Сегодня туристы приходят посмотреть на эвзонов, стоящих в карауле на площади Синтагма перед бывшим Королевским дворцом. Мобильные телефоны снимают их в строгой церемонии смены караула. Всё выглядит так красиво и живописно — кажется, что мы являемся свидетелями великолепной традиции, а Греческое королевство, появившееся на свет в начале XIX века, было сказочным царством, счастливо процветавшим в великолепном городе со славным прошлым. На самом деле, корпус эвзонов был основан сравнительно недавно — 12 декабря 1868 года, в качестве королевской гвардии. Изначально он выполнял не только представительские функции — это было элитное подразделение армии, которое отличилось храбростью и яростью в нескольких кровопролитных Балканских войнах в XIX–XX веках, в которых Греция и Турция противостояли друг другу. А еще в 1940 году, на горном перевале Мецово, полк эвзонов встал на пути итальянских альпийцев[86]. Без юбок и туфель с помпонами, но вооруженные до зубов, они набросились на войска Муссолини, выкрикивая свой боевой клич: Αέρα! («Прочь, как ветер!»)
27 апреля 1941 года немецкие войска, придя на помощь итальянцам (чья попытка «сломать хребет Греции», как провозгласил дуче, закончилась позорным поражением), вошли в Афины. Следуя по стопам древних персидских захватчиков, немцы разгромили последнее греческое сопротивление на Фермопильском перевале — флаг со свастикой теперь развевался над Парфеноном. 9 июня 1941 года в английской газете Daily Mail появилась заметка. В ней рассказывалось о молодом греческом солдате Костасе Кукидисе, который 27 апреля стоял в карауле перед Пропилеями. Когда немцы поднялись на Акрополь, офицер вермахта приказал ему спустить греческий флаг, чтобы поднять флаг Третьего рейха. В ответ Кукидис, завернувшись в сине-бело-полосатое знамя своей страны, прыгнул со скалы и разбился о камни. Позже новость обрастает другими подробностями: солдату было всего семнадцать лет и он поступил на службу в эвзонский корпус. Кукидис стал национальным героем, которого также прославляло и коммунистическое сопротивление.
В 2000 году на склонах Акрополя была установлена стела в память о его жертве — она уже немного потускнела, но вы можете пойти и поискать ее на Плаке, рядом с небольшой церковью Святого Георгия на Скале. Жаль только, что эвзон Кукидис, по всей видимости, никогда не существовал. Сколько бы ни искали его в армейских архивах, ни одного солдата с таким именем отыскать не удалось. И всё же находились такие, кто клялся, что видел тело юноши на мостовой в тот день, прямо там, под Акрополем; были те, кто помнил, пусть и пятьдесят лет спустя, что встречал его и даже разговаривал с ним. Спор по этому поводу до сих пор остается открытым. Возможно, газета Daily Mail, корреспонденты которой не были на месте событий, а писали из Каира, подхватила ложные слухи. Возможно, это была просто городская легенда, в которую люди всё равно хотели верить, потому что она символизировала героизм и стремление к сопротивлению греческого народа. Вероятно, она также способствовала реабилитации имиджа эвзонов, многие из которых во время нацистской оккупации, вместо того чтобы сражаться с немцами, составляли костяк охранных батальонов коллаборационистов. Как бы то ни было, легенда о том, как молодой Кукидис покончил с собой, завернувшись в национальный флаг, жива до сих пор. И она напоминает нам о том, что эвзоны — это не просто маленькие солдатики с причудливыми помпонами и в юбках, которых можно сфотографировать на память о поездке в Грецию.
Сегодня в Королевском дворце заседает парламент. Дворец был построен в 1836–1843 годах в чистом неоклассическом стиле баварским архитектором Фридрихом фон Гертнером. Но первоначальный проект был иным. В первом градостроительном плане города планировалось, что резиденция греческой монархии будет располагаться на площади Омония. Другое решение было принято в последний момент — решение, навсегда изменившее жизнь Афин. С тех пор Синтагма стала настоящим сердцем города. Она превратилась в элегантный и космополитичный район, где были построены крупные отели, такие как Grande Bretagne. С боков ее окружают великолепный Королевский сад с ботаническим садом и фешенебельные кафе; отсюда начинают развиваться новые элегантные районы, такие как Колонаки, и к концу XIX века она уже становится самым элитарным районом Афин. Но Синтагма — это также площадь, на которой проходили великие народные собрания и демонстрации, и место, где происходили различные демократические повороты (революции) и все реакционные перевороты.
