В Афинах сохранился только один частный дом времен Османской империи. Он расположен на туристической торговой и сувенирной улице Адриану под номером 96. В своем нынешнем виде он датируется XVIII веком, а недавно был отреставрирован и превращен в музей. Он принадлежал богатой и влиятельной греческой семье той эпохи — Венизелосам (Μπενιζέλου, не имевшей ничего общего с будущим премьер-министром Венизелосом — Βενιζέλος). Они принадлежали к местной аристократии, состоявшей примерно из дюжины аристократических семей, которые часто хвастались своим византийским происхождением, как, например, Халкокондилы и Логофеты. К роду Венизелос принадлежала и Ригула[81], которая родилась в 1522 году, приняла монашеские обеты в возрасте 30 лет и основала женский монастырь, названный в честь святого Андрея. Сменив имя на Филофею, она стала принимать в монастыре беглых рабынь и мусульманок, желавших принять христианскую веру, а также содействовать их побегу из Афин. Турецкие власти узнали об этом и в 1582 году приказали провести обыск, обнаружив в комнатах монастыря множество «проституток», как говорится в одном из османских документов. На самом деле среди них были и женщины, которые, забеременев вне брака, искали убежища у Ревулы, опасаясь наказания за свой проступок (так называемые женщины христианки грешницы в положении, как писал тогдашний католический епископ Закинфа и Кефалонии Паоло Грассо в мемуарах того времени).
Особняк Венизелоса построен в I половине XVIII века одной из самых богатых и влиятельных семей города. Сейчас это последний «конаки» (османский особняк) в Афинах
Одна из комнат посвящена святой Филофее Афинской.
Чтобы спасти свою паству, в 1583 году Филофея обратилась в Венецианский сенат. Сохранилось ее проникновенное письмо, которое до сих пор хранится в венецианских государственных архивах: монахиня умоляет о милосердии к бедным «сиротским душам», доверившимся ей. Она просит о помощи, чтобы они не попали обратно в руки неверных, которые хотят «разрушить монастырь и завладеть девственницами, чтобы подчинить их своей власти». Байло, венецианский посол в Константинополе, предоставил в распоряжение Филофеи сумму в 200 цехинов, чтобы уладить дела. Казалось, что ситуация разрядилась. Но монахиня не прекратила свою деятельность и продолжала обращать исламских женщин в христианство. Тогда пятеро османских солдат схватили Филофею в пристройке ее монастыря и жестоко выпороли, оставив ее полуживую умирать. Она умерла через несколько дней, 19 февраля 1589 года. Сегодня Филофея почитается как святая, и в ее честь назван целый пригород Афин. Ее мощи хранятся в соборе Мегали Митрополи. Место, где она была замучена турками, отождествляется с современной церковью Святого Андрея, расположенной рядом с улицей Патисион, сразу за Национальным археологическим музеем, если ехать из центра.
Святая Филофея Афинская, возможно, тоже жила на нынешней улице Адриану, по крайней мере, так утверждает традиция. Но ее печальная история относится к другому времени, когда в XVIII веке здание приобрело тот вид, который оно имеет сегодня. Венизелосы переняли образ жизни турецких правителей. Фасад первого этажа выстроен из камня, с портиком, представляющим собой ряд арок, поддерживаемых колоннами, а на втором этаже, выполненном из дерева, в торцах имеются «софадес» — угловые эркеры, в которых на возвышении стояли диваны. На южном фасаде находится типичный крытый балкон, характерный для османских домов. Всё это, конечно, было реконструировано, но дает наглядное представление об образе жизни богатых семей в Афинах того времени. Две диванные комнаты, еще более роскошные, имеются в Музее Бенаки и еще точнее передают атмосферу спокойного процветания, которая, должно быть, характеризовала существование богатых классов в годы турецкого правления.
