Сейчас Агора — это археологический объект, но когда-то здесь был оживленный район, полный лавок и мастерских, людей за работой и праздных гуляк. Древняя Агора была не только монументальным пространством с грандиозными колоннадами, украшенными картинами великих художников, изысканными фонтанами, внушительными статуями героев, зданиями, в которых воплощалась сначала власть демократического полиса, а затем величие римских императоров. Агора была также центром торговли и площадных сплетен, большим базаром, где люди заглядывали в лавки уличных торговцев, обменивались новостями в цирюльне и укрывались от солнца под портиками. Даже в первые десятилетия XX века ситуация не сильно отличалась от времен Перикла. До 1931 года афиняне на этом месте буквально жили, занимаясь торговлей и сплетничая, над древними руинами, большая часть которых еще не была раскопана.

На месте Агоры располагался популярный квартал Врисаки (его название означает «Фонтанчик»). Изображения той эпохи показывают нам маленькие домики с терракотовыми крышами, оживленные улицы, белье, развешанное на окнах, кафе и таверны, церкви Святых Апостолов, Святого Филиппа апостола и Пресвятой Богородицы Власару. Жители Врисаки, по сути, были самыми настоящими наследниками греков, прогуливавшихся по древней Агоре. Но археологи нацелились на древние руины, лежащие под домиками и тавернами. Дети, весело игравшие в переулках, топтали мостовую, скрывавшую важную часть славных Афин прошлых лет. Врисаки, с его лавками, церквями и тавернами, было суждено исчезнуть.

^{Район Врисаки в центре Афин, 1920-е годы}

_{Весной 1931 года его начали сносить, чтобы облегчить археологические раскопки на месте древней Агоры. За восемь лет район исчез с карты города вместе с поселениями беженцев, магазинами, фабриками, кофейнями, домами. Были переселены более пяти тысяч человек.}

Генри Миллер посетил Афины в 1939 году, когда шли работы по сносу старого квартала. Он бродил по Агоре и наблюдал за тем, что происходит вокруг:

Часто по утрам я ходил к Акрополю. Больше самого Акрополя мне нравилось его подножие. Нравились развалюхи, беспорядок, размытая почва, архаичность пейзажа. Археологи разворотили всё вокруг; они навалили горы земли, перебранной в поисках остатков древней жизни, которые потом упрячут в музеи. Подножие Акрополя всё больше и больше напоминает кратер вулкана, где любящие руки археологов обнажили кладбища искусства. Туристы увлажнившимися глазами смотрят на эти руины, на уложенную по всей науке лавовую кладку. Живых греков, находящихся рядом, не замечают или относятся к ним как к досадному недоразумению[31].

Явление, которое Миллер описывает на этой странице своего греческого путевого дневника, имеет нечто общее со сносом в те же годы старого квартала Алессандрино в Риме по приказу Бенито Муссолини, чтобы руины форумов предстали во всей своей монументальности. Но в данном случае всё было функционально в рамках фашистского проекта по восстановлению «римскости», кульминацией которого стала пропагандистская риторика «Императорских форумов». В Афинах же идеологический аспект восстановления классической античности был менее очевиден. Кроме того, этой операцией руководили не сами греки, а Американская археологическая школа. Если в этом и была какая-то идеология, то это была идеология Соединенных Штатов, искавших отдаленные корни своей собственной демократии. Необходимо было сделать видимыми Афины эпохи Перикла — первый город, где народ взял власть в свои руки. А если для этого нужно было стереть с лица земли три-четыре «развалюхи», невелика цена!

^{Афинская Агора. Реконструкция XIX века немецкого архитектора Георга Релендера}

Генри Миллер с этим не согласился. Приехав в Афины как «парень из Бруклина», не имея ни малейшего представления о Греции, древней или современной, американский писатель влюбился в этот город. Он любил его настоящее, его хаотичную застройку, его дома, которые «постепенно взбираются на склоны окружающих гор». Он любил его в неприглядности, в которой видел признак «волшебной силы», он считал, что этот город «еще переживает муки рождения: он еще угловат, стеснителен, неловок, неуверен в себе; он страдает всеми детскими болезнями и по-юношески меланхоличен и скорбен». Миллеру не нравилось, что Афины утратили свой хаотичный характер и превратились в музей под открытым небом, созданный археологами в угоду туристам. Все иностранцы были очарованы вековыми свидетельствами далекой античности; Миллер же смотрел вокруг и видел город, который еще переживал младенчество и едва начал взрослеть.