Историческая площадь Омония — это и оживленный перекресток дорог, и символ современного города, популярное место встреч. В мае 2020 года здесь был восстановлен знаменитый фонтан
А площадь Омония (Πλατεία Ομονοίας) осталась на городской периферии, в то время — в пригороде, и ее предназначение было более коммерческим и простонародным. Долгое время она оставалась просто невозделанным полем. Затем, в 1846 году, площадь стала круглой. Однако название Омония она получила только в 1862 году, в честь клятвы мира (Ομόνοια), принесенной различными антимонархическими фракциями, свергнувшими короля Оттона. В 1885 году была открыта железнодорожная линия, соединявшая центр Афин с пригородами Кифисия и Лаврион; она проходит в двух шагах от Омонии. Двенадцать вагонов поезда тянет мощный паровоз — он грохочет и пыхтит так устрашающе, что афиняне между собой называют его «зверь» — θηρίο. Площадь Омония всё больше оживляют кафе, рестораны, театры, кондитерские. Но она также принимает разномастную толпу коммивояжеров, уличных торговцев, чистильщиков обуви. Она становится точкой отсчета для всех провинциалов, которые приезжают в город в поисках удачи. Менее удачливые превращаются в бездомных, которые устраивают бивуаки под открытым небом, пока не обзаведутся жильем.
Нельзя сказать, что здесь недостает элегантных зданий. Если вы отправитесь на угол площади и улицы Афины, то увидите два прекрасных здания-близнеца в неоклассическом стиле (под номером 18 и 19), интерьеры которых украшены лепниной и коринфскими пилястрами. Это произведения Эрнста Циллера, великого немецкого архитектора, о котором мы расскажем позже, — две бывшие гостиницы: «Мегас Александрос» и «Бангейон» (по имени мецената, финансировавшего работы, Иоанниса Бангаса). Построенные между 1889 и 1894 годами, они перестали функционировать более полувека назад. Название «Бангейон» давно связано с памятью о печально известном кафешантане, который открылся в подвале здания вскоре после его постройки. Там выступало множество девушек со всего мира, в том числе четыре итальянские сестры, которых прозвали «ощипанными соловьями». Однако главной достопримечательностью были не песни. Две или три пожилые mamans разводили клиентов по комнатам молодых девушек. Время от времени случалось непредвиденное. Например, когда одна из девушек, некая Сюзанна, по непонятным причинам вонзила нож в грудь одной из своих «коллег», некой Фаустины.
Стрит-арт на площади Омония
Кафешантан в «Бангейоне» закрылся в 1920 году. Затем на некоторое время это место становится прибежищем богемных литераторов, которые проводят здесь ночи, обсуждая, сочиняя и выпивая среди клубов дыма. Площади Омония словно суждено было стать магнитом для человечества, но каким-то извращенно-маргинальным образом. Поножовщина Сюзанны и стихи проклятых поэтов теперь принадлежат далекой истории. За прошедшее время многое изменилось. Но площадь Омония осталась прибежищем маргиналов буржуазного общества, особенно по ночам. В последние годы площадь стала полюсом притяжения неконтролируемой и отчаянной иммиграции, сначала из стран Восточной Европы, затем из стран Азии, особенно Пакистана. Но прежде всего она стала центром преступности — в каком-то смысле это «поле чудес», где процветают наркоторговля, грабежи и проституция. Время от времени предпринимаются попытки «оздоровления» и благоустройства площади. Так, в 2020 году в центре большой круглой площади был наконец-то восстановлен фонтан. Но если даже какой-то клочок территории возвращается к нормальной жизни, то нелегальная торговля, как обычно, просто сдвигается на несколько метров в сторону и продолжается без помех. Этому есть много причин — прежде всего, глобальная несправедливость и мировой беспорядок, из которого проистекают и иммиграционная трагедия, и экономический кризис, душивший Грецию на протяжении последних десятилетий. Но возможно, мы можем поискать истоки в тех первых годах XIX века, когда градостроители на службе у Оттона решили, что сердце города должно пульсировать не на Омонии, а на Синтагме.
Но вернемся к тем годам и молодому королю Оттону, чтобы рассказать, как Афины были перестроены по канонам немецкого неоклассицизма. В 1832 году великим державам наконец удалось найти короля для новорожденной греческой нации. Леопольд Саксен-Кобургский, указанный в качестве первой кандидатуры, отказался возглавить далекую балканскую страну и предпочел править Бельгией. Поэтому остановили выбор на Оттоне фон Виттельсбахе, сыне короля Баварии Людвига I. Оттону было всего семнадцать лет, и в первое время он правил под опекой трех регентов. Официально он вступил на престол 6 февраля 1833 года. 12 апреля последние турецкие янычары покидают Акрополь. 29 июня Афины стали новой столицей королевства (прежде в роли столицы выступал Нафплион). Выбор Афин имел символическое и идеологическое значение: он закрепил преемственность между древней и современной Грецией в подтверждение идеалов эллинизма.
Жаль только, что Афины, в которые приехал Оттон, были совсем не похожи на древние. Как писал в те годы преподобный Кристофер Вордсворт, впоследствии английский епископ, который стал первым британским подданным, принятым королем Оттоном и новой столице:
Петер фон Хесс. «Въезд короля Греции Оттона в Афины». 1839. Новая пинакотека, Мюнхен
Город Афины сегодня лежит в руинах. От улиц осталось одно название — почти все дома лишились крыш. От церквей и вовсе ничего не осталось, кроме голых стен и груд камня и извести. Есть только одна церковь, в которой продолжаются богослужения. Несколько новых деревянных домов (из них добротных — всего один или два) да рыночные палатки — вот и все жилые дома, которыми теперь могут похвастаться Афины. Очень уж медленно восстанавливается город после недавней войны[87].
