Этот памятник сохранил всё свое изящество на протяжении веков. На первый взгляд, он имеет вид небольшого храма или вотивного святилища. Вдоль фриза, в верхней части памятника, изображены сюжеты мифологических приключений бога Диониса[50]. В последующие за античным периоды истории назначение этого памятника оставалось непонятным. В рассказах иностранных путешественников и в народной традиции это небольшое здание обрело известность как «Фонарь Диогена» или «Фонарь Демосфена». Даже сегодня те, кто смотрит на него, не зная его истории, с трудом понимают его первоначальное назначение. Археологические путеводители, с их языком для посвященных, в этом не особо помогают. Неопытный турист, читая фразы вроде «пьедестал хорегического треножника, воздвигнутого в честь победы в дифирамбических состязаниях», вряд ли поймет, о чем идет речь. А ведь памятник Лисикрату уже более двух тысячелетий является свидетелем афинской истории. Неподвижно стоящий на своем квадратном пьедестале, в то время как всё вокруг неоднократно менялось, он был свидетелем самых разных событий — великих и малых. Здесь проходили процессии в честь Диониса, памятник оказался на территории монастыря, позднее разрушенного; в нем жил лорд Байрон, сделавший его своим кабинетом, а сейчас он стоит в одиночестве, последний выживший свидетель истории, окруженный столиками баров и ресторанов. Он возглавляет оживленный микрокосм — обсаженную деревьями небольшую площадь под названием Πλατεία Λυσικράτους — площадь Лисикрата, которая, в свою очередь, является центром другого микрокосма — старого района Плака, ставшего в наши дни самым туристическим районом города.

^{Хорегический памятник Лисикрата, или «фонарь Диогена». 334 год до н. э.}

От площади Лисикрата начинается улица под названием «улица Треножников» (Οδός Τριπόδων). В туристических путеводителях написано, что это самая старая из известных улиц в мире. На самом деле она не меняла названия и проходит по одному и тому же маршруту на протяжении тысячи лет. Во времена римских императоров по ней ходил путешественник Павсаний, упомянувший ее в своем «Описании Эллады»: «От Пританея есть дорога, которая называется „Треножники“; эта местность потому так называется, что там много храмов богов… <не> больших и в них стоят треножники, медные, но представляющие по работе очень много достойного запоминания». Поэтому мы должны представить себе на этой улице, вместо таверн и сувенирных лавок, длинную череду памятников, поднимающихся к Акрополю. Все эти памятники, с бронзовым треножником на вершине, свидетельствовали о славе триумфаторов поэтических состязаний Великих Дионисий[51]. Сам треножник был призом для победителей. Его вручали хорегам — частным спонсорам, оплатившим расходы на выступления. Они были если не обязаны, то, по крайней мере, ощущали моральный долг посвятить треножник городу, сделать его еще более красивым и величественным, поставив на пьедестал, который был тем помпезнее, чем выше был авторитет посвящающего.

Именно так поступил Лисикрат, хорег представления дифирамбических хоров. На Великих Дионисиях, собственно, происходили не только состязания между трагическими и комическими поэтами. Еще более пышными были состязания между хорами, которые танцевали и пели дифирамбы. Дифирамб — очень древняя песнь в честь Диониса. Название объяснял центральный миф священной дионисийской истории. Семела, фиванская царевна, по преданию, была оплодотворена Зевсом, который всегда овладевал ею в темноте, никогда себя не показывая. Но однажды Семела по недосмотру Геры, супруги Зевса, которая на самом деле хотела избавиться от соперницы и ее нерожденного ребенка, потребовала от владыки Олимпа в качестве доказательства любви разрешить ей увидеться с ним. Зевс, связанный клятвой, явился во всём своем великолепии, но его сила, воплощенная во вспышке молнии, испепелила Семелу. Тогда отец богов взял плод, находившийся во чреве своей возлюбленной, разорвал свое бедро и зашил его внутрь, чтобы продолжить свой род. Наконец на девятом месяце он родил. Так появился на свет младенец Дионис, прошедший через «две двери» (θύρας). Поэтому дифирамб (διθύραμβος) интерпретировался как песня о «двойной двери», то есть о двойном рождении бога.

