Традиционное определение залога как грамматической категории гласит:

«Категория залога обозначает отношение[456] между субъектом действия (производителем действия) и объектом, находящим свое выражение в форме глагола»[457].

Или, несколько иначе, залог определяется как

«выражение в глагольной форме отношения действия к субъекту и объекту его (принимая во внимание и возможное отсутствие объекта)»[458].

Таким образом, согласно этим определениям в грамматической категории залога непосредственно отражаются отношения между субъектом и объектом действия или отношения между действием и субъектом и объектом действия, т.е. утверждается, что значение грамматической категории залога формируется на основе таких логических в широком смысле этого слова категорий, как категории действия, субъекта и объекта действия.

Ни одно из приведенных выше определений нельзя считать правильным, поскольку лишь учет характера отношения действия к субъекту и объекту его или отношения между субъектом и объектом действия не дает возможности отграничивать отдельные виды залогов глагола друг от друга. Так, например, в русском языке выделяются особые страдательный и действительный залоги, которые обозначают одни и те же отношения между субъектом и объектом действия или действия к субъекту и объекту его, что признается и авторами приведенного выше определения, которые пишут по этому поводу следующее:

«Действительные и страдательные обороты в русском языке представляют собой параллельные конструкции, по-разному отражающие в языке, в зависимости от целей, стоящих перед говорящими, одни и те же отношения действительности»[459].

В связи с этим при отграничении страдательного и действительного залогов в русском языке вводятся дополнительные признаки:

«Под страдательным значением в грамматическом смысле разумеется такое отношение между производителем действия и объектом действия, когда реальный объект действия выступает в предложении как подлежащее – в форме именительного падежа, а реальный производитель действия выступает как дополнение – в форме творительного падежа без предлога …»[460]

Таким образом, хотя грамматическая категория залога действительно формируется на основе отражения отношений действия к субъекту и объекту его, условием выделения того или иного залога является не только наличие специальной глагольной формы, указывающей на соответствующий тип отношения действия к субъекту и объекту его, но и некоторые другие грамматические признаки, а именно: тип соотношения подлежащего и дополнения с субъектом и объектом действия. Исходя из этого можно предложить следующее определение залога:

категория залога глагола характеризует то или иное соотношение подлежащего (грамматического субъекта) и дополнения (грамматического объекта) с субъектом и объектом действия, определяемое глаголом и приуроченное к его определенной форме[461].

Таким образом, категория залога является сложной синтаксико-морфологической категорией, определяющей структуру самого предложения[462].

В связи с данным выше определением залога необходимо различать следующие понятия:

· понятие субъекта действия, которое указывает на реального исполнителя (носителя) действия;

· понятие логического субъекта как одного из членов суждения, указывающего на предмет, о котором сообщается в предикате что-либо новое для собеседников;

· понятие о подлежащем как об одном из организующих наряду со сказуемым грамматических центров предложения, характеризуемого определенными для каждого языка грамматическими признаками;

· понятие грамматического субъекта и

· понятие грамматического объекта.

Во-первых, хотя подлежащее есть специфическая форма выражения логического субъекта, этот последний, как показано выше (см. стр. 113 и след. настоящей работы), может быть выражен также каким-либо другим членом предложения или группой членов предложения.

Во-вторых, именно многообразие типов соотношения подлежащего и дополнения с субъектом и объектом действия, каждый из которых (типов соотношения) приурочен к определенной глагольной форме, дает основание для выделения различных залогов (см. ниже).

В-третьих, хотя подлежащее и грамматический субъект, равно как дополнение и грамматический объект, указывают всегда на одно и то же понятие, грамматический субъект и грамматический объект могут получить отдельное соответственно от подлежащего и дополнения выражение в форме глаголов, в том числе в тех случаях, когда подлежащее и дополнение как члены предложения отсутствуют и когда, следовательно, можно говорить лишь о соотношении субъекта и объекта действия с грамматическим субъектом и объектом.

Последнее положение требует некоторых разъяснений[463]. Что касается соотношения грамматического субъекта и подлежащего, то достаточно в этой связи сослаться на русский язык, в котором глагол своей формой согласуется с подлежащим и, таким образом, форма глагола указывает на характер подлежащего, как, например, в предложениях:

Я ид-у;

Ты ид-ешь;

Он ид-ет и т.д.

