открывается свет, что ярче любого другого света […]: зрелище, предстающее предстает перед нами, напоминает радостный сон, и такие красоты окружают корабль со всех сторон и сопровождают его по мере приближения к Аттике, что возникает ощущение, будто ты не высаживаешься на берег, а исполняешь последнее движение какого-то танца.
Затем Элий Аристид крылатыми фразами прославляет плодородие своей земли, величие гор, чудесное «бракосочетание» земли и моря, случившееся в Аттике. Он восхваляет древнюю историю города, благословленного богами, его филантропию, его щедрость в приеме просителей, его вклад в прогресс человечества. Он подробно воспевает славные деяния афинян во время персидских войн. Но наивысшего расцвета Афины, по его мнению, достигли под римским владычеством:
«Их состояние таково, что вряд ли кто стал бы просить променять нынешнюю их судьбу на древнюю». Сегодня, заключает ритор, город воплощает в себе всю красоту и совершенство — это «Акрополь Греции».
Конечно, не стоит воспринимать такие похвалы буквально — сам хвалебный жанр склонен к преувеличениям. Точно так же не стоит наивно верить и в противоположную риторическую стилистику, которая изображает Афины как город, пришедший в упадок и уже не соответствующий своей древней славе. Как мы читаем, например, несколько столетий спустя в письме Синезия Киренского к своему брату: «В Афинах теперь не осталось ничего заслуживающего почитания, кроме славных названий! […] Афины, некогда бывшие пристанищем мудрых, ныне славятся лишь искусством приготовления меда». И это правда — Синезий пишет около 400 года. Много воды утекло с тех пор в реках Аттики. Времена великолепия Адриана давно прошли. Город уже пережил разрушения, принесенные варварами, начиная с нашествия герулов в 267 году, в то время как культ Зевса и Афины уступал место новой религии Христа. Синезий нашел афинские философские школы значительно уступающими александрийским, где он учился неоплатоническому учению у великой Гипатии, которой оставался предан всю свою жизнь. К странным парадоксам неспокойного мира поздней античности относится то, что Синезий впоследствии был назначен епископом, а Гипатия погибла, разорванная на части толпой христианских фанатиков.
Несколькими десятилетиями ранее два блестящих молодых человека, чьи судьбы кардинально разошлись впоследствии, вместе изучали философию в Афинах. Одному, Юлиану, представителю династии великого Константина, суждено было стать императором — во время своего правления он пытался восстановить языческие культы, да так, что вошел в историю с унизительным прозвищем Отступник, которое давали тем, кто отрекался от истинной веры. А другой, Григорий, родившийся в Назианзе (Ναζιανζός), небольшом городке в Каппадокии, стал отцом Церкви: он первый святой, чьи мощи были помещены в Ватикане рядом с мощами апостола Петра. Противостояние, перешедшее впоследствии в столкновение между этими двумя людьми, получившими образование в Афинах, характеризует один их важнейших узловых моментов в сложной метаморфозе античной культуры на рубеже между язычеством и христианством. Григорий и Юлиан учились в одних и тех же школах, были воспитаны в одной и той же культуре и читали одни и те же книги. Но в итоге они оказались «по разные стороны баррикад». Ораторские выступления Григория против Юлиана очень жестки. Он говорит, что с самого начала, когда познакомился с ним в Афинах, знал, что этот мальчик из рода Константина, всегда беспокойный, возбужденный, не способный стоять на месте больше минуты, с «нетвердой шеей»[78], станет позором для Римской империи.
Но величие Григория раскрылось прежде всего в конфликте с другими врагами, во многом разделявшими его убеждения — это были его более фанатичные собратья, христиане, которые хотели уничтожить языческие храмы и книги, те самые, которые подожгли храм Сераписа в Александрии и убили Гипатию, вырвав ей глаза. Григорий уверен в одном — и в этом с ним солидарен другой афинский студент, другой святой и отец Церкви, Василий Кесарийский — христиане должны изучать Гомера, Еврипида, Платона, потому что в этих текстах есть глубокие мысли о человеческом состоянии и тайне божественного, есть искры истины, которые нельзя игнорировать. Однако следует помнить, что все эти будущие святые и императоры поначалу были лишь юными учениками. Именно в «Надгробном слове Василию Великому» Григорий с ностальгией вспоминает афинские годы. Он вспоминает страсти и жизнелюбие студентов философских школ. Он помнит, как каждого нового студента подвергали насмешкам, вели его в торжественной и шутливой процессии по Агоре, под крики, вопли и угрозы, а затем бросали в бассейн общественной бани. Несмотря на эти грубые студенческие выходки, о которых свидетельствуют и другие авторы того времени, Григорий в «Надгробном слове» с меланхолией вспоминает момент, когда он готовился покинуть Афины: «Настал день отъезда, и, как обыкновенно при отъездах, начались прощальные речи, проводы, упрашивания остаться, рыдания, объятия, слезы. А никому и ничто не бывает так прискорбно, как Афинским совоспитанникам расставаться с Афинами и друг с другом».
Это были странные и судорожные времена. Эпохальный конфликт между язычеством и христианством, через который прошли жизни этих необычных людей, остается сложным предметом для понимания, слишком много в нем различных нюансов. Иногда хочется отвлечься от исторических описаний и обратиться к страницам, пусть и вымышленным, великих писателей. Например, к страницам Генрика Ибсена, который в своей, возможно, не самой известной пьесе «Цезарь и Галилей» (1873) по-своему реконструирует отношения между Юлианом, Григорием и Василием. Эти же отношения исследуются столетие спустя в необыкновенном романе Гора Видала «Юлиан» — романе, в котором великий американский писатель с почти медиумической способностью, но также и с тонкой иронией описывает эту борьбу между умирающей религией и торжествующей верой. Кто победит, мы все знаем. В 529 году император Юстиниан издал указ о закрытии всех языческих философских школ. Это был конец эпохи, закат многовековой традиции.
За столетие до эдикта Юстиниана, около 430 года, неоплатонический философ Прокл, один из последних великих учителей Академии, основанной когда-то Платоном, увидел странный сон. Прокл жил недалеко от Акрополя, в доме, следы которого, как полагают археологи, они нашли — некоторые артефакты сейчас выставлены в Новом музее Акрополя. Биограф Марин в своем жизнеописании Прокла («Прокл, или О счастье») сообщает, что философ «был люб» «самой Афине, богине — покровительнице мудрости…» Доказала это воочию и сама богиня: когда изваяние ее, поставленное в Парфеноне, было похищено теми, кто касается и неприкосновенного, то философу явилась во сне женщина прекрасного вида и возвестила ему скорее готовить дом: «Владычице Афин, — сказала она, — угодно остаться при тебе». Сон Прокла символизировал конец целого мира. Богиня Афина теперь могла обитать лишь тайно в сердцах отдельных людей. Дни ее величественного культа, грандиозные процессии, статуи из золота и слоновой кости, торжественные песнопения и подношение священного пеплоса — со всем этим было покончено. И город Тесея, и город Адриана теперь принадлежали прошлому. Афины склонились перед новой Парфенос, Девой Марией.