Эта древняя этимология, несомненно, ложная. Но так или иначе, дифирамб всегда оставался связанным с моментом священного рождения. Рассказывали даже, что Тимофей Милетский, знаменитый поэт-нонконформист, выступавший в Афинах с конца V века до новой эры, имитировал родовые муки Семелы во время одного из представлений. Часто случалось, что авторов дифирамбов обвиняли в некоторой экстравагантности. Аристофан любит высмеивать их в своих комедиях, обвиняя в сочинении непонятной музыки, слишком авангардной, и еще более непонятных текстов, полных смелых метафор и сложных слов. Он изображает их парящими в воздухе, в облаках, пытающимися на лету уловить хлипкие музыкальные мелодии. Но, конечно, доверять шуткам поэтов-комиков можно лишь до определенного момента. На самом деле среди авторов дифирамбов для афинских праздников мы находим всех величайших поэтов того времени. Такие имена, как Симонид, Вакхилид, Пиндар, представляли собой абсолютные вершины греческой хоровой лирики. Исполнение их песен во время Великих Дионисий было моментом величайшей торжественности, в который был вовлечен весь город.

Состязания дифирамбических хоров проходили следующим образом. В первый день праздника, после или даже во время большой процессии, вызывались двадцать хоров. Десять, по одному от каждого афинского племени, состояли из παΐδες — юношей до восемнадцати лет; десять других — из ανδρες, то есть зрелых мужчин. Каждый хор состоял из пятидесяти человек: таким образом, в церемонии принимала непосредственное участие тысяча человек, в качестве танцоров и певцов. Но если добавить к этому их семьи, швей, шивших изысканные и пышные костюмы, хормейстеров, обучавших их в течение долгих месяцев репетиций, богатых афинян, которые в качестве спонсоров (хорегов) финансировали представления, то почти весь город был лично вовлечен в дифирамбические состязания. Возвышенной, в соответствии с характерной для греков страстью к соревнованию, была и атмосфера состязаний. Разделенные на две категории, παΐδες и ανδρες (юноши и мужи), хоры боролись за приз, танцуя и распевая тексты, сочиненные великими поэтами, а музыканты дули в авлосы, разновидность кларнета с очень пронзительным, высокочастотным звуком. О том, что главным было коллективное участие, можно судить по тому, что приз, то есть бронзовый треножник, доставался не поэтам, какими бы великими они ни были, а племенам (филам), которые представляли хоры. Победа принадлежала не Симониду или Пиндару, а племени Акамантидов или Эгеидов.

Исполнения дифирамбов долгое время проходили на Агоре, где находилась «орхестра» — место для танцев. Мы должны представить себе грандиозную и захватывающую сцену. Хоры приближаются сквозь толпу, частично в процессии, частично — танцуя по кругу. Перед ними поэт, или солист, у него роль запевалы. Он начинает петь вступление, в котором призывает Диониса, сына Зевса и Семелы, бога веселья и радости. Затем пятьдесят юношей или пятьдесят мужчин рассказывают миф, но не с тревожными и мрачными акцентами, как в трагедиях, а возвеличивая радость и красоту героических сказаний. Песнь дифирамбов, в отличие от сюжетов трагических поэтов, отражает не хрупкость смертных, а величие общества, великолепие полиса. Сохранился, например, дифирам Вакхилида, в котором прославляются юношеские подвиги Тесея и который завершается изображением приближающегося городского героя и гимном великолепию Афин:

В те же годы Пиндар исполнял свои тексты в Великих Дионисиях. И, возможно, именно он сам вел хор на Агору, «пуп святых Афин», одновременно приветствуя двенадцать богов Олимпа, чей алтарь находился рядом с орхестрой:

Даже трагедии и комедии, по сравнению с дифирамбическими хорами, рисковали пройти как незначительные события с точки зрения зрелищности. На костюмы, вознаграждение поэтов и музыкантов, питание и обучение тысячи хористов для дифирамбических состязаний тратилось гораздо больше, чем на драматические представления. Хореги были готовы раскошелиться: для них принести победу племени, чей хор они оплачивали, было весьма престижно. Не случайно даже среди хорегов встречаются великие имена, такие как оратор Демосфен, который впоследствии станет защитником Афин от македонцев. Ради достижения цели — первого приза — находились те, кто был готов на всё. Об этом свидетельствует речь, в которой Демосфен обвиняет своего соперника Мидия — другого хорега, в совершении нескольких нечестивых поступков. Мидий подкупил наставника хора филы Пандионида, которую спонсировал оратор, чтобы провалить представление; кроме того, он прокрался ночью в ювелирную мастерскую, чтобы уничтожить золотой венок и украшенный золотом гиматий, которые Демосфен заказал для участия в торжественной процессии Дионисий (πομπή); наконец, он дал пощечину Демосфену, за что оратор был вынужден обвинить его в применении насилия (ΰβρις).