Оттон высадился в Пирее в декабре 1834 года. Его экстравагантный караван из мулов, ослов и верблюдов, груженных королевской мебелью и креслами, шествовал к центру города под изумленными взглядами местных жителей. Король поселился в доме одного купца, потому что другого места для ночлега не было. Мы можем представить себе смятение правителя-подростка, заброшенного из зеленых лугов Баварии в этот пыльный уголок тогда еще османского Леванта, и к тому же вынужденного лавировать между навязчивым покровительством своих баварских опекунов и удалью греческих революционеров — αντάρτης (от слова «повстанец») с густыми усами, носящих нож и пистолет за поясом. Но советники короля уже готовятся преобразить город и сделать его достойным славного прошлого.
Национальный сад в центре Афин, расположен в непосредственной близости от здания парламента — бывшего дворца короля Оттона и королевы Амалии
Королевский дворец на площади Синтагма, работы над которым начались в 1836 году, был в основном оплачен деньгами Людвига Баварского, отца Оттона. В том же году Оттон женится на принцессе из Саксонии Амалии Ольденбургской. Новая королева пожелала разбить парк рядом со строящейся резиденцией: она вызывает лучшего садовника Франции Франсуа Луи Баро, который немедленно доставляет из Генуи пятнадцать тысяч растений. Королевский сад (ныне Национальный сад, Εθνικός Κήπος) по-прежнему очарователен. Окруженный широкими и оживленными проспектами, он сохранил нетронутую девственность; здесь вы найдете 500 различных видов деревьев, пруды, в которых плавают черепахи, мраморные статуи и неоклассические здания. Сюда приезжал гулять весь бомонд Афин девятнадцатого века: аристократы, генералы, купцы, дипломаты. Здесь маленьких братьев де Кирико, Джорджо и Андреа, водили на прогулку их триестские или немецкие домработницы. Здесь ближе к концу века можно было встретить изящный силуэт Элеоноры Дузе, дивы театральной сцены, одетой во всё белое, со шляпкой с перьями на голове, под руку со своим тогдашним возлюбленным, поэтом Габриэле Д’Аннунцио.
Даже «парень из Бруклина» Генри Миллер был очарован Королевскими садами. Американский писатель укрылся там в первую ночь прибытия в Афины, изнуренный усталостью корабельного путешествия и сильной жарой: «Он живет в моей памяти, как ни один из известных мне парков. Это квинтэссенция всех парков. Нечто подобное чувствуешь иногда, стоя перед полотном художника или мечтая о краях, в которых хотелось бы, но невозможно побывать»[88]. Тем временем рядом с садом в 1888 году вырос «Заппион». Его стоит посетить и сегодня — это внушительное полукруглое здание с величественным портиком, поддерживаемым коринфскими колоннами. Он назван по имени филантропа Евангелоса Заппаса, который его финансировал. Заппас, родившийся в бедной деревне, затерянной на территории современной Албании, еще подростком записался в ополчение Али Паши Тепеленского (Янинского), а затем примкнул к восстанию против турок. Позднее он разбогател и, влюбленный в идеалы «греческости», пожертвовал Афинам внушительные суммы из своего богатства.
Дворец «Заппион» назван в честь предпринимателя и филантропа Эвангелоса Заппаса, первым в 1859 году предложившего возродить Олимпийские игры
«Заппион» был спроектирован датским архитектором Теофилом фон Хансеном, еще одним сторонником неоклассического переосмысления Афин. Хансен был отнюдь не второсортным архитектором. Он создал некоторые из самых важных зданий на Рингштрассе в Вене, в том числе здание австрийского парламента. Однако, чтобы полностью понять его афинские работы, нам нужно отойти на несколько сотен метров от Королевского дворца и его садов. В центре улицы Панепистимиу (Οδός Πανεπιστημίου), соединяющей Синтагму с Омонией, стоят три необычных здания, которые кто-то назвал «Трилогией Хансенов». Первым поднялось здание университета (Πανεπιστήμιο), построенное в 1841 году Кристианом Хансеном, старшим братом Теофила. Сам Теофил спроектировал два близлежащих здания — Академию и Национальную библиотеку. Любой, кто хоть раз проезжал через улицу Панепистимиу, не мог не заметить внушительный триптих зданий. Это великолепные сооружения, вдохновленные древними храмами, с фронтонами, на которых изображены олимпийские боги и мифологические герои, и с двумя очень высокими, отдельно стоящими ионическими колоннами, увенчанными статуями Афины и Аполлона. Но хотя эти здания иногда выглядят как пуристская реконструкция старины, в конечном итоге они вдохновлены атмосферой Мюнхена или Вены.
