Над грамматическими и прежде всего синтаксическими исследованиями в области индоевропейских языков вплоть до середины XIX в. довлели принципы логической грамматики, впервые в виде законченной системы сформулированные в так называемой философской грамматике Пор-Рояля, изданной в 1660 г., которая в свою очередь в значительной мере основывалась на формальной логике Аристотеля и рационализме Р. Декарта.
Основной и исходный принцип авторов философской грамматики заключался в том, что
«нельзя разобраться в разных значениях, заключенных в словах, пока не поймешь, что происходит в наших мыслях, поскольку слова были изобретены лишь для того, чтобы постичь наши мысли».
Отрицание хотя бы и относительной самостоятельности языка, отнюдь не являющееся неизбежным следствием того положения, что язык имеет своим функциональным назначением выражение человеческой мысли, привело авторов философской грамматики к ошибочному пониманию природы языка, к сведению языка лишь к его материальной (звуковой) стороне. В соответствии с этим пониманием языка авторы философской грамматики определяют слова
«как четко произносимые звуки, которые человек употребляет как знаки для отображения своих мыслей»[427].
В области синтаксиса следствием такого подхода к языку было полное отождествление суждения и предложения с его содержательной стороны, а также структуры суждения и предложения. Авторы философской грамматики, различая три операции ума – понятие, суждение и умозаключение, – определяют предложение следующим образом:
«Суждение, которое мы производим о предметах, так, например, когда я говорю
la terre est ronde
‘земля круглая’,
называется предложением; таким образом, всякое предложение обязательно состоит из двух членов: один называется субъектом, т.е. то, о чем утверждается, так, например, земля, другой называется атрибутом, т.е. то, что утверждается, например, круглая; кроме того, имеется связка между этими членами est ‘есть’. Легко заметить, что два члена суждения собственно относятся к первой операции ума (понятию. – В.П.), поскольку это является тем, что мы воспринимаем (понимаем) и что является объектом нашей мысли, в то время как связка принадлежит второй операции ума, которую собственно можно назвать действием нашего ума и образом наших мыслей»[428].
Эти определения субъекта и атрибута как элементов структуры суждения и его словесного (звукового) выражения – предложения были впоследствии, после возникновения теории членов предложения, перенесены почти без всяких изменений на подлежащее и сказуемое как члены предложения.
«Всякое предложение, – пишет А.Х. Востоков, – состоит из двух частей, называемых подлежащим и сказуемым. Подлежащее есть имя предмета, о котором говорится, сказуемое – глагол и все то, что о предмете говорится, например:
Солнце сияет,
Науки полезны,
Праздность есть порок.
В этих предложениях подлежащее есть солнце, науки, праздность; сказуемые – сияет, полезны, есть порок»[429].
По существу так же, как и А.Х. Востоков, определяет подлежащее и сказуемое И. Давыдов.
«В суждении, – говорит И. Давыдов, – одно понятие показывает действие, другое – предмет, в котором действие обнаруживается; в предложении первое называется сказуемым, второе – подлежащим. В следующем предложении
Весна приближается
действие обнаруживается в весне, поэтому приближается – сказуемое, а весна – подлежащее»[430].
Такого рода определения подлежащего и сказуемого почти без всяких изменений до недавнего времени фигурировали в научных описательных грамматиках и до последнего времени сохранялись в школьных грамматиках, хотя они не имели собственно грамматического значения, так как не указывали собственно языковых признаков этих членов предложения.
За последние сто лет в языкознании, в основном в результате критики логического направления грамматики сторонниками психологического направления, было немало сделано для преодоления логицизма в определении таких членов предложения, как подлежащее и сказуемое, и в подходе к синтаксическому анализу предложения в целом.