Но меценатство хорегов не заканчивалось с провозглашением победы. Напротив, после получения первого приза необходимо было воздвигнуть соответствующий памятник, чтобы выставить его перед горожанами на улице Треножников (Триподон). Именно это и делает Лисикрат, сын Лиситида, из дема Цицинны, за победу на Дифирамбических состязаниях с хором мальчиков из филы Акамантидов в 334 году до новой эры. Он поручил скульпторам создать памятник, которым мы можем любоваться и сегодня: ротонду, украшенную коринфскими колоннами, покоящимися на квадратном основании, которое, в свою очередь, когда-то поддерживало бронзовый треножник. Лисикрат должен был выгравировать название победившего племени. Но, как хорег, он имеет привилегию написать рядом с ним свое имя, которое таким образом передается из поколения в поколение.

Феофраст в своих «Характерах», описывая тип скаредного человека (ανελεύθερος), приводит пример того, кто, победив в Великих Дионисиях, «посвящает Дионису деревянную диадему и пишет на ней свое имя»[53]. Лисикрат же, несомненно, не был столь мелочным, учитывая памятник, который дошел до нас. Он мог позволить себе не жалеть средств, поскольку, очевидно, происходил из богатой семьи владельцев рудников. И он сумел создать весьма элегантный памятник. Основание треножника украшено фризом, изображающим историю о Дионисе и пиратах. Это миф, который можно найти в одном из гимнов Гомера. Морские разбойники (λησταί) выследили на берегу элегантно одетого прекрасного юношу. Убедившись, что он сын царя, пираты похищают его с целью получения выкупа. Но на самом деле этот юноша — Дионис, который, как обычно, бродил по Греции инкогнито. Бог наказывает пиратов, превратив их в дельфинов. На фризе памятника Лисикрату изображена именно эта сцена, рядом с другими изображениями Диониса.

^{Деталь фриза памятника Лисикрата}

Однако, возможно, выбор истории о пиратах был не просто восстановлением старого мифа, призванного почтить покровителя Великих Дионисий. Пиратство для афинян не было отнюдь чем-то легендарным. Оно было повседневной проблемой для афинских торговых судов, которые рисковали подвергнуться нападению и разграблению во время каждого морского путешествия. По этой причине, как мы знаем из некоторых надписей, именно в те годы, когда Лисикрат одерживал победу в поединке с племенем Акамантидов, Афины издали указ о серии экспедиций против пиратов. Самыми опасными пиратами в то время считались этруски, и на самом деле афинские корабли, представляя собой в те годы морскую полицию, доходили вплоть до Адриатического побережья, чтобы обеспечить безопасность торговли. Кроме того, из надписи мы знаем, что Лисикрат был назначен командиром триремы (триерархом) в 325–324 годах до новой эры. Возможно, выбирая тему для фриза, он вспомнил и деталь из мифического сказания — в гомеровском гимне пираты, схватившие Диониса, называются «мужи тирренские», именно так греки обычно обозначали этрусков.

И хотя для обычного человека хорегические памятники, возможно, не так прочно ассоциируются с классическим периодом, как Парфенон или Кариатиды, тем не менее памятник Лисикрата вдохновил неоклассические постройки в разных частях света, от Филадельфии до Сиднея — одна из его копий красуется на крыше Капитолия в Нэшвилле, штат Теннесси. Но в самих Афинах присутствие хорегических памятников всё же более заметно, чем кажется на первый взгляд. Например, если вам доведется гулять поздно вечером по улице Дионисиу Ареопагиту, посмотрите вверх, в сторону Акрополя. Вы сразу заметите монументальную нишу, высеченную в скале прямо под Парфеноном, — она освещается всю ночь. Это тоже памятник, посвященный хорегу — Фрасилу, победителю Великих Дионисийских состязаний в 319 году до новой эры. В христианскую эпоху он был преобразован в церковь Пещерной Богородицы (Панагия Спилиотисса). Возможно, свою роль сыграла статуя Диониса, находившаяся внутри ниши. Бог был изображен сидящим на троне и одетым в плащ с широкими складками. Поскольку голова у статуи отсутствовала, возможно, некоторые христиане восприняли ее как фигуру Богоматери. Как бы то ни было, скульптура сейчас находится в Британском музее: она тоже стала частью клада лорда Элгина.

