Изящный портик Кариатид, наряду с профилем Парфенона, стал одним из символов Афин. Крышу храма Эрехтейона поддерживают шесть мраморных женщин, одетых в развевающиеся пеплумы. Их волосы затейливо заплетены в косы, ниспадающие по спине. Эти статуи всем известны как Кариатиды. Но сегодня на этом месте можно увидеть лишь их копии. Оригиналы были демонтированы в октябре 1979 года и сейчас находятся на втором этаже Нового музея Акрополя. Реставраторы тщательно очистили статуи от пыли и копоти, которыми фигуры покрылись за долгие века пребывания под открытым небом. Несмотря на повреждения и патину, они снова выглядят великолепно и торжественно. Посетители музея видят их в ультрасовременном пространстве музея за прозрачной загородкой в приглушенном свете. Но те, кто посещал Акрополь до 1979 года, вероятно, всё еще помнят статуи на их исконном месте, с лицами, почерневшими от городского смога.

Однако в музее отсутствует одна из шести статуй: она была украдена лордом Элгином в 1801 году и сейчас выставлена в Британском музее в Лондоне. Эта кража скандально известна, как и кража мраморов из Парфенона. Рядом с пропавшей статуей неизвестная рука вырезала фразу «Quod non fecerunt Goti, hoc fecerunt Scoti» («Что не сделали готы, сделали шотландцы»). Вестготы действительно обрушились на Афины в 396 году новой эры. Но, согласно легенде, рассказанной византийским историком Зосимом в его «Новой истории», великий король Аларих был напуган видением вооруженной богини Афины, приказавшей ему покинуть город, и бежал, не тронув ни одного камня Акрополя. Анонимный автор граффити таким образом указал на то, что Элгин, родившийся в Шотландии, проявил гораздо меньше уважения к древним языческим храмам, чем Аларих.

^{Шестиколонный портик Кариатид, или крыльцо Дев — вход в святилище Афины}

_{Сейчас портик Эрехтейона поддерживают копии статуй, оригинальные скульптуры хранятся в Новом музее Акрополя. Там их пять, шестая — в Британском музее.}

Уже в хрониках путешественников начала XIX века рассказывалась легенда о том, как в течение нескольких дней пять оставшихся в Афинах Кариатид рыдали и стонали на закате о похищении своей подруги. Под влиянием этой легенды Костис Паламас, великий поэт современной Греции, в одном из своих сборников стихов 1904 года («Незыблемая жизнь») попробовал представить страдания этих каменных дев:

Паламас называет Кариатид «символами Афин», но также называет их «спартанскими девами». Этот эпитет происходит от легенды, которую Витрувий рассказывает в своем трактате «Десять книг об архитектуре», объясняя, почему статуи называются Кариатидами (Καρυάτιδες). Витрувий пишет, что после войны с персами афиняне предприняли военный поход против пелопоннесского города Кария (Κάρυαι), виновного в союзе с неприятелями против Греции. Афины наказали врага со свойственной им жестокостью: все мужчины были перебиты, а женщин, обращенных в рабство и облаченных в длинные одежды, провели в триумфальном шествии вплоть до Акрополя. С тех пор, согласно Витрувию, «карийские женщины» (кариатиды) считались рабынями, а скульпторы изображали их вместо колонн, поддерживавших тяжелые перекрытия.

Другие источники (Павсаний) рассказывают, что город Кария был известен культом Артемиды. Раз в год девы с тростниковыми корзинами на головах танцевали вокруг священной статуи богини (танец так и назывался κάλάθίσκος — «корзинка»). Но в греческом языке καροά также обозначает ореховое дерево. Поэтому на Пелопоннесском полуострове существовали мрачные рассказы о кариатидах, или «ореховых девах», которые, оскорбив Диониса, превращались в дерево ореха или вешались на его ветвях в приступе коллективного безумия. Однако в современных афинских документах статуи-колонны Акрополя никогда не называются Кариатидами, а просто «девами», κόραι. После турецкого завоевания, по свидетельствам некоторых западных путешественников, храм, опорой которого служили Кариатиды, превратился в гарем. Считается, что там жили жены и наложницы диздара, командира гарнизона османской крепости Акрополя. Но возможно, посетителей завораживала красота великолепных мраморных статуй, заставлявшая их думать, что древний храм стал местом, предназначенным для тайных женских бесед.