В частности, в настоящее время подавляющее большинство языковедов и философов[431] признает, что традиционные, идущие от логической грамматики определения подлежащего и сказуемого, согласно которым подлежащее есть то, о чем говорится в предложении, а сказуемое есть то, что о нем говорится в предложении, есть определение субъекта и предиката суждения, а точнее говоря, предмета суждения и предиката суждения, так как субъект суждения есть понятие о предмете суждения, т.е. понятие о том, о чем говорится в предложении, но не само то, о чем говорится в предложении. Поэтому в последнее время при определении понятий подлежащего и сказуемого делаются попытки ввести собственно грамматические формальные признаки. Так, например, в академической грамматике русского языка эти понятия определяются следующим образом:
«Подлежащее – это главный член двусоставного предложения, грамматически независимый от других членов предложения, выражаемый обычно именем существительным, местоимением или другим склоняемым словом в форме именительного падежа и обозначающий предмет (в широком смысле этого слова), признак (действие, состояние, свойство, качество) которого определяется в сказуемом»[432].
«Сказуемое – это главный член двусоставного предложения, грамматически зависящий от подлежащего, обычно выражающийся личной формой глагола, именем существительным или причастием и обозначающий признак (действие, состояние, свойство, качество) того предмета, который выражен подлежащим»[433].
Правда, нельзя не отметить, что вместе с тем эти определения в скрытом виде включают в себя и традиционные определения: подлежащее обозначает
«предмет (в широком смысле этого слова), признак (действие, состояние, свойство, качество) которого определяется в сказуемом»,
а сказуемое обозначает
«признак (действие, состояние, свойство, качество) того предмета, который выражен подлежащим».
Нельзя также не согласиться с К.Л. Эбелингом в том, что такого рода определения подлежащего и сказуемого содержат логическую ошибку, так называемый круг в определении, так как подлежащее и сказуемое определяются через понятия двусоставного предложения, но сами предложения могут быть определены как двусоставные, если в них есть подлежащее и сказуемое[434].
Многие лингвисты отмечают также, что не во всех типах предложения можно выделить подлежащее и сказуемое. В подтверждение этого рассматривались не только различные типы односоставных предложений[435], но и некоторые типы двусоставных предложений. Так, например, А.А. Шахматов отмечал, что
«есть и такие виды двусоставных предложений, в которых оба состава грамматически не связаны, не согласованы между собой; их главные члены, – продолжает он, – назовем главным членом господствующего состава и главным членом зависимого состава»[436].
Шахматов в этой связи рассматривал такие предложения, как
У меня есть деньги
(деньги – главный член господствующего состава, есть – главный член зависимого состава).
В грамматических исследованиях по русскому языку в последнее время уделяется большое внимание выделению и классификации тех типов двусоставных предложений, которые не могут быть подведены под традиционную схему подлежащно-сказуемостного состава. Как отмечает Г.А. Золотова, в такого рода предложениях
«имеются свои организующие компоненты, постоянные и переменные. И если
для предложений, сообщающих о действии предметов (разрядка автора. – В.П.), основная модель организуется сочетанием синтаксической формы имени в номинативе с личной синтаксической формой глагола,
для предложений, сообщающих о качестве предмета (разрядка автора. – В.П.), – сочетанием синтаксической формы имени в номинативе с синтаксической формой прилагательного,
то для многих других типовых значений основные модели организуются компонентами, отнюдь не совпадающими с традиционными главными членами предложения»[437].
В этой связи Г.А. Золотовой выделяется целый ряд таких моделей предложения:
1) Предложения, содержащие «количественную характеристику предметов и организуемые сочетанием двух компонентов, один из которых называет характеризуемый предмет синтаксической формой имени в родительном падеже, а другой постоянно обозначает количество» (Лыжников – сотни; Нас мало и т.п.);
2) Предложения, сообщающие о субъекте и объекте обладания, в которых субъект обозначается синтаксической формой «у + родительный падеж», а объект – формой номинатива или ее эквивалентом (У них новая квартира; У соседей был сад и т.п.) и многие другие модели[438].