^{Одна из копий памятника Лисикрата установлена на крыше Капитолия в Нэшвилле, штат Теннесси, США}

Должно быть, среди украшений хорегических памятников было немало шедевров. Рядом с памятником Лисикрату был обнаружен мраморный пьедестал с сигнатурой Праксителя, одного из величайших скульпторов всех времен, жившего в IV веке до новой эры. Предполагалось, что на этом пьедестале стояла статуя сатира — одна из самых известных скульптур античности. Павсаний вспоминает, что видел сатира, изваянного Праксителем, во время прогулки по улице Триподон, и рассказывает о нем анекдот. Скульптор был влюблен в прекрасную коринфянку Фрину, которую он также использовал в качестве модели для одного из своих знаменитых и скандальных изображений Афродиты, хранящихся в храме богини в Книдосе. Чтобы выяснить, какую работу Пракситель считал самой ценной, Фрина притворилась, что в его мастерской начался пожар и нужно спешить спасать то, что еще можно спасти. Художник, расстроившись, сказал, что нужно спасать хотя бы две работы: Сатира и еще одну, изображающую Эрота. Тогда Фрина призналась, что солгала, но дерзко заявила Праксителю, что если он действительно ее любит, то должен подарить ей одну из этих двух работ. Так, куртизанка забрала «Эрота», а «Сатир» был выставлен в Афинах на радость путешественникам вроде Павсания.

Великолепная улица Триподон также подверглась разрушительному воздействию времени. Многие из украшавших ее великолепных произведений искусства исчезли. Бронзовые треножники были переплавлены. Почти все памятники пришли в упадок. Но памятник Лисикрату сохранился, хотя его первоначальное назначение было вскоре забыто, а путешественники Нового времени описывают его довольно причудливо. Памятник называют «Фонарем Демосфена» (иногда также «Фонарем Диогена», но, возможно, это второе название относится к другому памятнику, который уже исчез); говорят, что великий оратор уединялся здесь, чтобы попрактиковаться в красноречии. Всё, что осталось, — это смутная и сказочная связь со славой классического прошлого. Даже смысл фриза теперь ускользает от нас — одни видят в нем изображения морских богов, другие убеждены, что это подвиги Геракла. Одними из первых, давших достоверное описание памятника, стали английские дилетанты[54] Джеймс Стюарт и Николас Реветт, изучавшие его во время поездки в Афины в 1751 году. Благодаря их рисункам памятник Лисикрату стал источником вдохновения для архитекторов всего мира.

^{Чарльз Тёрнер. Гравюра по картине Джошуа Рейнольдса «Общество дилетантов». Около 1779 года}

Тем временем на площади Лисикрата многое изменилось. В 1657 году в Афины прибыл французский капуцин Алексис де Соммевер. Он прибыл из пелопоннесского города Нафплион (или, как его тогда называли, Неаполя Румынского), где уже некоторое время исполнял миссионерское служение. Должно быть, де Соммевер был весьма своеобразным персонажем, если судить по странным историям, которые он рассказывал своему духовнику Жюстиньену де Туру. Тот, в свою очередь, изложил их в не менее странной книге под названием Il teatro della Turchia («Театр Турции»), написанной на итальянском языке в Милане в 1681 году. Например, Алексис рассказывает, что во время его пребывания в Нафплионе у турецкой женщины, жены капитана галеры, родилось необычное существо. У него «было два тела, соединенных по спине, четыре ноги, четыре руки, два пола, голова и два лица». Невероятная история почти дословно повторяет рассказ об андрогинах — шаровидных людях, изначальных жителях Земли, совершенных и счастливых существах — в «Пире» Платона. Но в данном случае новорожденный был чудовищен. Оба его лица были обезображены, голос устрашающий. Он только что вылез из материнской утробы и покатился в сторону, закатившись в платяной шкаф. В конце концов акушерке удалось его задушить. Затем тело положили в деревянный ящик и выставили на всеобщее обозрение. Даже отец Алексис, который был другом этой семьи, смог его увидеть.