Здание Академии наук построено архитектором Теофилом Хансеном по образцу эталонных памятников афинского Акрополя
Однако неоклассические Афины не ограничиваются комплексом зданий на улице Панепистимиу. Если, например, вы войдете на узкие улочки Плаки, по адресу улица Толу, 5, вы обнаружите бледно-розовый фасад здания, в котором между 1837 и 1841 годами находился первый афинский университет. В то время в нём было всего двадцать два студента. А на улице Адриану находится начальная школа (Δημοτικό σχολείο), построенная в 1875 году, — это тоже скромное и элегантное здание, несмотря на помпезный вход с портиком с колоннадой, увенчанным фронтоном. Но достаточно бесцельно прогуляться по Плаке, чтобы почти на каждом углу обнаружить восхитительные неоклассические дома с фасадами, иногда окрашенными в охру или помпейско-красный цвет, с терракотовыми антефиксами и коваными балконами. Многие из них были восстановлены — результат политики охраны памятников, начатой в 1975 году министрами культуры, такими как актриса Мелина Меркури. Они решили положить конец сносу неоклассических зданий, который до этого шел бешеными темпами. Афины не могли быть построены только из древнего мрамора и бетона — необходимо было также сохранить и более поздние постройки баварских и датских архитекторов.
Кроме того, в самой Плаке были и те, кто выступал против неоклассической моды и мыслил в противоположном направлении. Пока градостроители царского дома усердно работали над превращением Афин в европейскую столицу с широкими проспектами и монументальными зданиями, группа рабочих, прибывшая в город для строительства Королевского дворца, возвела экстравагантную кикладскую деревню, буквально прилепившуюся к склонам Акрополя, прямо посреди города. Чтобы найти ее, вам придется подняться на самую высокую часть Плаки. Это район Анафиотика (Αναφιώτικα) — перенесенный в Афины причудливый пятачок Эгейского побережья: небольшие дома с белыми оштукатуренными стенами и оконными рамами, выкрашенными в синий цвет.
Район Анафиотика в типичном кикладском стиле основан жителями острова Анафи, прибывшими в новую столицу на строительство Королевского дворца
Легенда гласит, что героями-основателями этого странного поселения были двое рабочих родом с острова Анафи, расположенного на Кикладском архипелаге — плотник Йоргос Дамигос и каменщик Маркос Сигалас, которые всего за одну ночь построили два маленьких домика в стиле своей родины. Затем якобы прибыли другие островитяне и отстроили весь этот район. После того как Анафиотика избежала различных проектов сноса, сегодня она является одним из самых запоминающихся уголков Плаки. Этот район когда-то назывался «Черные камни», и говорят, что в эпоху Османской империи здесь жили африканские рабы. Даже сегодня этот район сохранился как отдельный изолированный мир, пока остальная часть старого города погружалась в карнавал массового туризма.
Но пока анафиоты закрылись в своем собственном мире, заново создавая Киклады в Афинах, остальная часть города продолжала перестраиваться по неоклассическим канонам. Настоящим чемпионом этого обновления был немецкий архитектор, саксонец Эрнст Циллер, ученик Теофила Хансена. «Циллеризм» — стилистический шифр современной Греции, это классицизм, сглаженный средиземноморской мягкостью и облагороженный ренессансными нотками. Это стиль, который переходит от аристократических дворцов к буржуазным домам, от вилл богатых купцов к более скромным домам провинциального среднего класса, от столицы королевства к самым отдаленным пригородам. Циллер часто посещал Афины, чтобы следить за проектами своего мастера Хансена. Затем в 1868 году он переехал туда на постоянное жительство, женился на пианистке Софии Дуду, дочери купца из Македонии. К моменту его смерти в 1923 году не только Афины, но и вся Греция носили отпечаток его гения. Это более 500 зданий, разбросанных по островам и городам. Столица обязана ему, например, Национальным театром и дворцом семьи Стафатос, в котором сегодня находится Кикладский музей. Другие его произведения незаслуженно обойдены вниманием — взгляните, например, на дом семьи Фрисирас, ныне превращенный в музей современного европейского искусства, по адресу улица Монис Астериу, 7. Маленький шедевр — круглая башня, смутно напоминающая памятник Лисикрату, заключена между двумя фасадами, увенчанными фронтонами, с искусной игрой контрастов между натуральным камнем нижнего этажа и оштукатуренным в пастельные тона верхним.
Но одним из самых экстравагантных и в то же время представительных зданий Циллера является афинский дом Генриха Шлимана. Открыватель Трои повторно женился на греческой девушке Софии, на тридцать лет моложе его, от которой у него было двое детей (бедным детям, жертвам отцовской мании, достались громкие гомеровские имена Андромаха и Агамемнон). Поэтому Шлиман и хотел построить свою резиденцию в Афинах. Затем он обратился к Циллеру, имя которого тогда было на слуху, и между 1878 и 1880 годами на улице Панепистимиу возникло новое здание. Со свойственной ему манией величия Шлиман окрестил его «Илиу Мелатрон» (Ιλίου Μέλαθρον) — «Илионский дворец», то есть «Дворец Трои».