Путевой дневник Миллера «Колосс Маруссийский» — это провидческая и экстравагантная книга, возможно, лучшая из всех, когда-либо написанных о Греции. Это дневник приключения, которое началось почти случайно и было записано писателем, не зацикленным на эллинизме (филэллинизме). Миллер, «парень из Бруклина», оказавшись перед микенским храмом, говорит: «Мои книжные познания равны нулю. Я могу смотреть на эту груду камней глазами дикаря». Но взгляд дикаря — это инструмент, позволяющий Миллеру видеть то, что не видят другие.

«В Микенах я попирал прах ослепительных мертвецов; в Эпидавре ощущал тишину столь плотную, что на какую-то долю секунды услышал, как бьется огромное сердце мира, и понял значение боли и скорби; в Тиринфе стоял в тени циклопа и корчился от пылающей боли в том внутреннем оке, которое ныне стало слезной железой; возле Аргоса вся равнина была в огненном тумане, в котором я увидел призраки наших американских индейцев и молча приветствовал их»[32].

Но именно в Афинах Миллер почувствовал себя как дома. «Ты влюбишься в Грецию», — сказал ему его друг, писатель Лоренс Даррелл, который, в свою очередь, влюбился в Миллера, когда случайно наткнулся на экземпляр «Тропика Рака» в общественной бане на Корфу. Даррелл познакомил Миллера с критиком Йоргосом Кацимбалисом, жившим в зеленом афинском пригороде Амаруссион — этим «полным энергии, сильным мужчиной», чье творчество превращало любое обыденное событие в легенду (он и есть тот самый «Колосс» в названии книги); одним из самых важных интеллектуалов современной Греции, но весьма экстравагантным, который во время ночного восхождения на Акрополь встал на вершине скалы и закричал гомерическое «Ку-ка-ре-ку», перебудив всех городских петухов, которые вторили ему. Миллер также познакомился с Йоргосом Сеферисом, с которым совершал бесчисленные прогулки и несколько походов на лодке к Сароническому заливу, с пением и возлияниями.

Взгляд писателя на Афины, впрочем, не может совпадать с тем, как смотрели на Афины его современники, представители американской школы классических исследований, которые в те годы обследовали Агору благодаря щедрому финансированию нефтяного магната Джона Рокфеллера. Работа археологов педантична и дотошна. Когда земля была выровнена, а руины извлечены на свет белый, позвали знаменитого «ландшафтного дизайнера» Ральфа И. Гризуолда, и попросили восстановить природный ландшафт Агоры в точности таким, каким он был во времена Перикла. Опираясь на античные трактаты по ботанике, Гризуолд посадил деревья, в тени которых гуляли афиняне той эпохи. Так что впечатления от пейзажа, которые мы получаем сегодня, прогуливаясь среди сосен и оливковых деревьев археологического парка Агоры, возможно, не так уж сильно отличаются от того, что испытывали жители Афин в пятом веке до новой эры.

Агора стала городским пространством не сразу. До VI века до новой эры эта территория использовалась прежде всего как некрополь. Лишь со времен правления Писистратидов здесь стали появляться первые монументальные сооружения. Одним из древнейших сооружений, по-видимому, был большой алтарь, посвященный двенадцати олимпийским богам, возведенный около 520 года до новой эры. Сейчас его почти не видно. Остатки алтаря были раскопаны в 1891 году при строительстве железной дороги Афины — Пирей, пути которой до сих пор проходят через Агору. Алтарь двенадцати богов также обозначал нулевой километр древних Афин — именно от него афиняне отмеряли все расстояния. Более поздняя надпись, датируемая 400 годом до новой эры, гласит: «Город воздвиг меня как достоверный памятник, показывающий всем смертным расстояние их пути».

^{Полдень 25 мая 1931 года, первый день раскопок на западной стороне Агоры. Фото из архива Американской школы классических исследований}