Таким образом, грамматический субъект выражается в этих случаях дважды – отдельным словом, выступающим в функции подлежащего, и грамматическими показателями в форме глагола – его личными окончаниями. В определенном контексте, например в диалоге, подлежащее может быть опущено, и тогда единственным средством выражения грамматического субъекта останется личное окончание глагола (Ид-у; Ид-ешь; Ид-ет и т.п.).

В русском языке в форме глагола выражается только грамматический субъект, а грамматический объект может быть выражен только отдельным словом, выступающим в функции дополнения. Но существуют языки, в которых грамматический объект выражается также и в форме глагола, например в языках с субъектно-объектным спряжением глагола, таких, как чукотский, ненецкий или эскимосский, в которых в форме глагола есть грамматические показатели, выражающие и грамматический субъект, и грамматический объект[464]. Грамматический объект действия может быть выражен и только формой глагола. Так сравни в нивхском два предложения:

Н′и иγд′

‘Я (его) убил’

(и- в форме глагола местоименный показатель грамматического объекта)

и

Н′и лиγс к′уд′

‘Я волка убил’,

в котором грамматический объект выражается отдельным словом, выступающим в функции прямого дополнения. В языках с субъектно-объектным спряжением глагола в определенном контексте могут быть опущены и подлежащее, и дополнение, и, таким образом грамматический субъект и объект в этих случаях выражаются только формой глагола.

Следует при этом подчеркнуть, что, говоря о выражении грамматического субъекта подлежащим, мы отвлекаемся от лексического значения слова, выступающего в этой функции, и берем его лишь как компонент синтаксической структуры предложения. Что же касается вещественного, лексического значения слова, выступающего в функции подлежащего, то оно выступает как средство обозначения реального субъекта (носителя) действия. Mutatis mutandis это относится и к выражению грамматического объекта дополнением как членом предложения.

Как это следует из данного выше определения залога между логическими в широком смысле этого слова категориями субъекта (носителя) действия и объекта действия, с одной стороны, и грамматическими категориями подлежащего и дополнения, с другой стороны, не существует однозначного соответствия, и в зависимости от залога глагола они находятся в самых разнообразных отношениях. Так, если в русском языке при действительном залоге глагола подлежащее выражает субъект действия, а дополнение – объект действия (Рабочие строят дом), то при страдательном залоге глагола мы имеем обратное соотношение: подлежащее выражает объект действия, а дополнение – субъект действия (Дом строится (построен) рабочими), а при возвратно-среднем залоге глагола подлежащее обозначает такой субъект действия, который вместе с тем является и его объектом (Мальчик умывается). Во многих языках выделяются и ряд других залогов, как, например, побудительный залог, взаимный залог и другие. При побудительном залоге глагола подлежащее обозначает такой субъект действия, от которого лишь исходит побуждение совершить соответствующее действие, но которое совершается объектом побуждения; следовательно, при этом залоге глагола дополнение будет обозначать объект, на который направлено побуждение совершить соответствующее действие и который вместе с тем является субъектом этого действия. Так, например, в нивхском языке имеем:

Иф н′ах вигуд′

‘Он заставил (попросил) меня пойти’.

При взаимном залоге глагола подлежащее обозначает такой состоящий из нескольких лиц или животных субъект действия, члены которого совершают действия, направленные друг на друга. Так, например, в нивхском языке имеем:

Бэн′икхэ Иулукхэ ыγрыкон вывд′γу

‘Беник и Иулук давно поженились’.

Таким образом, категория залога глагола дает возможность выразить самые разнообразные, и иногда весьма сложные, отношения между субъектом, объектом и действием.

Следует, однако, при этом иметь в виду, что, хотя в грамматической категории залога несомненно отражаются объективные связи между субъектом, объектом и действием, это не исключает существенных различий между категориями залога в отдельных языках:

· во-первых, те или иные виды этих отношений могут быть по-разному отражены даже в одном и том же языке, что мы, например, имеем при действительном и страдательном залоге глагола, когда в первом случае подлежащее обозначает субъект действия, дополнение – объект действия, а во втором случае подлежащее обозначает объект действия, а дополнение – субъект действия;

· во-вторых, эти отношения могут быть выражены не только грамматическим способом, а именно: особыми глагольными формами, – но и описательно, т.е. не в самих языковых формах.

Если в нивхском языке существует особая глагольная форма, наличие которой позволяет выделять побудительный залог, то в русском языке те же отношения выражаются описательно, путем сочетания отдельных слов, а не особой глагольной формой. Так, сравни нивхское и русское предложения:

Иф н′ах вигуд′

‘Он заставил (попросил) меня пойти’,

где русскому словосочетанию заставил (попросил) пойти в нивхском языке соответствует один глагол вигуд′ в форме побудительного залога.