«Илиу Мелатрон» («Илионский дворец») — дом Генриха Шлимана, сегодня Нумизматический музей
Несколько лет назад он был восстановлен, и сегодня в нем размещается Нумизматический музей, который определенно стоит посетить. Это неоклассическое здание, окруженное небольшим садом, где вы также можете остановиться в уютном кафе, ведет к монументальной двойной лестнице. Второй этаж выполнен в стиле Ренессанс, с традиционным контрастом между белым мрамором и помпейско-красными стенами арочных лоджий. Интерьер украшен мозаикой и фресками. Как дань уважения хозяину дома, в гостиной изображены несколько амуров, занятых археологическими раскопками, изучением карт или перелистыванием старых изданий Гомера. Именно здесь Шлиман устраивал свои большие приемы, на которые приглашал весь бомонд Афин того времени. Представитель правительства Германии Йозеф Мария фон Радовиц оставил нам не очень любезный отчет о вечеринке по случаю новоселья:
По случаю официального открытия своей новой резиденции, Шлиман пригласил на обед всех иностранных послов, которых он знал, и, кроме того, некоторых греческих политиков. С кулинарной точки зрения ужин, казалось, больше соответствовал вкусам древних царей Трои, чем современным желудкам. Во время обеда Шлиман встал и произнес речь, в которой обратился поочерёдно ко всем присутствующим дипломатам. Он подробно говорил о различных нациях, которые они представляли, на отменном французском языке, перемежая речь меткими наблюдениями. Правда, помимо его воли, местами речь его пестрила оскорбительными эпитетами, отчего лица моих коллег окрашивались во всевозможные оттенки изумления и смущения[89].
Неисправимо провинциальный, говорящий на своем витиеватом и красочном французском языке, Шлиман тем не менее не желал отказываться ни от одной из своих причуд. На крыше дома, вдоль балюстрады, он устанавливает двадцать четыре статуи — копии знаменитых античных скульптур: изображения олимпийских богов, фигуры героев. Проблема в том, что все статуи были совершенно обнажены, и здравомыслящие современники, относившиеся вполне терпимо к классическому канону наготы, выставленной в музеях, чувствовали себя немного неуютно, созерцая ее на улицах. После жарких споров, делегация городских должностных лиц предстала перед Шлиманом и с некоторым смущением спросила его, не может ли он предпринять шаги для исправления ситуации. На следующий день Зевс, Аполлон и музы облачились в цветные кальсоны (а женщины — еще и в бюстгальтеры), развевавшиеся на аттическом ветру. Люди, высказавшие ранее благие пожелания, торопливо поднялись по лестнице «Илиу Мелатрона»: «Господин Шлиман, — сказали они, — обнаженные были куда лучше».
Перед Циллером также стояла задача спроектировать монументальную гробницу археолога, когда Шлиман умер в 1890 году. Это больше, чем гробница, это мавзолей — могучий дорический храм, расположенный на очень высоком мраморном основании. Сегодня он доминирует над входом на монументальное кладбище Афин (очень запоминающееся место, о котором мы поговорим в следующей главе). Это прославление, трогательное в своей наивности, подвигов человека, который открыл города, воспетые Гомером. Три стороны фриза украшены скульптурными изображениями сражений Троянской войны, сцен жертвоприношений и олимпийских богов. А вот северная сторона фриза целиком отведена для прославления самого Шлимана. Прославление, однако, вполне бытовое: мы видим его изображенным с колониальным шлемом на голове и «Илиадой» в руке, в то время как он объясняет своей терпеливой и преданной жене Софии историческое значение своих открытий.
Пока строились дом, а затем и гробница Шлимана, политическая ситуация в Афинах изменилась. Король Оттон был вынужден покинуть страну в 1862 году и был заменен прибывшим из Дании принцем, восшедшим на престол под именем Георга I. Влюбленный в Грецию, но в ту идеализированную и совершенную Грецию, о которой он сначала читал в книгах, и которую потом пытался возродить вместе со своими архитекторами, Оттон так и не удостоился любви греков. Ханс Кристиан Андерсен, великий сказочник, встретившийся с ним в 1841 году, вспоминает его лицо — «нежное и милое», но с оттенком «бледности и страдания». Оттон предстал перед писателем в греческом национальном костюме — в том, который он будет носить даже в изгнании в Германии, после отречения от престола.
Тем временем Афины продолжали расти и трансформироваться. Целые кварталы меняли свое лицо. Сразу за царским дворцом, вдоль склонов холма Ликабетт, располагалась местность, которую в начале девятнадцатого века все называли Катсикадика (Κατσικάδικα, от слова κατσίκι — козел, козленок). И действительно, как свидетельствуют некоторые старые фотографии, долгое время в тех окрестностях ничего не происходило, кроме непрерывного передвижения стад вверх и вниз по Ликабетту. Но постепенно местность изменила и свой облик, и название. Ее стали называть Колонаки, из-за стоявшей здесь когда-то древней колонны, которая видна и сегодня. В 1864 году баварец Иоганн Карл Фукс (чья фамилия, произносимая на греческий манер, звучала как «Фикс») открыл первую пивоварню — «Фикс», которой Оттон предоставил свою королевскую привилегию, и которая на протяжении десятилетий оставалась самой популярной маркой всей Греции. В конце века Колонаки стал самым элегантным районом Афин.