Но уже через несколько лет, с приходом афинской демократии, Агора начинает играть всё более важную роль. В 508 году до новой эры Клисфен провел крупную территориальную реформу. Он разделил граждан на десять новых племен, или «фил» (φυλαί), которые стали основой афинского государства. Каждая фила состояла из трех меньших территориальных единиц — «тритий»: в филу входила одна трития от территории города Афин, одна трития от приморской территории и одна трития от внутренней части страны. Таким образом, филы — это не территориальное, а политическое образование, в котором были перемешаны люди из разных частей афинской территории, способ дать им новую гражданскую идентичность, которая освободила бы их, пусть даже частично, от произвола местных владык. Клисфен закладывает основы общественных институтов, которые будут управлять демократическим государством в течение последующих десятилетий. Он создал Буле (βουλή) — совет 500 представителей, выбиравшихся жеребьевкой от каждой филы. Однако на практике совет делился на 10 групп по 50 человек. Каждая из них руководила Афинами поочередно и называлась «пританией». Тогда же на Агоре появился Булевтерион — здание, где заседал Совет. Едва различимы и остатки самого большого здания — Толоса (θόλος), построенного около 470 года до новой эры и служившего официальной резиденцией пританов Буле.

Памятник героям-эпонимам сохранился чуть лучше. Он представлял собой длинный постамент, на котором были установлены бронзовые статуи десяти героев, давших свои имена афинским филам. Каждое из племен фактически было связано с мифологической эпохой. Например, племя Эгеид было названо в честь отца Тесея, царя Эгея. Акамантиды названы в честь Акаманта, сына Тесея. Пандиониды, Эрехтеиды и Кекропиды — в честь мифологических афинских царей (Пандиона, Эрехтея, Кекропса). Имена героев были выбраны, по мнению афинян, оракулом Аполлона в Дельфах. У пьедестала статуй вывешивались все сообщения, касающиеся каждого племени — это была своего рода официальная городская доска объявлений, где публиковались списки призванных в армию, судебные иски и проекты законов. Статуи не сохранились, но часть постамента осталась.

Но не следует думать, что Агора имела исключительно политическую функцию. Важнейший орган принятия решений в демократическом государстве — народное собрание (έκκλησία, «экклесия») — собиралось в другом месте, на вершине холма Пникс (Πνύξ), расположенного неподалеку. Здесь до сих пор можно увидеть бему (βήμα) — каменную трибуну, на которую поднимались ораторы, чтобы выступить перед афинянами. Не всегда, как рассказывают древние, было легко вывести граждан из Агоры на Пникс. Многие не спешили покидать Агору и предпочитали сплетничать в тени олив, лишь бы не слушать длинные и скучные речи политических лидеров. Поэтому всякий раз, когда проводилось собрание, городская полиция, состоявшая из скифских лучников, с трех сторон обносила Агору веревкой, крашенной суриком, чтобы выталкивать народ в сторону Пникса[33]. Все соревновались в том, чтобы уклониться от веревки, а те, кого она касалась и «метила», должны были заплатить штраф. Также была учреждена субсидия, чтобы заманить афинян в экклесию. Но, как мы можем понять из древних свидетельств, участие в ней всегда было довольно ограниченным. Таким образом, предложенный в «Надгробной речи» Перикла образ города, в котором все интересуются общественными делами и порицают «бесполезных обывателей» (идиотов)[34], которые заботятся только о собственном благе, по-видимому, больше отвечает пропагандистскому идеалу демократии, чем реальности.

Но если мы опишем Древнюю Агору лишь как место прений политиков и философов, мы сильно исказим истину. Прежде всего, это была оживленная рыночная площадь. Лавки и прилавки тут были повсюду. Как и сегодня в Афинах, рынок делился на зоны по типам товаров. Аристофан пишет в «Птицах»:

Крестьяне приносят на площадь свою продукцию: фрукты, овощи, масло, сыр. На Агоре можно найти все необходимые афинянину услуги — от менял до парикмахеров. Но рынок — это также (и прежде всего) место для встреч. В одной из речей афинского оратора Лисия на процессе, о котором мы можем у него прочитать, некоего владельца мастерской на Агоре обвинили в том, что он получает государственное пособие по инвалидности, не имея на это права. Утверждалось, что его мастерскую посещают одни бездельники и негодяи. Но обвиняемый напоминает, что везде происходит одно и то же: «Ведь каждый из вас имеет обычай заходить куда-нибудь: один — в парфюмерный магазин, другой — в цирюльню, третий — в сапожную мастерскую, четвертый — куда придется; чаще всего заходят куда-нибудь поблизости от рынка [Агоры] и очень редко — куда-нибудь далеко от него… вы все имеете обычай заходить куда-нибудь и там проводить свободное время»[35].