Алексис рассказал этот анекдот Жюстиньену де Туру, когда тот уже переехал в Афины. В 1664 году султан разрешил капуцинам построить здесь часовню для молитв, как и в Нафплионе. Но миссия стала действительно солидным учреждением несколько лет спустя, в 1668 году, когда Людовик XIV, Король-Солнце, назначил монахов капелланами французского консульства на греческой земле Алексис решил поселиться рядом с «Фонарем Демосфена». Один из его преемников, Симон де Компьен, выкупил у некоего грека право собственности на памятник и прилегающую территорию, чтобы построить там монастырь. Возможно, продавец позже передумал и подал в суд на отца-капуцина, утверждая, что иностранец-католик не может владеть афинским памятником. Османский кади в конце концов принял решение в пользу монахов, но приказал охранять памятник и сделать его доступным для всех посетителей. Так и случилось: древний трофей победы Лисикрата был заключен в стены капуцинского монастыря, но капуцины сохранили его, превратив в читальный зал для путешественников.

^{Симоне Помарди. «Фонарь Демосфена». Гравюра из книги «Путешествие в Грецию Симоне Помарди в 1804, 1805 и 1806 годах». 1820. Рим}

С тех пор и на протяжении полутора веков монастырь капуцинов в Плаке был ориентиром для всех, кто посещал Аттику. Монахи кропотливо собирали информацию о древностях. Почти наверняка именно им мы обязаны первой сохранившейся картой Афин, хранящейся в Национальной библиотеке в Париже, которая послужила образцом для более поздней картографии. Каждый, кто отправлялся в Грецию в те годы, если не гостил в монастыре, то обращался за помощью или хотя бы заходил узнать новости. Среди тех, кто воспользовался гостеприимством монахов, было, конечно же, много французов. В 1672 году отец-иезуит Жак-Поль Бабен консультировался с капуцинами при написании своего отчета об Афинах и получил от них рекомендацию осмотреть памятник Лисикрату, о котором он написал очень образные страницы:

В этом доме, не так давно приобретенном отцами-капуцинами, находится поистине удивительная древность, которая со времен Демосфена сохранилась в целости и сохранности. Все называют ее «фонарем Демосфена», а самые знающие афиняне объяснили мне, что именно в этом месте великий оратор обычно уединялся, после того как ему сбривали бороду и волосы лишь наполовину, чтобы он мог оставаться в уединении, дабы путем размышлений и молчания обрести прекраснейшие философские знания и просветления философии, а также тончайшие приемы красноречия. Этот маяк, или фонарь, представляет собой небольшую башню, полностью из белого мрамора, ныне несколько почерневшую в верхней части из-за дождя и пожаров, уничтоживших соседние здания и залы, где великий оратор имел обыкновение уединяться — ибо я отказываюсь верить, что он всегда был заперт как в тюрьме, в этой маленькой башне, которая чуть выше человека и может вместить только троих. Я думаю, что Демосфен использовал ее как храм, поклонялся там идолам, в честь которых зажигал лампы, которые способствовали почернению мрамора. Возможно, именно поэтому это место называют фонарем. Хотя, возможно, что название также происходит от его формы — эта небольшая башня действительно напоминает фонарь.

«Небольшая мраморная башня, похожая на караульную будку»: так выглядит памятник глазами доктора Якоба Спона, протестантского врача из Лиона, который прибыл в Афины в 1676 году, прихватив с собой английского дворянина Джорджа Уэллера. Спон — человек очень серьезный и наделен замечательным критическим духом. Он пытается развенчать легенды и неточности, сочиненные людьми, которые никогда не были в Афинах, а лишь обменялись несколькими письмами с капуцинами (например, мнительным Жоржем Гийе, с которым Спон впоследствии будет вести жаркую полемику). Его топографические наблюдения и античные описания, основанные на хорошем знании древних текстов и документов, точны и достоверны. Чтение его исследований, опубликованных в 1678 году в книге «Путешествие Спона по Италии, Далмации, Греции и Леванту», по-прежнему поучительно. Хотя в то время его слава была несколько нивелирована публикацией в 1682 году более компактного «Путешествия в Грецию» Уэллера, который присвоил себе некоторые достоинства своего более строгого компаньона.

^{«Французский врач Якоб Спон и англичанин Джордж Уэллер посещают Афины». Гравюра из книги «Путешествие Спона по Италии, Далмации, Греции и Леванту». 1689}

Благодаря этим первым связям и эффективной помощи отцов-капуцинов Афины всё чаще посещали иностранные гости. В 1751 году двери монастыря, на которых красуется «флер-де-лис», геральдическая лилия французской королевской династии, были открыты для художника Джеймса Стюарта и архитектора Николаса Реветта, проводивших исследования для Лондонского общества дилетантов. Полвека спустя они закрылись перед лордом Элгином, который заметил памятник Лисикрата и хотел увезти его в Англию вместе с мраморами Парфенона. Доверенному художнику Лузиери было поручено сделать монахам финансовое предложение. Но капуцины отказались продать «Фонарь Демосфена», и он остался в Афинах. В 1806 году его использовал в качестве своего кабинета Рене де Шатобриан, а вскоре после него — лорд Байрон, который написал в мраморных стенах «Проклятие Минервы», яростное стихотворное обвинение Элгина.