Но изменения коснулись не только архитектуры и городского планирования. Город пытался перенять ритм и образ жизни европейских столиц. Уже в 1840 году был открыт первый оперный театр — Театр Букура, где 6 января состоялась премьера музыкальной новинки, «Лючии ди Ламмермур» Гаэтано Доницетти. Главная героиня — сопрано Рита Бассо, ей всего двадцать лет. Публика сходит с ума по молодой певице из Пьемонта. Увидеть на сцене настоящую женщину уже было событием, а ее мелодичный голос придавал этому событию непреодолимое очарование.
Колонна в районе Колонаки дала название всей местности
В городе ни о чем другом не говорят. Даже суровый Яннис Макрияннис, герой освободительной войны против турок, не остался в стороне. В своих воспоминаниях он отмечает, что пожилые богачи потеряли голову от оперных певиц, были готовы их озолотить и потратить на них любые деньги. А молодые и бедные студенты университетов — даже продать свои книги. Однажды во время спектакля, пока Рита Бассо исполняла одну из своих арий, из задних рядов донесся резкий голос: «Да здравствует итальянка! Для Вас всё что угодно! И пусть старый виноградник последует туда же!» Это был одновременно отчаянный и счастливый крик пожилого фермера, который, очевидно, уже заложил свою ферму, чтобы везде следовать за певицами, а теперь заявил, что готов продать и виноградник, чтобы угодить божественной Рите. Сейчас это выражение уже вышло из употребления. Но афиняне известного возраста, то и дело, когда хотят описать некую жизненную ситуацию, когда нужно выглядеть на все сто, не скупясь на расходы, до сих пор повторяют фразу, впервые произнесенную в XIX веке: «И старый виноградник туда же!» (Ασ πάει και το παλιάμπελο).
Растет количество театров и кафе (таких как La Bella Grecia и I Oréa Ellás, которое со дня открытия в 1839 году до сих пор находится на улице Митрополеос). Преобладают заведения на восточный манер, а также оперы и кафешантаны. Но некоторые афиняне по-прежнему предпочитают более традиционные развлечения. Кафешантанам в европейском стиле противопоставляются cafe aman, где до сих пор сохранилось звучание и атмосфера османской эпохи. «Аман» («увы») — типичный припев многих турецких, а позднее и греческих песен. Жалобная восточная песня часто сопровождается мелодией в исполнении сантура — настольной цитры, распространенной по всему Леванту, на которой играют двумя молоточками. Еще один традиционный инструмент — латерна, шарманка, издающая звуки с помощью механического ролика, приводимого в действие рукояткой. Латерна прибыла в Афины около 1880 года из Константинополя, где инструмент производила компания, которой руководили грек Иосиф Армау и итальянец Джузеппе Туркони. За короткое время она обрела большую популярность. Это был простой и популярный вид музыкального развлечения во времена, когда не существовало ни граммофона, ни радио. Много лет спустя композитор Манос Хацидакис также напишет восхитительную песню H λατέρνα, исполненную голосом Мелины Меркури в фильме «Только не в воскресенье» (1960). Тот, кто побывал в Афинах в семидесятых-восьмидесятых годах прошлого века, наверняка помнит странствующих шарманщиков с инструментами, покрытыми цветными тканями, украшенными всевозможными безделушками и портретами красивых и соблазнительных дам в платьях девятнадцатого века. Сегодня на улице Эрму еще есть эти музыканты, как правило с расстроенным инструментом, но традиция исчезает. Для афинян звук шарманки теперь ассоциируется лишь с детскими воспоминаниями.
Афинский шарманщик
Город приближается к временам Belle Époque. Первые конки появились в 1882 году (движение трамвая, приостановленное в 1960 году, возобновилось во время Олимпийских игр 2004 года). В 1889 году первый дом был освещен электрическим светом, и это был дом самого президента электроэнергетической компании. Это не привилегия, а готовность взять на себя роль подопытного кролика, потому что существовало общее недоверие к этой «современной чертовщине». В центре, на углу улиц Панепистимиу и Вукурестиу, в двух шагах от Королевского дворца, долгие годы будет возвышаться здание электростанции. Изменение времен и обычаев также оставляет место и для первых проявлений феминизма. В 1887 году Каллиро Паррен начала издавать Women’s Daily — газету, все редакторы которой были женщинами и которая занималась вопросами, связанными с положением женщин в обществе. Одна из первых публикаций газеты касается печальной истории провинциальной девушки, которую выдали замуж по расчету за афинянина. Мужчина, как только обнаруживает, что молодая женщина страдает дистрофией, сажает ее на телегу и отправляет домой. Каллиро Паррен осуждает этот факт, а также черпает из него вдохновение, чтобы попросить правительство ввести налог для всех холостяков старше тридцати. Афинянин, о котором идет речь, жил в районе, где сейчас расположена площадь Америки (Πλατεία Αμερικής). В то время у площади не было названия, но долгое время, благодаря репортажу Women’s Daily, она была всем известна как Πλατεία Αγάμων — «площадь холостяков».