Г.А. Золотова в связи с этим справедливо указывает, что
«для возникновения предикативных отношений в предложении, а следовательно, и для возникновения самого предложения нужны не канонизированные подлежащее и сказуемое, а значимые элементы, благодаря сочетанию которых осуществляется смысловое назначение предложения»[439].
Де Гроот указывает,
«что не все предложения допускают грамматический субъектно-предикатный анализ»[440].
Он же отмечает, что подлежащее и сказуемое
«могут быть определены единственно в терминах частей речи»
и что применительно к английскому языку подлежащее может быть определено
«как член словесной группы, которая содержит местоимение в субъектном падеже или его эквивалент, обычно имя (John died) или именную группу (The old king died)»,
а сказуемое как
«член предложения, который содержит финитный глагол»[441].
Тем не менее логицизм еще до настоящего времени дает о себе знать во многих работах при решении вопроса о критериях выделения членов предложения, и в том числе главных членов предложения. Это, в частности, проявляется как в том, что главные члены предложения – подлежащее и сказуемое выделяют и в таких типах двусоставных предложений индоевропейских языков, в которых они не противопоставляются по морфологическим признакам, свойственным им в остальных типах предложений, так и в том, что в языках со слабой степенью развития синтетизма члены предложения вообще выделяются без достаточной опоры на собственно морфологические признаки. Так, авторы академической грамматики русского языка, отступая от приведенных выше определений подлежащего и сказуемого, считают возможным выделять подлежащее и сказуемое в ряде типов предложений только по признаку порядка слов; они пишут по этому поводу следующее:
«Однако роль порядка слов как способа различения грамматических подлежащего и сказуемого предложения или как средства выделения подлежащего выступает лишь в строго определенных типах предложений: в предложениях тождества, в предложениях с инфинитивом и предикативным наречием или формой существительного в именительном падеже и т.п.
Ср.:
Мечта моего сына – стать художником;
Стать художником – его заветная мечта»[442].
Таким образом, используя порядок слов, а не морфологические признаки как критерий выделения подлежащего и сказуемого в названных типах предложения, авторы академической грамматики, имея в виду эти случаи, по существу вкладывают иное содержание в понятие подлежащего и сказуемого, чем в приведенных выше определениях, и, следовательно, допускают явную непоследовательность в трактовке этих понятий.
Главное же, однако, заключается в том, что, во-первых, с изменением порядка слов, например, в предложениях тождества одно и то же слово должно рассматриваться то как подлежащее, то как сказуемое ср.:
Москва – столица СССР и
Столица СССР – Москва;
Грушницкий – юнкер и
Юнкер – Грушницкий
и что, во-вторых, имплицитно то или иное слово определяется как подлежащее или сказуемое этого типа предложения в зависимости от того, выражает ли оно логический субъект (понятие о предмете мысли, то, о чем говорится в предложении, стоит на первом месте) или логический предикат (понятие о признаке предмета, то, что говорится в предложении) стоит на втором месте. Причина всех этих трудностей и противоречий, имеющих место при синтаксическом анализе ряда типов в синтетических языках, состоит в том, что понятиям подлежащего и сказуемого приписывается такого рода всеобщность, которой они не обладают и в языках этого типа. В основу построения логически последовательной и непротиворечивой синтаксической теории членов предложения применительно к языкам этого типа должны быть положены следующие принципы:
1) подлежащее и сказуемое есть основание выделять лишь в тех типах предложения, где они действительно выступают как грамматически организующие центры предложения, противопоставляемые друг другу по определенным грамматическим и в том числе морфологическим признакам[443];
2) нет никаких собственно языковых оснований для выделения подлежащего и сказуемого в тех типах предложения, в которых в настоящее время обычно выделяют так называемые неморфологизованные подлежащее и сказуемое;
3) в такого рода предложениях выделяются лишь логические, точнее говоря логико-грамматические, субъект и предикат, но не подлежащее и сказуемое.