В категорию бездельников, по крайней мере, в глазах большинства, входили и философы. Начиная с первого из них, Сократа, который проводил целые дни на Агоре в поиске учеников, которых можно было бы изводить вопросами. Одним из мест, где он больше всего любил проводить время, была мастерская сапожника Симона. Время от времени возникают сомнения, существовал ли этот персонаж на самом деле, однако в античных источниках он упоминается довольно часто. Ему даже приписывали составление философских текстов, в которых он пересказывал свои беседы с Сократом и которые назывались «Диалоги сапожника». Однако если пройти к краю Агоры, то можно обнаружить руины мастерской, явно принадлежавшей сапожнику. Археологами были найдены бронзовые гвоздики и костяные колечки для продевания шнурков. Среди руин была обнаружена также покрытая черной глазурью чаша, которую можно датировать концом V века до новой эры, то есть как раз теми годами, когда Сократ жил на Агоре. На основании чаши было выгравировано имя владельца: Симон.

Чтобы сделать пребывание в Агоре более приятным, начиная с V века до новой эры были построены большие портики (στοάί), украшенные знаменитыми художниками. Мало что осталось от стои Зевса Элефтерия (портика Зевса Освободителя) из мрамора и известняка, которая располагалась рядом с тем местом, где сейчас проходят железнодорожные пути. В 2003 году на другой стороне современной улицы Адриана, рядом с местом, где велись главные раскопки, археологи вновь обнаружили остатки грандиозного полихромного портика («Расписная стоа», «Пестрый портик», стоа Пойкиле — Ποικίλη Στοά). Построенный из мрамора и известняка, с дорическими и ионическими колоннами, он был возведен около 470 года до новой эры Пойкиле означает «пестрая», «разноцветная» — на здании сохранилась серия необычных расписных деревянных панелей. На них были изображены великие достижения афинян, как недавние, так и прошлые: война Тесея с амазонками, завоевание Трои, столкновение с персами при Марафоне, битва со спартанцами. Это работы величайших художников эпохи — Полигнота и Микона.

^{Афины, Агора. Раскопки к северу от современной улицы Адриана. Руины западной части стои Пойкиле (Расписной стои)}

^{Карл Роберт. Реконструкция панели Полигнота «Взятие Трои» в стое Пойкиле. 1893}

Эффект, должно быть, был впечатляющим. Головокружительная череда мифологических героев и воинов того времени, а также страдающих женщин — Гекубы или Кассандры, рядом с фигурами гоплитов, выстроившихся на поле боя, сделали стою Пойкиле одним из самых величественных памятников в Афинах и самым известным в Греции. Через столетие после смерти Сократа еще один философ начал обучать здесь своих учеников. Его звали Зенон, и он был родом с Кипра. Его философия стала известна как «стоицизм», от слова «стоа». Мы не знаем точно, когда многоцветная полихромия утратила свое великолепие. Около 400 года новой эры в Афины прибыл молодой философ-неоплатоник Синезий Киренский, бывший учеником Гипатии в Александрии. Он уже не находит никаких следов знаменитых расписных панелей. Проконсул, пишет он в письме к брату, увез их, возможно, вывез в Константинополь.

Так теперь и в Афинах: после того как философия была изгнана из этих мест, путешественнику остается только удивляться Академии, Ликею, ну и, конечно, той Пестрой стое, от которой философия Хрисиппа получила свое название. Хотя ныне она уже больше не пестрая — проконсул приказал снять доски, которым вверил свое искусство Полигнот из Тасоса.

Больше об этих великолепных изображениях никто ничего не слышал. Те, кто сегодня посещают Агору в Афинах, оказываются перед монументальным портиком, единственным дошедшим до наших дней, более поздним, чем те, о которых уже упоминалось. Это стоа, подаренная афинянам около 140 года до новой эры Атталом II, повелителем Пергамского царства в Минойской Асии. До того как стать царем, Аттал учился в Афинах, посещая лекции скептика Карнеада, и остался привязан к городу. Для него он не пожалел средств и возвел роскошное здание, подлинный триумф пентелийского мрамора. Стоа Аттала была успешно восстановлена американцами в 1951 году и своей монументальностью сразу привлекает внимание каждого, кто входит в археологическую зону. Сегодня в этом здании находится небольшой, но увлекательный археологический музей[36]. В нем, в частности, хранятся остраконы (όστρακα) — глиняные черепки, на которых афиняне писали имена людей, которых хотели изгнать. Эта система была введена Клисфеном и предназначалась для того, чтобы ограничить произвол одного человека. Она заключалась в возможности отправить в изгнание на десять лет любого афинянина, чье имя было записано на остраконе большинством граждан. Голосование считалось действительным, если в нем участвовало не менее шести тысяч человек.