Восстановление особняка Венизелоса знаменует собой новый интерес к истории османских Афин. Турецкое измерение города, часто недооцениваемое и почти всегда полностью игнорируемое туристами, начинает вызывать всё большее любопытство. Исследования активизировались, к памятникам эпохи стали относиться внимательнее и стараются беречь их. Осуждение османского прошлого, очевидно, было связано с идеологией эллинского национализма, которая изображала турок только как злых угнетателей. Замалчивание или игнорирование почти четырех веков турецкого господства позволило сократить дистанцию между древней и современной Грецией. Но и в эти века Афины продолжали жить. Мы должны представить себе оживленные базары, хаммамы, танцы дервишей в древней Башне ветров на Римской Агоре, верблюдов, медленно шествующих под пальмами, голос муэдзина, призывающего к молитве в многочисленных мечетях, чьи купола и минареты доминировали в городском пейзаже. Но одновременно мы должны представить себе скудную жизнь многонационального народа, состоящего не только из греков, но и из албанцев, цыган и чернокожих рабов, привезенных из Судана.
Османская эпоха — это время, когда город начал открываться для иностранцев, когда сюда приезжает всё больше и больше туристов. Максим Райбо, бывший офицер наполеоновской армии, участвовавший добровольцем в греческом восстании 1821 года и, конечно же, не питавший симпатий к туркам, делает такое замечание в своих мемуарах, написанных, когда османское господство в Афинах уже шло на убыль:
Афинские мусульмане были намного более покладистыми и терпимыми, чем жители остальных частей османской империи. Таково, по крайней мере, распространенное мнение среди всех консулов, которые пробыли в городе достаточно долго, чтобы иметь возможность судить об этом. Несомненно, присутствие этих представителей цивилизованных народов, а также частые визиты иностранных путешественников, привлеченных в город Минервы своей любовью к искусствам, во многом смягчили настроение турок, которые от природы были склонны к ненависти и презрению ко всему, что относилось к христианству. Подобные предрассудки, которые неверные обычно культивировали в отношении западных людей, смягчились среди мусульман, проживавших в Афинах, и они даже стали поощрять развлечения, в которых сами не принимали участия, и благодушно относиться к некоторым национальным традициям, которые, должно быть, выглядели несколько фривольно в их глазах. Во времена карнавала турецкие правители Афин и даже некоторые из их более строгих чиновников не раз мирились с тем, что их меха и тюрбаны носили греки, празднующие эти сатурналии.
Эта терпимость, которая была шире, чем у французских или каталонских герцогов, тем не менее требовала соблюдения определенных правил. Акрополь, превращенный в укрепленную касбу[82], был местом для мусульман. Христиане не могли жить там; для них был отведен нижний город. Сердце Афин того времени тяготело к кварталам Псири и Плака, а его центр находился на современной площади Монастираки, рядом с которой располагался большой базар, который находился немного дальше сегодняшнего блошиного рынка, в сторону библиотеки Адриана. Вокруг него располагалось множество дворцов турецкой администрации и домов самых знатных греков города, например, Логофетов. Сейчас Монастираки — это туристический перекресток, а также место встречи самых разных людей, живущих в районе станции метро. Название площади происходит от монастыря, который стоял здесь в византийские времена. Но сегодня внимание посетителей привлекает прежде всего старая мечеть, построенная в 1759 году.
Название района Монастираки означает «маленький монастырь»
Здесь стояла мечеть, для строительства которой турецкий губернатор Афин Мустафа Дзисдаракис в 1759 году пережег на известь одну из колонн храма Зевса Олимпийского. В 1924 году здание передано Музею греческого народного творчества.
В те времена султан делегировал власть над Афинами кизляр-аге, главе «черных евнухов», обычно эфиопского происхождения, которые следили за константинопольским гаремом. Кизляр-агу, в свою очередь, представлял местный губернатор. В 1759 году афинским губернатором был Мустафа Ага Дзисдаракис. Именно он освятил мечеть в Монастираки — она ориентирована на Мекку и до сих пор сохранила свой купол и аркаду, хотя минарет над нею был снесен. Однако вскоре вокруг этого здания возникла мрачная легенда. Говорят, что Дзисдаракис пережег одну из колонн храма Зевса Олимпийского на известь для строительства. Этот поступок посчитали безрассудным и святотатственным: по распространенному суеверию, осквернение древних руин было дурным предзнаменованием. Вскоре после этого в Афинах разразилась чума, и поговаривали, что именно поступок Дзисдаракиса стал тому причиной. По всей видимости, губернатор был в конце концов убит неизвестным убийцей посреди ночи на темной улице. Только тогда, словно чудом, чума прекратилась — языческие боги были умиротворены.