Храм, который украшает крыльцо с Кариатидами, известен как Эрехтейон, хотя это название четко прослеживается только с римского периода. Эрехтей был одним из мифических царей Афин, но здание не было связано с его культом. Здесь также почитали Гефеста и Посейдона. Посетителям показывали бассейн с соленой водой и оливковое дерево, хранящее память о древней вражде между Афиной и богом морской бездны. Здесь же находилось складное сиденье, которое, как считается, было изготовлено Дедалом — великим мастером, который, хотя и известен в основном благодаря созданию критского Лабиринта, был афинянином по происхождению. В Эрехтейоне хранилось также оружие великих персидских полководцев — военные трофеи, добытые афинянами на поле боя: латы Масистия, меч Мардония. Но внутри храма находилась статуя (ξόανον) Афины Полии — «покровительницы Полиса». Это древнее изображение, вырезанное из дерева оливы, которая, как говорили, упала прямо с небес, было связано с судьбой и выживанием Афин — именно этого идола во время Панафинейских шествий в конце июня девушки из аристократических семей одевали в священный пеплум, на котором были вышиты сцены из Гигантомахии, знаменитой битвы между богами Олимпа и гигантами.

^{Храм Эрехтейон, посвященный Афине}

_{Здесь проводились главные религиозные таинства поклонения богине. Святилище не предназначалось для посещения обычными людьми. Право входить туда имели только жрецы.}

Построенный между 421 и 406 годами до новой эры, Эрехтейон — относительно недавнее сооружение, которое стало частью великого проекта обновления Акрополя, завершившегося возведением Парфенона, о котором мы поговорим в следующей главе. Но сначала об Эрехтейоне, потому что этот храм был задуман как ларец, в котором собраны самые архаичные мифы и символы Афин, что-то вроде архива мифологического прошлого города, как место, прославляющее его самую отдаленную историю, его мистическое и сакральное происхождение.

Прямо перед Кариатидами, почти в том месте, куда направлен их взгляд, до сих пор виден фундамент другого здания — это остатки древнего храма Афины Полии, построенного около 520 года до новой эры сыновьями Писистрата и разрушенного, хотя и не полностью, в 480 году до новой эры персидскими войсками. Помимо нескольких камней, оставшихся на месте строительства, в Музее Акрополя хранятся фрагменты украшавших его скульптур. Например, статуя Афины, которая восседала на фронтоне с изображением Гигантомахии (битвы Гигантов), — до сих пор поражает динамичность фигуры богини: ее грудь закрыта эгидой, она размахивает щитом с изображением змей[15] для устрашения врагов. Эрехтейон унаследовал функции этого старого храма, начиная с главной — хранение статуи Афины. Не случайно в эпиграфических документах, содержащих сведения о строительстве здания, оно именуется просто «храмом на месте древней статуи богини».

Но Эрехтейон — это еще и святилище мифических афинских царей. Их канонический список так и не был составлен, в отличие от древнеримских. Последовательность правления часто путается, а некоторые цари и вовсе пересекаются по времени правления. Однако многие античные авторы сходятся во мнении, что первого царя Аттики звали Кекропс (или Кекроп) — загадочное существо, наполовину человек, наполовину змей, родившийся без родителей, прямо из земли. В этом чудесном рождении проявился один из традиционных культурных и политических мифов Афин — автохтония. Афиняне утверждали, что они единственные среди всех греков всегда были укоренены в одном и том же месте. Идея автохтонии порождала чувство исключительности и отличности от других, что также подразумевало широко распространенное презрение к иностранцам и выходцам из эмигрантской среды.