^{Стоа Аттала на Агоре в Афинах}

Карьера некоторых самых влиятельных афинских общественных деятелей была связана с остракизмом. На черепках из музея мы можем, например, прочесть имена Фемистокла, победителя персов при Саламине, и Кимона, великого соперника Перикла. А также Аристида, еще одного героя персидских войн, который за свою праведность заслужил прозвище Дикайос, «Честный». В связи с этим Плутарх рассказывает нам знаменитую историю. Неграмотный афинянин с трудом пытался выцарапать имя Аристида на остраконе. Не сумев сделать это, он попросил своего соседа помочь ему. Однако он не знал, что соседом был сам Аристид, который, не раскрывая себя, спросил соседа, что такого сделал ему этот Аристид, за что он хочет отправить его в изгнание. «Ничего, — ответил афинянин, — я его даже не знаю. Но мне надоело слышать, как все называют его „Честным“». Аристид безропотно помог ему написать собственное имя, а затем отправился в изгнание[37].

Помимо стои Аттала, самые внушительные руины Агоры относятся к эпохе римского владычества. Среди них выделяются так называемые Гиганты Агоры. Это величественные статуи, изображающие странные гибридные фигуры диковинных мужчин-сирен, с рыбьим или змеиным хвостом, змеелюдей. Изначально скульптуры предназначались для украшения входа в Одеон, построенный Агриппой, другом и братом Августа, в I веке до новой эры, а затем перестроенный около 150 года новой эры. Затем, в поздней античности, они стали частью одного дворца, где поддерживали монументальный портал, подобно кариатидам. Сегодня, хотя и изуродованные, они по-прежнему стоят на своих высоких каменных основаниях и привлекают внимание посетителей. Неясно, однако, что представляли собой эти фигуры — возможно, героев племен, начиная с Кекропса, древнего царя-змея.

Заброшенный в VII веке, район Агоры стал вновь застраиваться в зрелую византийскую эпоху, в X веке. Но ныне здесь, как и в других местах Афин, воспоминания о Средневековье стерты, чтобы представить в выгодном свете древние руины. Всё, что сохранилось в юго-восточной окраине археологической зоны, — это храм Святых Апостолов или Агион Апостолон. Пережив пожары, вандализм и бомбардировки (в апсиде было найдено пушечное ядро XVII века), он был восстановлен в 1956 году. В него были перенесены предметы и фрески, спасенные из других византийских церквей, ныне исчезнувших. В росписях некоторые лица святых, особенно женские, были стерты (возможно, османами).

^{Церковь Святых Апостолов, последняя четверть X века}

_{Это единственный сохранившийся до наших дней храм на территории археологических раскопок, на юго-восточной стороне Древней Агоры.}

Постепенно, со Средних веков до начала XX века, Агора снова заселялась. Пока, как мы уже говорили, археологи не поставили точку в этой долгой истории. Генри Миллер в то время был не единственным, кто высказывался критически. В греческих газетах той эпохи много писали о сносах по инициативе американцев. Поговаривали, сгущая краски, о сорока тысячах человек, которых выставили на улицу из их домов и фактически «похороненных заживо, чтобы раскопать кое-какие древности». Сокрушались о судьбе шестисот афинских девушек, «жертвах одержимых археологов», обреченных остаться девами, потому что их отцы больше не смогут дать им дом в качестве приданого.

Еще в 1929 году, когда проект сноса старых кварталов был только в разработке, в одной из газет появилась статья, в которой греческий инженер Г. Алибертис утверждал, что руины Агоры принадлежат прежде всего ее нынешним жителям: «Это мы, — писал он, — сохранили и уберегли скрытые сокровища древности в домах, в которых живем, в домах, доставшихся нам от наших отцов и предков». Именно в районе Врисаки в 1935 году родился кинорежиссер Тео Ангелопулос. Пятьдесят лет спустя он вспоминал те детские дни: «Археологические раскопки поглощали дом за домом. И однажды очередь дошла и до моего дома. Подземный город разрастался. Но вот под моей маленькой комнатой была обнаружена комната ребенка, похожего на меня. Глиняная игрушка VI века до новой эры неопровержимо доказала, что здесь, под моей комнаткой, 2500 лет назад жил другой ребенок». Таким образом, между двумя детьми, отделенными друг от друга тысячелетиями, возникла взаимная связь. Призраки древней Агоры назло археологам стали только ближе жителям снесенного района.