В нескольких шагах от Монастираки, на Римской Агоре, находится еще одна мечеть. Это Фетхие джами, «мечеть Завоевателя», которая, согласно традиции, была открыта по случаю визита Мехмета II в 1458 году, хотя нынешнее здание мечети явно более поздней постройки[83]. До нас дошли хроники, повествующие о визите султана, принадлежащие перу придворного историка, византийца Михаила Критовула (Μιχαήλ Κ,ριτόβουλος), родившегося на острове Имброс. Критовул был свидетелем падения Константинополя, которое он описывает в скорбных тонах в своей «Истории», вдохновленной Фукидидом. Некоторые главы его труда посвящены воспоминаниям об «ужасном и тягостном зрелище, страшнее любой трагедии», когда девственниц, «до тех пор недоступных мужеским взорам», турки «беспощадно выволакивали из их опочивален и безжалостно насиловали», а перед другими, «еще спящими, словно дурной сон, с видом убийц появлялись вооруженные воины с окровавленными от недавних убийств руками», всех женщин, включая монахинь, жестоко били и насиловали. Воины без всякого почтения сбрасывали на землю иконы, богослужебную утварь и реликварии. Солдаты напивались, выпивая из потиров Евхаристии, священные книги бросали в огонь.
Всё это, однако, не помешало Критовулу пойти на службу к Мехмету II, которого он считал своего рода «человеком Провидения», которому суждено править миром, пусть и ценой страданий греков. В 1456 году Критовул был назначен губернатором своего родного острова Имброс, который до сих пор принадлежит Турции. Визит Мехмета, который пробыл в Афинах четыре дня, состоялся два года спустя, в августе 1458 года. Критовул описывает въезд завоевателя в город следующим образом:
Его охватила огромная любовь к городу и его чудесам — он многократно слышал о мудрости и добродетелях предков афинян, об их мужестве и доблести, о многих восхитительных деяниях, которыми они прославились в те времена, когда сражались с варварами и противниками. Он хотел увидеть и узнать всё о городе, познакомиться с его историей и памятниками, особенно с Акрополем и другими местами, где правили и совершали свои подвиги эти прославленные люди. А затем он хотел подробно ознакомиться и с прочими поселениями в Аттике, понять, в каком состоянии находились суша и морская гавань, а также проверить состояние портов и арсеналов. Словом, он хотел знать всё. И вот он увидел город и изумился, и похвалил всё, и в особенности Акрополь, когда поднялся туда. Увидев руины и всё то, что там сохранилось, он мысленно реконструировал древние памятники и представил, какими они были в древности, ибо он был мудрецом, филэллином и великим царем. Он был очень рад увидеть, с каким уважением нынешние жители относились к своим предкам, и милостиво осыпал их всевозможными дарами — о чем бы они ни попросили, всё получали.
Это, конечно, придворная хроника. Но любопытно, что Критовул настаивает на страсти Мехмета II к Афинам, которую называет «эросом», как если бы это было реальное физическое влечение. Мехмет, который, как говорят, знал все древние языки: латынь и персидский, греческий и халдейский, — изображен как император-филантроп, почти новый Адриан. Мечеть Фетхие сохранилась до наших дней. Долгое время она была заброшена и использовалась в качестве хранилища древностей. Недавно ее отреставрировали и открыли для посетителей Римской Агоры.
О визите Мехмета II в Афины рассказывает и другой историк того времени, Лаоник Халкокондил, который родился в Афинах и происходил из одной из самых знатных семей города. Как он сам рассказывает в своей «Истории», когда умер герцог Антонио I Аччайоли, его вдова, гречанка Мария Мелиссина, потребовала власть для себя и для отца Лаоника. Но Аччайоли одержали верх, посадив на трон одного из членов своей семьи. Поэтому Халкокондилам пришлось отправиться в изгнание, укрывшись в Мистрском деспотате на Пелопоннесе, который тогда еще находился в руках Византии. В Мистре Лаоник посещал лекции Георгия Гемистоса Плетона, великого неоплатонического философа, мечтавшего о восстановлении древней греческой славы и представлявшего новую культуру, в которой языческие божества найдут свое место. Лаоник описывает въезд Мехмета II в Афины в гораздо более скудной и менее вдохновенной манере. Султан, рассказывает он, осмотрел гавань и афинские древности; затем янычары, обосновавшиеся на Акрополе, рассказали ему о раскрытом ими заговоре против него — Мехмет приказал арестовать десять знатных афинян и депортировать их в Константинополь.