Байрон прибыл в Афины во второй половине дня на Рождество 1809 года. Его сопровождал друг Джон Кэм Хобхаус, который несколько лет спустя опишет атмосферу города в начале XIX века, незадолго до начала национального восстания против османов. В его словах можно уловить предвестие, хотя и неявное, будущего появления массового туризма:

Еще несколько лет назад поездка в Афины считалась делом непростым, сопряженным с трудностями и опасностями. И в те времена, когда каждый авантюрный молодой человек во Франции или Англии считал посещение памятников античного искусства в Италии неотъемлемой и необходимой частью своего образования, лишь немногие бесстрашные художники и ученые отваживались отправиться сюда, чтобы созерцать руины Греции в окружении варваров. Ни один человек, побывавший в этих местах, не может понять, на чем основывались все эти страхи. Однако, похоже, они наконец исчезли — Аттика теперь кишит путешественниками и многие из наших самых любезных соотечественников поднялись на холм Акрополя. Число посетителей увеличилось настолько, что в городе, по предсказанию одного грека, состоявшего у нас на службе, скоро появится постоялый двор — новинка, которой в Афинах еще никогда не было. Еще несколько лет — и Пирей тоже будет наслаждаться всеми удобствами модного термального курорта.

В Афинах Байрон пробыл десять недель. Он жил в квартале Псири, на пересечении современных улиц Агиас Теклас и Папаниколи, в гостях у Тарсии Макри, вдовы английского консула в Афинах. У Тарсии была дочь Тереза, которой Байрон увлекся и посвятил поэму из четырех строф «Афинской девушке» — в ней он воспевал свою любовь к девушке и к городу Афины одновременно. Каждая строфа заканчивается рефреном, на современном греческом языке: Ζωή μου, σάς αγαπώ («Жизнь моя, люблю тебя»). Байрон совершает несколько поездок в Стамбул и на Пелопоннес. Затем он возвращается в Афины один, без верного Хобхауса, но на этот раз останавливается в доме Макри совсем ненадолго. Мать Терезы дает ему понять, что если он хочет остаться, то должен доказать, что у него серьезные намерения, и отвести дочь к алтарю. Байрон, конечно же, сразу съезжает. «Старуха была достаточно безумна, чтобы вообразить, будто я женюсь на ее дочери, — пишет он Хобхаусу 23 августа 1810 года, — но у меня есть развлечения и получше».

И вот, чтобы избежать риска женитьбы, Байрон поселился у капуцинов, где провел едва ли не самые счастливые моменты своей жизни. В письме к своему другу, преподобному Фрэнсису Ходжсону, от 20 января 1811 года он пишет, что находится в самом приятном и уютном месте, в котором когда-либо был в своей жизни: «Я живу в монастыре капуцинов. Передо мной Гимет (гора), позади меня Акрополь, справа от меня храм Зевса, передо мной стадион, слева от меня город. Что ж, сэр, это именно то, что мы называем живописным». Тем временем он подружился с учениками школы капуцинов — тремя католиками и тремя православными. Его связывает с ними беззаботная дружба. Он живет «счастливо, как ребенок», «счастливо и по-детски» в городе, который, как ему кажется, он любит больше всех остальных.

Из его писем можно составить впечатление о радостях той «фантастической зимы» 1811 года. Ужины с настоятелем монастыря, османским губернатором Афин и муфтием Фив, в конце которых все четверо обедающих сползали под стол, танцевальные вечера и эротические похождения, но также ученые беседы с проезжавшими мимо иностранными любителями античности и археологами. Байрон, который был отличным пловцом, часто ходил купаться в Пирей. Или на мыс Сунион, где, нависая над морем, возвышается храм Посейдона, который теперь обязательно посещают все туристы. Байрон прославил это место в нескольких строках своего стихотворения The Isles of Greece («Острова Греции»):

Имя Байрона выгравировано очень четкими буквами на одной из колонн на мысе Сунион. Но сомнительно, что оно было процарапано рукой самого поэта, причем именно в те годы, когда он сожалел о жестоком обращении, которому лорд Элгин подверг мраморы Парфенона, — скорее всего, это сувенир, оставленный кем-то из его преданных читателей.