^{Вазописец Сотадес. Керамический ритон в виде сидящего сфинкса. 470–450 годы до н. э. Британский музей, Лондон}

_{На чаше ритона изображен Кекропс, мифический царь древних Афин и хтоническое божество одновременно. Изображался в образе человека с двумя змеиными хвостами. Ему поклонялись на Акрополе как прародителю афинян.}

Кекропс — типичная фигура героя-основателя. Его храм находился прямо над портиком Кариатид. Ему приписывают создание ряда основополагающих общественных институтов, — таких как погребение мертвых, бескровные жертвоприношения и моногамный брак. Согласно Тациту (Анналы, XI, 14)[16], он также был изобретателем письменности, а некоторые указывали на него как на истинного судью в знаменитом споре между Афиной и Посейдоном. У Кекропса было три дочери — Агравла, Герса и Пардроса, которые упоминаются в смутном мифе, рассказывающем о далеких временах возникновения Афин. Эту историю рассказывают разные авторы, в том числе мифограф Аполлодор. Гефест, божественный кузнец, воспылал страстью к Афине и непреодолимым желанием обладать ею. Богиня, давшая обет девственности, решительно отказала ему. Гефест пустился за ней в погоню, хотя и с большим трудом, будучи хромым с тех пор, как его мать, Гера, сбросила его с Олимпа. Наконец он догнал ее, но не смог овладеть ею и пролил сперму на ноги богини. Раздосадованная Афина отерла эту сперму с помощью клубка шерсти, который затем бросила на землю. Из этого семени родился еще один из мифических афинских царей — Эрихтоний.

В этот момент и без того причудливая история принимает загадочный оборот. Афина попыталась сделать Эрихтония бессмертным. Она положила его в ларец, который, по словам Аполлодора, «отдала Пандросе, дочери Кекропса, на сохранение, запретив ей открывать этот ларец. Но сестры Пандросы, движимые любопытством, открыли его и увидели дитя, вокруг тела которого обвился дракон. Как рассказывают некоторые, они были убиты этим драконом. Другие же сообщают, что разгневанная Афина ввергла их в безумие и они кинулись с вершины Акрополя в пропасть». Другие авторы, однако, рассказывают, что, когда дочери Кекропса открыли корзину, в ней оказался сам Эрихтоний в виде змеи или человекозмея. Согласно местной традиции, богиня Афина в этот момент находилась в Паллене, демосе в Аттике, чтобы принести огромный камень (по другой версии, гору) для укрепления Акрополя. Весть о том, что священная корзина открыта и что тайна Эрихтония раскрыта, принесла ей ворона (κορώνη). Афина пришла в ярость и обрушила свое проклятие на злополучную птицу, которая из белой превратилось в черную — с тех пор, как утверждалось, ни одна ворона не приближалась к Акрополю. Афина в гневе бросила камень, который несла. По мнению афинян, тот валун — это холм Ликабетт (Λυκαβηττός), который и поныне является доминантой городского пейзажа.

^{Аттический краснофигурный килик со сценой рождения Эрихтония. 440–430 годы до н. э. Античное собрание, Старый музей, Берлин}

В греческой мифологии, безусловно, нет недостатка в странных историях. Но афинские мифы порой более других приоткрывают нам непостижимый архаичный мир. В случае с Эрихтонием, как и в случае с Кекропсом, из древнейшего прошлого города возникает загадочная фигура, в которой человеческое сливается со змеиным. Кроме того, если Кекропс, сын Геи, был рожден из земли, то и имя Эрихтоний также относится к земле (χθών — «хтон»), матери всех афинян. Про остальных говорили, что в святилище Афины действительно жил огромный змей. Согласно Геродоту, ему как покровителю Акрополя ежемесячно приносили в жертву лепешку, пропитанную медом. С загадочной историей о ребенке-змее Эрихтонии в корзине перекликается не менее загадочный ритуал. Каждый год афинский архонт-царь выбирал двух маленьких девочек, которые должны были жить на Акрополе, в здании рядом с храмом богини. Затем, одной летней ночью, в конце долгого периода ритуальной изоляции, жрица Афины давала девочкам корзины с таинственными предметами. Поставив их на голову, они спускались по подземному ходу в святилище богини. Здесь они снимали корзины и получали другие предметы, о которых не должны были ничего знать, и относили их на Акрополь.