Что касается аналитическо-агглютинирующих языков типа китайского, то вопрос о принципах выделения членов предложения в этих языках по существу остается открытым и в качестве критериев их выделения предлагаются самые различные признаки. Так, в китайской грамматической традиции подлежащее определялось
· или как субъект действия, а дополнение – как объект действия;
· или как любое имя, стоящее перед сказуемым, а дополнение как имя, стоящее после сказуемого;
· или как то, о чем сообщается в предложении[444].
Некоторые советские китаисты, отмечая, что
«если исходить из всех трех критериев, то окажется, что для одного ряда глагольных предложений все эти критерии применимы одновременно, а для другого ряда они исключают друг друга»[445],
видят выход в том, чтобы для каждого типа предложения установить свои критерии подлежащего[446]. Однако такого рода решение этого вопроса вряд ли можно считать приемлемым, ибо если для каждого типа предложения будут установлены особые признаки подлежащего, то в этом случае каждый раз термин подлежащее будет употребляться в особом значении, и единое для всех типов предложения понятие подлежащего будет отсутствовать. Иначе говоря, при таком решении вопроса следует говорить не об одном члене предложения подлежащее, а о разных членах предложения, которые будут иметь только общее название. Нельзя также согласиться с тем, что в понятие подлежащего включаются в этих случаях[447] не грамматические, а логические в широком смысле этого слова признаки, такие, как то, что оно обозначает производителя действия и исходный пункт высказывания, т.е. логический субъект.
Непосредственное отношение к вопросу о критериях выделения главных членов предложения имеет также проблема сущности эргативной конструкции в ее отличии от пассивной конструкции предложения.
В теории эргативной конструкции предложения наиболее спорным является вопрос о том, как следует квалифицировать в синтаксическом плане те члены предложения, один из которых выражает субъект действия[448], обозначенного переходным глаголом, и стоит в эргативном (обычно косвенном) падеже, а другой выражает объект действия и стоит в основном или в именительном падеже. Те авторы, которые определяют первый из них как косвенное дополнение, а второй как подлежащее, считают, что в соответствующих случаях имеет место пассивная конструкция предложения и переходный глагол является пассивным по своему значению, другие же, усматривая в первом случае подлежащее, а не косвенное дополнение, а во втором случае прямое дополнение, а не подлежащее, считают, что в этих случаях мы имеем дело не с залоговой дифференциацией соответствующих предложений, а с особой конструкцией предложения, в которой подлежащее в отличие от номинативной конструкции при непереходном глаголе выступает в ином падеже[449].
Нам уже приходилось отмечать, что при решении вопроса о том, является ли соответствующая конструкция предложения пассивной или эргативной, определяющим является то, действительно ли имя в эргативном падеже, обозначающее субъект действия, выступает как организующий центр предложения и, в частности, какое отражение оно получает в форме глагола-сказуемого. В связи с этим представляется, что в тех языках, как, например, в аварском, где имя в косвенном падеже, выражающее субъект действия, не выступает как организующий центр предложения, а таковым является имя в основном падеже, нет оснований считать, как это делают некоторые авторы, подлежащим первое из них[450]. Тот факт, что имя в косвенном падеже в этих случаях выражает субъект действия, не может быть решающим, поскольку отсутствуют собственно языковые (грамматические) признаки, которые бы позволяли рассматривать соответствующий член предложения в качестве его главного, организующего центра. Лишь в тех языках, где имя в эргативном падеже, обозначая субъект действия, выступает в качестве организующего центра предложения, что проявляется в том, что оно находит отражение особыми формальными показателями в форме глагола-сказуемого, его следует рассматривать как подлежащее, как, например, в некоторых палеоазиатских[451], кавказских и других языках.