Еще одну деталь визита султана в Афины сообщает нам более поздний автор. Речь идет о Махмуде Эфенди, кади[84] Афин с 1698 по 1715 год и авторе труда о городе, сохранившегося в единственной рукописи, которая сейчас хранится во дворце Топкапы в Стамбуле. Махмуд рассказывает, что, поднявшись на Акрополь, Мехмет II заметил среди множества странных древних зданий павильон из чистого белого мрамора, поддерживаемый колоннами, вырезанными в виде девственниц. Он пошел и поставил свой трон в этом павильоне, который показался ему замечательным местом для владыки. Мы не знаем, насколько достоверны эти сведения. Но, безусловно, образ Завоевателя, использующего портик Кариатид в качестве балдахина, весьма показателен. Как, впрочем, и весь труд Махмуда Эфенди, который называется «История города мудрецов». Это причудливая книга, начинающаяся с Адама и Ноя, и повествующая о Тесее и Минотавре, о персидских войнах и правлении Перикла, об Александре Македонском и Адриане, а затем описывающая более поздние эпохи. Махмуд начал писать книгу в 1715 году с помощью двух настоятелей монастыря Кайсариани — Теофаноса Каваллариса и Григориоса Сотириса, которые сообщали ему новости, давали советы и помогали переводить греческие, латинские и «франкские» тексты.
«История» Махмуда — это, конечно, история в османском стиле: в ней часто встречаются символические маршруты и фантастические отступления. Так, например, рассказывая о Перикле, он возвеличивает того как мусульманского мудреца и превращает в подобие царя Соломона — как библейский правитель воздвиг Иерусалимский храм, так афинский стратег воздвиг Парфенон (который тем временем превратился в мечеть) Впрочем, как мы видели, Челеби в свое время пошел еще дальше, напрямую приписав Соломону основание самих Афин. Однако общим для двух писателей, Челеби XVII века и Махмуда Эфенди XVIII века, является их увлечение древностями и глубокое уважение к «городу мудрецов». Челеби реконструирует воображаемое прошлое, представляя, как семь тысяч философов со всего мира приезжали в Афины и жили в пещерах на склонах Акрополя:
В те времена философы, приезжавшие в этот город, жили в пещерах, где обучали своих учеников и вели научные беседы. Они знали все оккультные науки и были экспертами во всех отраслях знания. […] Были философы, которые, даже не выражая себя словами, тем не менее днем и ночью общались с философами Багдада. Не остается загадкой, как ученые Багдада и Афин могли общаться, учитывая, что эти два города находились на расстоянии пяти месяцев пути друг от друга. Воистину, это чудо, подобное чуду Иисуса, который мог, вдохнув, вернуть человеку жить.
Но, конечно, взгляд большинства афинян был сосредоточен на настоящем, а не на прошлом. Город, понятно, не мог соперничать со Стамбулом или даже с Салониками — оживленным торговым центром с шестидесятитысячным населением. Но, имея около двенадцати тысяч жителей, он тем не менее входил в десятку важнейших центров материковой Греции. Шатобриан, посетивший его в начале XIX века, в конце османского владычества, так описывает его в своем «Путешествии из Парижа в Иерусалим» (1811 год): «У подножья Акрополя раскинулись Афины: их плоские крыши, перемежающиеся минаретами, кипарисы, развалины, отдельно стоящие колонны, плоские крыши мечетей — в солнечных лучах всё это производило приятное впечатление»[85]. Вокруг Монастираки было приятно посидеть в кафе или в беседках под навесами из растений.
Эдвард Додуэлл. «Афинский базар» из альбома «Виды Греции» (Views in Greece, from drawings by Edward Dodwell).1821, Лондон
Несколькими десятилетиями ранее Якоб Спон с некоторой горечью отмечал, что в Афинах не слишком весело: «Афины отнюдь не распутный город [фр. une ville de debauches]. Здесь человек мудр по привычке, или по необходимости, или потому, что не умеет развлекаться. Ведь кто может веселиться в Афинах? Ни турки, ни греки не понимают наших увеселений и не желают им учиться». Но возможно, славный лионский доктор был неспособен понять местные забавы. При желании и в османских Афинах можно было найти возможности для развлечений, как интеллектуальных, так и самых незатейливых. Особенно если, например, вступить в братство дервишей, которые с начала XVIII века стали собираться внутри древних водяных часов, построенных Андроником Кирристом в эпоху позднего эллинизма.