Тот факт, что один и тот же тип субъектно-объектных отношений может быть по-разному отражен в одном языке (страдательная и действительная конструкция предложения) или в разных языках, по-видимому, не может быть объяснен чисто языковыми причинами.

Г. Паулем было высказано мнение, что одна из залоговых структур предложения, а именно: страдательная конструкция предложения – обусловлена членением мысли на психологическое подлежащее и психологическое сказуемое.

«Использование страдательного залога, – писал он, – представляет, таким образом, возможность превратить в грамматическое подлежащее такое психологическое подлежащее, которое при конструкции с действительным залогом приняло бы грамматическую форму дополнения, – именно это и является главной причиной употребления страдательной конструкции»[465].

В теории эргативной конструкции предложения Г. Шухардта важное место занимало предположение о том, что в пассивной конструкции предложения имя в основном падеже (по Шухардту – чистая основа имени), обозначая объект действия, вместе с тем выражает логический субъект и предшествует логическому предикату, в то время как в активном по своему характеру предложении имя в основном падеже одновременно выражает реальный субъект, т.е. субъект действия, и логический субъект, и также предшествует логическому предикату, а объект действия обозначается именем в винительном падеже[466].

Еще более определенно высказывается по этому поводу К.Г. Крушельницкая.

«Таким образом, употребление страдательного залога, – пишет она, – определяется, прежде всего, коммуникативным заданием высказывания. Он уместен, а иногда и необходим, в тех случаях, когда patiens является данным. С этой точки зрения пассив представляется выражением тенденции к унификации формы, в которой выступает данное, т.е. к устранению несоответствия между формой и содержанием. Являясь по смыслу высказывания данным, patiens и по форме становится подлежащим, поскольку именно подлежащее выступает в большинстве случаев как данное»[467].

Несомненно, что в самых различных языках существует тенденция установить соответствие между членением мысли, коммуникативной нагрузкой ее отдельных компонентов и грамматической формой их выражения (см. подробнее стр. 149 – 150 настоящей работы). В частности, есть основание считать, что подлежащее как член предложения возникает в языках как специальная форма выражения субъекта суждения, вопроса, побуждения. Поэтому не лишено оснований и то предположение, что одним из факторов, вызвавших появление страдательной конструкции во многих языках, было стремление установить соответствие между грамматической формой и коммуникативной нагрузкой в тех случаях, когда объект действия являлся предметом мысли, ее исходным пунктом, а понятие о нем выступало как субъект этой мысли. Однако, как показано выше, в языках с эргативной конструкцией имеет место и другая тенденция, а именно: тенденция превратить в подлежащее тот член предложения, который обозначает субъект действия, выраженного переходным глаголом, и который, по крайней мере в большинстве языков с эргативной конструкцией, представляет собой имя в одном из косвенных падежей. Между тем, как уже отмечалось выше, понятие субъекта суждения, вопроса, побуждения не совпадает с понятием субъекта (носителя) действия, в силу чего обе указанные выше тенденции могут действовать в разных направлениях. По-видимому, преобладание первой тенденции в индоевропейских и ряде других языков привело к возникновению страдательной конструкции предложения. Этим же, видимо, можно объяснить и то, что в этих языках за исключением некоторых иранских и индийских языков, в которых это явление представляет собой результат позднейшего развития, нет эргативной конструкции предложения[468]. Преобладание второй из названных тенденций привело к возникновению эргативной конструкции предложения в ряде палеоазиатских и кавказских языков, в которых по этой же причине в настоящее время нет страдательной конструкции предложения. Однако может сложиться и такое положение, когда в том или ином языке в равной мере проявляют свое действие обе тенденции, в результате чего в этом языке могут одновременно сосуществовать эргативная, номинативная и страдательная конструкция предложения. Именно это мы имеем в одном из диалектов хантыйского языка (см. выше, стр. 209 настоящей работы).