Этот ритуал обычно называют Аррефория (Άρρηφόρια, от слова άρρητος— «невыразимое, сокровенное»). Иногда, однако, девушек называют с небольшим, но существенным изменением: не аррефоры, но герсефоры — «носительницы росы». Герса, что в переводе с греческого означает «роса», — так звали самую красивую из дочерей Кекропса. Согласно мифу, она жила на Акрополе, в доме с тремя комнатами, которые делила с сестрами Пандросой и Аглаврой. В нее влюбился бог Гермес и уговорил Аглавру помочь ему получить доступ в центральную комнату дома, где спала Герса. Жадная Аглавра потребовала в обмен на свою помощь «толику немалую злата». Но потом она раскаялась, а может быть, позавидовала сестре, которой выпала честь разделить ложе с богом, и попыталась преградить Гермесу путь. Однако ее настигло возмездие за то, что она бросила вызов бессмертному. Посланник Олимпа взмахнул волшебным жезлом-кадуцеем, и Аглавра «изваянием стала безмолвным».

^{Джон Роддэм Спенсер-Стенхоуп. «Прокрида и Кефал». 1872. Частная коллекция}

Этот миф подробно изложен в обширном разделе второй книги «Метаморфоз» Овидия. От любви Гермеса и Герсы родился сын Кефал. В этого юношу влюбилась богиня зари Эос — она похитила его, когда он шел на охоту в лес. Но Кефал отказался от ложа богини: у него уже была жена, в которую он был безумно влюблен. Это была афинская царевна по имени Прокрида, дочь Эрехтея — героя, в честь которого был назван храм на Акрополе. Ее история — еще одно печальное и причудливое ответвление от плодовитого древа афинских чудес.

О Кефале говорили, что он не был сыном Гермеса и что его родители не были афинянами. Однако его культ существовал в Афинах, где в демосе Турик на побережье Аттики ему ежегодно приносили в жертву барана. Как бы то ни было, история супругов Прокриды и Кефала стала знаменитой в Античности, а также подробно описана Овидием в седьмой книге «Метаморфоз».

Эос держала Кефала в своих позолоченных чертогах[17], что находятся на таинственном пределе дня и ночи. Но царевич продолжал сопротивляться ей, он лишь плакал и отчаивался, постоянно думая о своей далекой жене. Подобное представление о взаимоотношениях смертных с богами повторяется в мифах; вспомните, например, Одиссея, который упорно отвергал нимфу Калипсо, потому что был влюблен в Пенелопу. В конце концов божественная Эос отпустила Кефала, но предупредила; скоро он убедится, что его жена, по которой он так вздыхал и ради которой отверг даже ложе богини, не заслуживает его любви.

Кефал, став подозрительным после слов Эос, подверг верность жены испытанию, представ перед ней переодетым незнакомцем. Прокрида уже собиралась отдаться неизвестному, когда Кефал ей открылся. В этот момент Аполлодор вводит в повествование человека, который многократно мелькает в мифологической истории Афин — критского царя Миноса. Прокрида, судя по всему, сбежала к нему. Однако, как излагает историю Аполлодор, жена Миноса, Пасифая, «разгневанная частыми изменами Миноса, заколдовала его, и каждый раз, как Минос сходился с другими женщинами, он напускал на них гнус, и женщины погибали».

Но Прокрида была неистощима на выдумки. Она заставила Миноса выпить травяной настой, избавивший его от проклятия Пасифаи, и совокупилась с ним. Только после этого она получила от царя Крита два волшебных подарка: резвого пса и не знающее промаха копье. Говорят, что позже, опасаясь мести Пасифаи, Прокрида вернулась в Афины. Она вновь сошлась с Кефалом, который всё еще был безумно влюблен в нее, и стала ходить с ним на охоту. Но царевна в конце концов должна была искупить свою неверность. Услышав шум в кустах и решив, что это добыча, Кефал метнул копье Миноса — оно попало Прокриде прямо в грудь и убило ее.

Эти странные истории об афинских царевичах часто подробно описываются римскими авторами. Но даже если более поздние поэты и мифографы добавили к ним некоторые романические эпизоды, эти мифы были хорошо известны и широко распространены в Афинах и во время строительства Эрехтейона. Кроме того, «Кефал и Прокрида» — не единственная история в афинской мифологии, в которой говорится о страдающих и несчастных влюбленных. В великой книге сказаний о героях и героинях Аттики зловещие события следуют одно за другим.