Для решения проблемы о сущности эргативной конструкции в ее отношении к страдательной конструкции особый интерес представляют соответствующие данные из хантыйского языка, в ваховском диалекте которого параллельно существуют пассивная, эргативная и номинативная конструкция предложения с переходным глаголом.
Приведем примеры:
Пассивная конструкция
Кунǝ нипик лөнǝллы
‘Человеком (букв.: ‘со стороны человека’) книга читается’ и
Кунǝ нипикǝт лөнǝллат ‘Человеком (букв.: ‘со стороны человека’) книги читаются’
(кунǝ ‘человеком’ в местном падеже, нипик ‘книга’ в основном падеже, в глагольной форме отражается только имя в основном падеже).
Эргативная конструкция
Кунǝ нипик лөнǝвǝл
‘Человек (букв.: ‘со стороны человека’) книгу читает’ и
Кунǝ нипик лөнǝллǝты
‘Человек (букв.: ‘со стороны человека’) книгу читает’
(кунǝ ‘человек’ в местном падеже, нипик ‘книгу’ в основном падеже; в первом примере в глагольной форме отражается только имя в местном падеже – субъектное спряжение глагола, во втором – имя в местном и основном падеже – субъектно-объектное спряжение глагола).
Номинативная конструкция
Ку нипик лөнǝвǝл
‘Человек читает книгу’ и
Ку нипикǝт лөнǝлǝллǝ
‘Человек читает книги’
(ку ‘человек’, нипик ‘книга’, нипикǝт ‘книги’ все в основном падеже; в первом случае в глагольной форме отражается только существительное ку ‘человек’ – субъектное спряжение глагола, во втором – оба существительные – субъектно-объектное спряжение глагола)[452].
Из приведенных примеров видно, что и в пассивной, и в эргативной конструкции субъект действия выражается именем в местном падеже, но только в последнем случае оно становится подлежащим, поскольку только здесь, отражаясь в глагольной форме, оно выступает как грамматически организующий центр предложения.
Аналогичные факты отмечает А.Н. Баландин в мансийском языке, в котором, как и в ваховском диалекте хантыйского языка, существуют номинативная, эргативная и пассивная конструкции предложения, причем в мансийском языке субъект действия, в отличие от хантыйского языка обозначается не местным, а направительным падежом[453].
Несомненно, что при возникновении подлежащего в косвенном (эргативном) падеже решающую роль сыграло то обстоятельство, что имя в этом падеже в определенный период стало обозначать реальный субъект (носителя) действия в отличие от первоначальной функции имени в том же падеже в пассивной конструкции предложения, где оно, по-видимому, обозначало посредника в выполнении действия, а не субъект действия.
По мнению Х.К. Уленбека, разработавшего, в основном на материалах языков индейцев Северной Америки, теорию пассивного характера переходного глагола в эргативной конструкции, этим третьим для «примитивного мышления» будут
«действующие, помимо человека, тайные силы, для которых последний служит только послушным и пассивным орудием»[454].
Эта точка зрения Уленбека находит известное подтверждение в мифологии многих так называемых первобытных народов, и в том числе, например, в мифологии обско-угорских народов.
«Древние мифы обско-угорских народов, – пишет в этой связи А.Н. Баландин, – донесли до нас „скрытый субъект“ в том виде, в каком он реально существовал в мышлении далеких предков современных манси и ханты. Это – торǝм ‘небо’, которое в сознании древних манси и ханты воплощало в себе могучие силы природы. Выступая в мифах в качестве олицетворенной силы, торǝм перевоплощается в те явления природы, которые составляют материальные части его бытия… В мансийских мифах торǝм выступает как активный деятель, например:
Нуми-Торум асюм вари
‘Нуми-Торум (Верхнее – Небо) батюшка мой делает…’»[455]
Однако едва ли можно считать, что наличие такого рода мифологических воззрений у этих народов может служить в качестве исчерпывающего объяснения причин генезиса пассивной конструкции предложения.