Однако символичным для этого этапа афинской истории стал, пожалуй, 1896 год, когда в городе прошли первые Олимпийские игры современной эпохи. В конце концов, Афины оказались способны реализовать мечту, которую они преследовали со времен коронации Оттона, — возродить свою древнюю славу, и в то же время быть на равных в клубе наиболее развитых стран. За десятилетия до того, как это пришло в голову барону де Кубертену, идея возрождения Олимпийских игр в Афинах была выдвинута Евангелиосом Заппасом. Магнат уже организовал в 1859 году «Заппийские игры» (Ζάππειοι αγώνες) в Афинах — Олимпийские игры меньшего масштаба, но тем не менее имевшие некоторый успех. Однако в какой-то момент стремления греков или, по крайней мере, некоторых греков совпали с идеями барона де Кубертена. В 1894 году вновь сформированный Международный олимпийский комитет официально объявил, что первые Олимпийские игры современности пройдут через два года в Афинах.
Организовать подобное мероприятие в такой стране, как Греция, было нелегко. Экономические условия были далеки от процветания, политические кризисы происходили почти непрерывно. Перспектива проведения Игр была мечтой некоторых афинян, но многих других пугала. Заппас уже умер в 1865 году. Его богатым наследством управлял фонд, президентом которого был Стефано С. Драгумис, будущий премьер-министр. Все рассчитывали на его поддержку, включая экономическую. Но Драгумис был убежден, что проект чересчур амбициозен. 1 ноября 1894 года он написал письмо де Кубертену — о том, что проведение Олимпийских игр в Афинах было великолепной идеей и как афинянин, он польщен, но Греция слишком бедствует, и нужно еще многое сделать, чтобы достичь уровня благосостояния цивилизованной нации, ведь население, за исключением нескольких оригиналов, даже не подозревало, что такое спорт и легкая атлетика. Драгумис предложил перенести игры в Париж, чтобы приурочить их к Всемирной выставке 1900 года.
Но барон де Кубертен был человеком упорным. Он убедил в полезности своего проекта наследника престола Константина. Был дан призыв к сбору средств, и собрано триста тридцать тысяч драхм. Георгиос Аверофф, богатый грек из Александрии (Египет), взял на себя все расходы по реконструкции стадиона «Панатинаикос» (Παναθηναϊκό Στάδιο), древнего стадиона для Панафинейских игр. Расходы в итоге составили в три раза больше, чем было заложено в изначальный проект.
Стадион, который афиняне называют «Калимармаро» (Καλλιμάρμαρο, букв. «Прекрасный мрамор»), был построен Ликургом в 330 году до новой эры, а затем отремонтирован при Героде Аттике. Таким образом, он пришел в упадок, и за столетия с него ободрали весь мрамор, которым он был облицован, чтобы использовать для строительства других зданий. Как только работы были закончены, благотворителю Авероффу тут же поставили памятник, который до сих пор стоит возле стадиона. 6 апреля 1896 года игры официально открылись. Самым символически важным забегом был, понятно, марафон, возродивший подвиг бегуна Фидиппида, который 12 сентября 490 года до новой эры пробежал сорок километров, чтобы объявить афинянам о победе над персами при Марафоне, а затем упал замертво. Судьба улыбнулась грекам. Победителем марафона стал Спиридон Луи, фермер из деревни Марусси, который зарабатывал на жизнь, помогая своему отцу, уличному продавцу воды. Когда он вбежал на стадион, толпа обезумела. Даже наследные принцы встали, чтобы сопровождать его на последнем круге. Луи стал национальным героем.
Руины Панафинейского стадиона, восстановленные к первым Олимпийским играм
Стадион «Панатинаикос», построенный в античные времена и реконструированный целиком в белом мраморе к первым современным Олимпийским играм 1896 года
На заре нового столетия город привлекал всё большее число иммигрантов. Новоприбывшие теснили коренных афинян, тех, кто жил в городе на протяжении нескольких поколений и кого люди называли «гангари» — слово неясного происхождения, которое, возможно, когда-то обозначало деревянные засовы, которыми закрывались двери домов в городе. Самый драматичный поворотный момент наступил после Великой катастрофы[90] — провала попытки отвоевать Константинополь и города Малой Азии, где греки жили на протяжении тысячелетий.
После падения Османской империи турки под предводительством Мустафы Кемаля, будущего Ататюрка, начали перегруппировку сил. Греческая армия высадилась в Анатолии в 1919 году, рассчитывая воспользоваться временной слабостью противника, потерпевшего поражение в Первой мировой войне, но была отброшена обратно в море. В 1922 году турки перешли в контрнаступление. Греческие деревни и города опустошались, их население было вырезано или вынуждено бежать. Древний город Смирна был сожжен. Беженцы спасались на лодках английских и американских кораблей, пришвартованных в порту.