Вернемся к «сериалу» про древних афинских царей. Рассказывали, например, что у змеевидного Эрихтония был сын Пандион. У того были две дочери — Прокна и Филомела. Прокна вышла замуж за царя Фокиды, Терея. Тот, однако, к несчастью, влюбился в Филомелу, изнасиловал ее и вырвал язык, чтобы она не могла донести на него. Затем он усыпил ее в сарае и сказал жене, что ее сестра умерла. Но Филомела успела вышить на ткани историю об изнасиловании и послала полотно Прокне. Узнав о случившемся, та решила отомстить мужу самым ужасным образом: она убила своего единственного сына Итиса, приготовила его плоть и подала на стол Терею. Детоубийство и каннибализм не редкость в греческих мифах. Однако в данном случае боги сочувствовали главным героям этой печальной истории: Прокна превратилась в соловья, Филомела — в ласточку, а Терей стал удодом.

^{Алкамен. Прокна и Итис. Около 430 года до н. э. Новый музей Акрополя}

_{Фрагментарно сохранившаяся скульптура женщины и маленького мальчика. Найдена в 1836 году перед западной башней Пропилей около храма Афины Ники. Изображает Прокну в момент, когда она собирается убить своего сына Итиса ножом.}

^{Фрагмент краснофигурной ойнохои со сценой похищения Орифии Бореем. Около 360 года до н. э. Лувр, Париж}

У Пандиона также было два сына, в честь одного из них, Эрехтея, был назван храм на Акрополе (хотя его часто путали с дедом — Эрихтонием); у другого сына, Бута, также было свое место поклонения в святилище. Нам трудно пробираться через этот лабиринт имен и эротических историй, которые разветвляются на сложные и порой противоречивые генеалогии. Но для древних это были знакомые истории: они повторялись из поколения в поколение в устной традиции, воспевались жрецами во время городских праздников, они были частью общего культурного наследия и частью повседневного опыта. Например, пьеса «Прокна» была поставлена Софоклом в театре в Афинах. Полный текст пьесы до нас не дошел. Однако сохранилось несколько строк, в которых афинская царевна жалуется на суровую женскую судьбу: женщины, говорит она, «покупаются и продаются» как вещи и вынуждены молча терпеть все притеснения мужей, за которых их отдали замуж отцы. Но афиняне также могли любоваться прямо на Акрополе скульптурной группой, созданной Алкаменом, одним из величайших скульпторов V века до новой эры, изображающей Прокну именно в тот момент, когда она замыслила убить своего сына Итиса.

И аристократические афинские роды, и демократические полисы часто могли похвастаться происхождением от древних мифических царей. Это было предметом гордости — рассказывать, что должность, учреждение или семья ведут свое происхождение со времен древних героев. С этой точки зрения ключевой фигурой является сам Эрехтей — первенец, сменивший на троне своего отца Пандиона. Его дочери также были героинями знаменитых саг: помимо известной уже Прокриды, стоит упомянуть Орифию и Креусу. Орифия — своего рода «дублер» мужского персонажа, Кефала. Она тоже была похищена божеством — Бореем, северным ветром, крылатым существом с двумя лицами и в некоторых случаях со змеиными ногами. Афиняне могли точно сказать, где произошло похищение: на берегу реки Илисос стоял жертвенник, отмечавший место. Там Борей налетел на девушку и похитил ее, пока она играла в мяч с нимфой.

Платон упоминает этот миф в начале диалога «Федр». В нем Сократ случайно встречается с Федром, молодым человеком, увлекающимся риторикой и софистикой, и отправляется на прогулку за город, потому что, по его словам, полезнее совершить четыре прогулки на свежем воздухе, чем бродить в толпе под портиками Агоры. Они вдвоем идут по берегу Илисоса, пока не достигают идиллического и безлюдного места: ложатся на лугу, в тени платана, окуная ноги в источник прохладной воды, и слушают песню цикад. Эта сцена — маленькая зарисовка повседневной жизни Афин пятого века. Но в какой-то момент Федр упоминает о жертвеннике Борею в месте похищения Орифии. И они начинают спорить о разных фантастических существах в мифах — гиппокентаврах, химерах, пегасах и горгонах. В конце концов Сократ приходит к выводу, что мы должны просто принять к сведению эти истории, даже если они неправдоподобны. Насколько нам известно, Орифию могло сдуть порывом ветра со скалы. Сократ говорит, что не намерен тратить время на толкование и рациональное объяснение мифов, поскольку он не смог познать даже самого себя, как это предписывает надпись в дельфийском храме.