Это здание до сих пор стоит на Римской Агоре, и все знают его как Башню Ветров. Именно здесь дервиши устраивали свои tekke, что в переводе с турецкого означает «место отдыха» и указывает на места, где собирались знаменитые танцующие мистики. В сленге современного греческого языка слово «теке» (τεκές) с тех пор стало обозначать заведение, где собираются вокруг кальяна, чтобы покурить гашиш. Лингвистическая эволюция термина вполне объяснима. Потому что, на самом деле, уже собрания дервишей были довольно оживленными — эти мистики, приверженцы течения суфизма, например, в отличие от других мусульман, вовсе не пренебрегали вином. Похоже также, что в tekke, что находилась в Башне ветров, широко употребляли наркотические вещества. Но прежде всего, конечно, на собраниях братства танцевали. На картине ирландского художника и путешественника Эдварда Додуэлла изображена вечеринка афинских дервишей в 1806 году: одни танцуют под звуки бубна, другие хлопают в ладоши, а луч света падает сквозь бойницу Башни ветров.
Даже слово dervisis (король) вошло в греческий сленг с почти непереводимым значением — им называют человека, живущего расслабленной и свободной жизнью, «мангаса», который не заботится о соблюдении общественных правил и предпочитает потеряться в мире одурманивающих веществ. В великой музыкальной традиции рембетико (ρεμπέτικο) — греческой народной песне, истоки которой можно проследить в городах и морских портах Малой Азии, — часто появляется фигура дервиша, употребляющего гашиш в теке.
Но самым распространенным видом отдыха для жителей османских Афин был хаммам — турецкая баня. Из всех хаммамов, существовавших в то время, до наших дней дошел только один — хаммам Хабиба Эфенди. До 1965 года он функционировал как баня, затем был закрыт. Но несколько лет назад его отремонтировали и вновь открыли для посетителей как музей. Он находится по адресу улица Кирристу, 8, сразу за Башней ветров. Даже в стерильной обстановке музея можно почувствовать что-то от старой османской атмосферы: деревянные полы и балюстрады, мраморные умывальники, купола. Эвлия Челеби рассказывает, как обычно на закате афинские женщины тайком выходили из дома, освещая себе дорогу фонарями, и собирались в хаммамах, чтобы веселиться до рассвета.
Эдвард Додуэлл. «Танец дервишей» из альбома «Виды Греции» (Views in Greece, from drawings by Edward Dodwell).1821, Лондон
В 1786 году авантюрная леди Элизабет Крейвен также решила заглянуть в хаммам в Афинах в сопровождении жены французского консула. Она описывает свои впечатления следующим образом:
Мы с женой консула, мадам Гаспари, вошли в комнату, которая служит прихожей к баням. Здесь женщины одеваются и раздеваются. […] Их было около пятидесяти: одни мыли волосы, другие красили их или выпрямляли. Некоторые уже заканчивали одеваться и красивой золотой кисточкой наносили немного черной краски на веки. […] Для женщин эти ванны — самое веселое развлечение. Обычно они проводят там по пять часов, я имею в виду время, когда они находятся в воде и все вместе ухаживают за собой. Но я не думаю, что когда-либо видела столько толстых женщин вместе, и уж никогда не видела настолько толстых женщин. […] Нас тоже заставляли раздеваться. Но я думаю, что такое отвратительное зрелище надолго испортило бы мне настроение в отношении моего пола. Мало кто из этих женщин обладает красивой кожей или изящными формами. Точнее, почти ни одна, и мадам Гаспари предупредила меня, что похвалы и восхищение, с которыми молодая и красивая женщина может столкнуться в этих банях, могут быть весьма удивительными.