Греческие беженцы из Смирны, 1920-е годы
По Лозаннскому договору 1923 года стороны обменялись населением: греки, за исключением живших в Константинополе и некоторых других районах, должны были покинуть Турцию, а мусульмане — наоборот, покинуть Грецию. Это был «конец света», закат тысячелетней цивилизации азиатских греков. Многие из них были вынуждены покинуть города, в которых жили с рождения, города, где образ жизни очень отличался от образа жизни жителей Афин — там царили другие традиции, другая музыка, даже другие вкусы и другая еда. Там в городах царила намного более космополитичная атмосфера, основанная на наследии Константинополя — столицы огромной Византийской империи, куда уж там угнаться Афинам и маленькой греческой нации. Ведь Константинополь все называли просто Полис — «город по определению». С другой стороны оказались мусульмане, чьи семьи жили в Греции на протяжении веков и которые никогда не видели Турцию — по Лозаннскому договору они были изгнаны из своих домов и отправились, скорее всего, в какую-нибудь отдаленную деревню в Каппадокии. Это была огромная трагедия и для тех и для других.
Из Смирны, из Прусы на Мраморном море, из Айвали, возвышающегося напротив Лесбоса, из Фокеи — порта, который в 600 году до новой эры был свидетелем отплытия кораблей, отправившихся основывать Марсель, из Макри, из древнего Телмессо, который сегодня называется Фетхие и является одним из самых известных морских курортов Турции, — словом, со всей Малой Азии прибыли полтора миллиона беженцев. Многие поселились в Афинах. Они были дезориентированы и плохо представляли, где находятся. Для них Греция была лишь смутной идеей — некоторые представляли Афины огромным королевским садом, где все ходили одетыми как эвзоны. Как всегда бывает с беженцами, их приняли не очень хорошо. Люди смотрели на них с недоверием: они были странные, у них был другой акцент, некоторые говорили по-турецки лучше, чем по-гречески. Афиняне иногда оскорбляли их на улицах: называли «турецким семенем». Некоторые беженцы у себя дома были богаты, но отправляясь в изгнание, смогли взять с собой только одежду. Однако другим, выходцам из бедняков, удалось сколотить состояние — например, судовладельцу Аристотелю Онассису, родившемуся в бедности в Смирне и позже ставшему самым богатым человеком во всей Греции.
Неа-Смирни («Новая Смирна»), афинский район беженцев из Малой Азии
Однако в Афинах нужно было найти приют для тех сотен тысяч людей, которые прибыли из Малой Азии. Беженцы сначала разбили лагерь там, где могли, заняли даже археологические зоны, развешивали одежду между дорическими колоннами Тесейона. Затем они начали строить новые районы, которые еще несут признаки своего происхождения: Неа-Смирни, Неа-Фокая, Неа-Макри, Неа-Иония. Название города или местности происхождения неизменно сопровождалось прилагательным Νέα, «новый». Жители Неа-Филаделфии прибыли из города в Турции, который сегодня называется Алашехир, они сразу создали собственную футбольную команду. Фанаты этого вида спорта знают ее, она еще существует: это АЕК. Однако не все знают, что АЕК это «Спортивный союз Константинополя» (Αθλητικήn Ένωσις Κωνσταντινουπόλεως) — таково стремление сохранить даже на футбольных полях память об утраченной родине. На гербе команды гордо красуется двуглавый орел — древний символ Византийской империи.
Прошло столетие со времени трагедии в Малой Азии. Со временем эмоции угасают, конфликты сглаживаются, недоверие преодолевается. Но граница, пусть невидимая и очень тонкая, всё же отделяет от других греков тех, кто несет по жизни семейные воспоминания о Смирне и Айвали, ностальгию по исчезнувшему миру и память о трагедии, связанной с его истреблением. Вот почему такого писателя, как Петрос Маркарис, столь любимого за границей, возможно, меньше любят в Греции. Он тоже из Константинополя — сын отца-армянина и матери-гречанки. Мальчиком он дышал воздухом древней имперской столицы, которую всегда считал своей настоящей родиной. Хотя, переехав в 1964 году в Грецию, он развернул действие криминальных романов, благодаря которым прославился, именно в Афинах. Их неизменным главным героем является инспектор Костас Харитос, который постоянно возит с собой в бардачке автомобиля стакан молочного коктейля, и поглощает гемиста — фаршированные овощи. Но после чтения романов Маркариса часто остается впечатление, что Афины — в корне коррумпированный город, населенный некрасивыми, неряшливыми и злыми людьми. Кажется, что писатель смотрит на них глазами иностранца, буквально с холодностью энтомолога, изучающего инопланетный вид. Возможно, потому, что для Маркариса и для тех, кто покинул Малую Азию, Афины, в конце концов, всего лишь один из многих городов. Потому что есть только один город: Полис — единственный истинный город, любимый и теперь навсегда потерянный Константинополь.