^{Подпись лорда Байрона на одной из колонн храма Посейдона на мысе Сунион}

Однако давайте откроем скобку, посвященную мысу Сунион, месту, которое при всей своей очевидной красоте порождало стереотипные и меланхоличные страницы поздних эпигонов байронического романтизма (солнце, приветствующее колонны перед погружением в море, голос волн, разбивающихся о скалы, и так далее). Оставив в стороне эти банальности, которыми и сегодня питается воображение массового туризма, упомянем странный опыт сэра Артура Конан Дойла, автора Шерлока Холмса, пережитый им в 1907 году. Пересекая палубу корабля, на котором они путешествовали, английский писатель и его жена вглядывались в прозрачные воды Эгейского моря вокруг мыса.

Они ясно разглядели «существо, которое, насколько известно, никогда не было описано наукой. Это был точно молодой ихтиозавр, около четырех футов длиной [чуть больше метра], со стройной шеей, хвостом и четырьмя боковыми плавниками правильной формы»[56]. Однако больше никто из путешественников не видел этого морского монстра, который, возможно, пять лет спустя вдохновил Конан Дойла на создание романа «Затерянный мир», основанного на идее, что доисторические животные могли где-то выжить после их вымирания. По мнению более рациональных людей, существо, которое видел писатель, было тюленем-монахом. Но нам больше нравится верить, что это был кетос (κήτος), одно из тех мифических чудовищ, которые обитают в священном море Посейдона.

Сегодня от монастыря капуцинов на площади Лисикрата не осталось и следа. Он был разрушен во время боев за независимость Греции в 1827 году. Однако за полтора века своей жизни он оставил след в истории не только Плаки, но и всех Афин. Поначалу монахи вызывали недоверие у местного населения: православным грекам не нравилась высокомерная активность римских католиков. Но затем капуцинам, похоже, удалось завоевать доверие афинян, сохранить хорошие отношения с местной знатью и упрочить репутацию своей школы. Возможно, это просто легенда, но в их монастыре была одна из первых заводных кукол, глаза которой открывались и закрывались сами по себе — чудо-кукла притягивала всех детей города, которые умоляли своих матерей отвести их в монастырь, чтобы посмотреть на нее. Правда, один из приоров монастыря по имени Франсуа в 1818 году привез в Афины культуру томатов. Сначала их выращивали как декоративное растение, а затем они стали ключевым ингредиентом местной кухни. По всей видимости, даже греческим салатом, который сегодня подают во всех туристических тавернах, мы обязаны монахам-капуцинам с площади Лисикрата.

В течение нескольких лет руины монастыря служили обрамлением памятнику Лисикрату. Затем французские археологи расчистили их, и древняя эдикула в коринфском стиле одиноко стояла в самом центре площади, единственный свидетель многих давно минувших событий. Вокруг нее в XIX веке выросли неоклассические дома. Если вы сегодня, например, пойдете по улице Триподон и продолжите путь до улицы Лисиу, то увидите великолепные, недавно отреставрированные дома. То же самое можно сказать и о параллельной улице Кирристу, которая ведет к Римской Агоре. Первоначально Плака (так сегодня называется весь район у подножия Акрополя) совпадала с этим лабиринтом узких улочек, ответвляющихся от памятника Лисикрату. О том, откуда взялось название Плака, до сих пор ведутся споры. Некоторые ссылаются на плиту из полированного мрамора (по-гречески πλάκα), которая когда-то находилась на перекрестке улиц Феспидос и Триподон. Другое связывают его с албанским слово plakia — «старуха», которое якобы было народным названием района: присутствие албанских общин (арванитов) в Афинах действительно засвидетельствовано со Средних веков. Плака впервые упоминается в 1678 году в «Путешествии» доктора Спона.