^{Сторона В аттической чернофигурной амфоры с изображением воинов-гоплитов. Около 570–565 годов до н. э. Лувр, Париж}

Однако жертвенник Борею на Илисосе был не просто посвящением мифическому событию. Он был построен во время персидских войн, потому что афиняне говорили, что им помог северный ветер: яростно дуя на вражеский флот, он погубил множество кораблей захватчиков. Таким образом, жертвенник обозначил место, где бог связал свою жизнь с жизнью афинян. Политическое значение имела также история другой дочери Эрехтея, Креусы, которой Еврипид посвятил целую трагедию «Ион». Это драма недоразумений, в которой главный герой Ион, сын Креусы и Аполлона, прислужник в дельфийском храме, не знает о своем божественном происхождении. Однако в конце концов всё раскрывается и мальчик узнаёт, кто его настоящие родители. Но важность фигуры Иона в V веке до новой эры связана не только с сюжетом драмы. Афины создали свою морскую лигу, настаивая на этническом элементе, который до тех пор не имел особого значения, — они хотели встать во главе всех ионийцев, островных и малоазийских греков, которых считали братьями, в противовес грекам, собравшимся вокруг Спарты. Таким образом, Афины изобрели ионийскую идентичность, а Ион, сын Креусы, был мифологическим прародителем всех ионийцев.

Еврипиду мы обязаны и другой трагедией на афинскую тему, в которой главным героем выступает Эрехтей. В ней рассказывалось о том, как царь по рекомендации оракула должен был принести в жертву еще свою дочь, чтобы спасти город от осады фракийских варваров. Трагедия утрачена, но некоторые стихи дошли до нас, в том числе и тот, в котором жена Эрехтея, царица Пракситея, приносит свою дочь в жертву за родину:

Длинный монолог Пракситеи, из которого взяты эти стихи, цитируется в речи политика Ликурга (однофамильца великого спартанского законодателя), который в 330 году потребовал осудить богатого афинянина Леократа, обвиненного в дезертирстве из армии, когда над городом нависла угроза экспансии Македонского царства. В этой крайне опасной для Афин ситуации Ликург приводит в пример жертву дочери Пракситеи как пример преданности родине. Пример, которому должны следовать все афиняне, ведь умереть за родину — самое благородное и прекрасное дело. Так пишет Ликург в своей «Речи против Леократа», комментируя только что процитированный отрывок из Еврипида:

Поэтому справедливо воздать похвалу Еврипиду, и вообще являющемуся прекрасным поэтом, и за то, что он счел нужным изложить этот миф, считая, что подвиги тех будут прекрасным примером для граждан. Оглядываясь на эти подвиги и созерцая их, они будут воспитывать в своих душах любовь к отечеству… Таким образом, граждане, воспитывал он ваших отцов. Так как от природы все женщины любят своих детей, он изобразил ее (Пракситею) любящей отечество больше своих детей. Он показывает этим, что если даже женщины отваживаются на такие поступки, то мужчинам следует испытывать какую-то беспредельную любовь к отечеству, а не убегать, покинув его в беде, и не позорить перед всеми эллинами.

Этот патриотический ключ, конечно, не самый лучший способ прочтения Еврипида. И действительно, монолог Пракситеи в пьесе представляет собой мрачную и противоречивую пародию на стереотипы гражданской риторики: призывы отдать жизнь за родину, которые иногда звучали на общественных церемониях демократических Афин, обращены здесь не к шеренгам гоплитов перед боем, а к невинной деве, обреченной на человеческое жертвоприношение. Однако мы знаем, что в конце пьесы, после того как Эрехтей пал в бою, явилась богиня Афина и приказала посвятить царю святилище в самом центре города. Считается, что Еврипид написал эти стихи как раз в тот момент, когда на Акрополе возводился Эрехтейон. Мы не знаем точной даты, когда была поставлена пьеса, но тем не менее она наводит на размышления. Здесь драматург словно «подмигивает» своим согражданам, приглашая их оглянуться и посмотреть со ступеней театра на священный холм Акрополь за их спинами, где скульпторы и каменщики, возможно, уже ваяли строгие профили Кариатид.