Существенно отметить, что в эргативной конструкции предложения имя в основном (абсолютном) падеже, обозначающее объект действия, как и имя в эргативном падеже, обозначающее субъект действия, обычно выступает как один из организующих центров предложения, получая отражение в глагольной форме путем включения в нее особых показателей, что послужило основанием для той точки зрения, согласно которой прямое дополнение в эргативной конструкции является, наряду с подлежащим в эргативном падеже, главным членом предложения. Так, например, в эскимосском языке глагол-сказуемое в эргативной конструкции согласуется в лице и числе как с подлежащим, выраженным именем в косвенном относительном падеже и обозначающим субъект действия, так и с дополнением, выраженным именем в основном падеже и обозначающим объект действия.

Ср.:

Югым аглятака пана

‘Человек несет копье’;

Югыт аглятакат пана

‘Люди несут копье’;

Югыт аглятакит панат

‘Люди несут копья’ и т.д.[469]

В подобного рода случаях при определении того, какой из этих членов предложения является подлежащим, по существу решающим будет то обстоятельство, что имя в косвенном падеже выражает субъект действия.

Материалы различных языков позволяют выделить ряд ступеней, являющихся как бы промежуточными между страдательной, эргативной и номинативной конструкцией предложения. В хантыйском языке, как уже отмечалось, есть пассивная конструкция предложения, в которой глагол согласуется только с подлежащим в основном падеже, обозначающим объект действия, два типа эргативной конструкции, в первом из которых глагол-сказуемое согласуется как с подлежащим в местном падеже, обозначающим субъект действия, так и с дополнением в основном падеже, обозначающим объект действия, в то время как во втором типе эргативной конструкции глагол согласуется лишь с подлежащим в местном падеже, обозначающим субъект действия.

В нивхском языке при отсутствии страдательного залога в зачаточном состоянии находится и эргативная конструкция предложения. В этом языке как при непереходном, так при переходном глаголе подлежащее обычно выступает в форме основного (абсолютного) падежа, и форму этого же падежа имеет прямое дополнение при переходном глаголе. Однако в некоторых говорах этого языка при ограниченном круге как переходных, так и непереходных глаголов подлежащее может быть дано не только в форме основного (абсолютного) падежа, но и в форме косвенного местно-исходного[470].

В чукотском языке есть только один тип эргативной конструкции. В этой конструкции глагол-сказуемое согласуется в лице и числе как с подлежащим в эргативном (творительном) падеже, так и с дополнением в основном (прямом) падеже. Однако в том же чукотском языке наряду с этим при переходном глаголе может быть такая номинативная конструкция, в которой глагол согласуется в лице и числе с подлежащим в основном (прямом) падеже, обозначающем субъект действия, и содержит лишь общее указание на объект действия, обозначенный именем в косвенном падеже (творительном, дательно-направительном или местном).

Примеры:

Чавчыва-та (творительный падеж) на-пэля-нат каа-т (прямой падеж)

и

Чавчыва-т (прямой падеж) эна -пэля-г′ат каа-та (творительный падеж),

что обозначает ‘Кочевники оставили оленей’[471].

Наконец, если обратиться к грузинскому языку, то окажется, что, хотя подлежащее при переходном глаголе в отличие от подлежащего при непереходном глаголе может стоять в особом эргативном падеже, в этом падеже в современном грузинском языке уже не могут выступать второстепенные члены предложения, в то время как, например, в таких палеоазиатских языках, как чукотский и эскимосский, в форме эргативного падежа выступают и второстепенные члены предложения. Отсюда следует, что в грузинском языке эргативная конструкция стоит ближе к номинативной, чем в указанных палеоазиатских языках. Эргативный падеж в грузинском языке занимает иное место в парадигме склонения, чем эргативный падеж в эскимосском или чукотском языке[472].

Таким образом, есть основание считать, что синтаксическая структура такой залоговой конструкции предложения, как страдательная, генетически определяется логической структурой суждения: поскольку объект действия вместе с тем выступает как предмет мысли, а подлежащее есть такая языковая категория, которая вырабатывается в языке как средство выражения логического субъекта, неизбежно возникает тенденция привести в соответствие форму имени, обозначающего такой объект действия, с его коммуникативной нагрузкой. Из этого, однако, не следует, что в пассивной конструкции предложения того или иного языка на его современном этапе развития подлежащее, обозначающее объект действия, всегда выражает логический субъект. Раз возникшее расхождение между подлежащим и логическим субъектом может распространиться и на страдательную конструкцию предложения, в результате чего, например, в русском языке подлежащее, обозначающее объект действия в страдательной конструкции, может выражать не только логический субъект, но и логический предикат, ср.:

Америка была открыта Колумбом и

Колумбом была открыта не Индия, а Америка.