О том, что представляет собою Плака сегодня, знает каждый, кто хоть раз побывал в Афинах. Обычно ее несправедливо считают приманкой для туристов, там в сувенирных лавках продаются гипсовые Афины, жестяные Зевсы и пластиковые доспехи гоплитов. Однако в других отношениях Плака — место, полное красивых уголков. И, возможно, попытка взглянуть на нее через призму уже исчезнувших мест позволяет увидеть ее другими глазами. В этом смысле площадь Лисикрата — отличная точка обзора. Не только из-за воспоминаний о монастыре капуцинов и призраков Шатобриана и Байрона, которые всё еще витают в воздухе (одна из улиц, ведущих от площади, посвящена Байрону). В одном из уголков этого района когда-то находилось еще одно исчезнувшее место, которое, возможно, помнят пожилые жители Афин: Театр теней (театр Скион). Это форма представления пришла в Грецию с Востока, по дорогам Османской империи, и чем-то напоминала китайский театр теней. На белый брезент проецировались силуэты фигурок, которые изначально были сделаны из верблюжьей шкуры, а позже из картона. Каждой фигуркой с шарнирными конечностями управляли умелые руки, как у сицилийских кукловодов. Как и в кукольном театре, в театре теней также разыгрываются истории, в которых участвуют несколько типичных персонажей.

Бесспорный герой «Театра теней» — Карагиозис — очень бедный и вечно голодный, но хитрый и находчивый грек. Этакий левантийский Пульчинелла, способный на любые проделки и умеющий выкрутиться из любой ситуации. Имея жену и троих детей на иждивении, Карагиозис постоянно ищет способ свести концы с концами. Он не бунтарь, но и не испытывает благоговейного страха перед властью. Его обычный собеседник — турецкий визирь или паша, который часто обращается к хитроумному греку за помощью в решении разных проблем, а тот нередко над ним подшучивает. Вокруг него — другие второстепенные и очень стереотипные персонажи: еврей Соломон, богатый, скупой и боязливый; Сиор Дионисиос, родом с Закинфа (которым владела Венеция), говорящий с итальянским акцентом и излишне жеманный; Барбагиоргос — старик горец; Везиропула — прекрасная дочь визиря. Подвиги Карагиозиса иногда граничат со сказкой и мифологией, герой сражается с драконами и чудовищами, порой бок о бок с Александром Македонским.

^{Главный герой современного театра теней в Греции — весельчак Карагиозис, греческий вариант Петрушки, Панча или Пульчинеллы}

Карагиозис — это греческая версия турецкого Карагёза, который, по свидетельству Эвлии Челеби, развлекал даже султанов Высокой Порты. Согласно одной из легенд, первое представление театра теней при османском дворе состоялось в 1517 году: султан Селим I устроил силуэтное шоу в честь завоевания Египта и разыграл повешение мамлюкского султана Египта Туман-бая II. Помимо легенд, известно, что Карагёз, чье имя означает «Черные глаза», был очень популярным персонажем среди турок в XVII веке, хотя его изображения иногда считались аморальными и чересчур скабрезными. Именно в XIX веке этот персонаж начал распространяться и в греческой версии, завоевав в итоге Афины. Газеты конца XIX века свидетельствуют об огромной популярности Карагиозиса, ставшего частью национальных традиций. И, возможно, чтобы освободить его от турецкого происхождения и вернуть ему греческий характер, люди стали отдавать предпочтение театру теней как прямому наследнику ритуальных действий, которые совершались во время Элевсинских мистерий.

Силуэт Карагиозиса словно намекал на древние истины о высших сущностях, открывавшиеся посвященным через символические образы и загадочные жесты.

Публике, пришедшей посмотреть на приключения Карагиозиса в Театр Скион на площади Лисикрата, не было до этого дела. Театром руководил Йоргос Харидемос, который начал работать кукольником в 1942 году, когда ему было всего 18 лет. В те годы, когда Афины были оккупированы немцами, а люди умирали на улицах от голода, Харидемос разыгрывал в одном из центральных городских кафе причудливые истории Карагиозиса. И в другой драматический момент греческой истории, в 1969 году, когда в стране царила диктатура полковников, Харидемос открыл свой театр на 150 мест на площади Лисикрата. Его закрыли в 1987 году, заменив рестораном — нужно было увеличить количество столиков и мест для туристов. Гиоргос Харидемос умер в 1996 году. Его младший брат, Сотирис, открыл в районе Тесейон музей, посвященный Карагиозису и его товарищам. Но у древнего «Фонаря Демосфена» сохранилась лишь память о театре Скион. И всё же каждый раз, когда мы проходим мимо, несмотря на туристические группы, бутики и бары, кажется, мы всё еще видим их, идущих рука об руку по старой площади Лисикрата — отца Алексиса, лорда Байрона и Харидемоса. Три размытых силуэта, словно тени на белом холсте.