Таким образом, как и доктора Спона, леди Крейвен хаммам не забавляет. Мысль о том, чтобы демонстрировать свою изысканную грацию среди подобных толстушек, не очень-то ей по душе. Возможно, ее страницы отражают британский снобизм и нонконформизм. А может быть, и правда, что афинские хаммамы не сравнятся, скажем, со стамбульскими. Как бы то ни было, леди Элизабет, похоже, не повезло больше, чем другой путешественнице несколькими десятилетиями ранее, — леди Мэри Уортли Монтегю, не менее эксцентричной, но, возможно, менее предвзятой. Леди Монтегю, жена британского посла в Константинополе, поведала о Леванте в своих «Письмах», написанных в 1716–1718 годах. В одном из них, отправленном из Адрианополя 1 апреля 1717 года, она посвящает целую страницу посещению хаммама и с восхищением рассказывает, что видела «множество обнаженных женщин, все красивые и каждая в своей позе: одни разговаривали, другие мылись, третьи пили кофе или ели щербет, а многие беспечно лежали на подушках, в то время как их рабыни (обычно хорошенькие девушки от семнадцати до восемнадцати лет) укладывали им волосы». Леди Крейвен, должно быть, просто выбрала не тот хаммам.
Джордж Ромни. «Элизабет, графиня Крейвен, позже маркграфиня Ансбахская». 1778. Галерея Тейт, Лондон
Элизабет Крейвен была писательницей и светской львицей, известной своими путевыми записками, в том числе переведенным на несколько языков эпистолярным «Путешествием через Крым в Константинополь» (1789).
Все развлечения, и большие, и малые, были прерваны в драматические дни национальной революции. Повстанцы отстаивали новый идеал «греческости» (έλληνισμός), как альтернативу старой идее «римскости» (ρωμιοσύνη). До этого времени слово «эллины» (έλληνες) обычно обозначало древних язычников, в то время как греки считали себя полноправными наследниками Византийской империи и, следовательно, «ромеями» (ρωμιόι). Отказ от римской идентичности, столь тесно связанной с христианской традицией Византии, многим пришелся не по душе. Уже в конце XVIII века ученый Димитриос Катарцис (около 1725–1807) из Константинополя порицал неразумных людей, которые «из неумеренного стремления к классической греческой культуре и языку» любят «называть себя эллинами, не задумываясь о названии, которое позорно для христиан и бесчестно для римлян», потому что всем известно, что «когда говорят „эллины“, подразумевают идолопоклонников». В 1798 году Анфим, патриарх Иерусалимский, в своем труде «Патрики Дидаскалия» («Отеческое учение») приводит еще один аргумент: греки должны хранить верность Османской империи, поскольку последняя является богоустановленным институтом для защиты православной веры от любого заражения католической ересью. Лучше уж, как тогда говорили, тюрбан турка, чем тиара папы.
Но революционеры, чьи лидеры часто получали образование в европейских университетах, впитывая идеалы Французской революции и романтическую идею государственности, не слушали проповедей патриархов. Так, Афины тоже восстали против турок, которые 10 июня 1822 года отдали восставшим ключи от крепости Акрополь. Управление городом поручается одному из самых доблестных бойцов — Одиссею Андруцосу. Казалось бы, на этом история должна была закончиться. Но, как это часто бывает в истории, войны либеральные влекут за собой и войны гражданские. Андруцоса обвиняют в сговоре с врагом и запирают во Франкской башне Акрополя, где его пытают и убивают в 1825 году. Он будет реабилитирован, и обвинение в измене будет снято только пятьдесят лет спустя, на торжественной церемонии в Афинском соборе, освященном незадолго до этого.
Но и война с турками не была полностью закончена. В 1826 году османы вновь появились у ворот Афин. На улицах города идут бои, греки и иностранцы сотнями падают под пулями. Акрополь всё больше напоминает опустошенное поле битвы. На крепостных стенах гремят пушечные выстрелы, артиллерийские позиции турок установлены на Пнике, Филопаппе и вокруг Тесейона. Не прекращаются перестрелки вокруг древнего Одеона Герода Аттика. В конце концов турки снова захватили Акрополь и забаррикадировались внутри. Европейские державы — Англия, Франция и Россия — помогли мирно урегулировать ситуацию. Лондонский протокол 1830 года признает независимость Греции и объявляет о создании греческого королевства, в состав которого войдут и Афины. Все мусульмане должны покинуть Аттику и перебраться в Малую Азию — новая Греция должна быть этнически чистой, как того требовала национальная идея. Ей не хватало только короля. Но великие державы позаботились и об этом. Они выбрали для новорожденного балканского королевства мальчика-короля, баварского принца Оттона — за несколько десятилетий он навсегда изменит облик Афин.