В современных синтаксических теориях общим свойством предложения, отграничивающим его от других языковых единиц, признается предикативность, а основным элементом его структуры – предикативное отношение. Однако вопрос о сущности этих явлений, до настоящего времени по меньшей мере, остается дискуссионным, а существующие по этому вопросу теории весьма противоречивы.

Существуют два основных подхода к определению понятия предикативности и две основные точки зрения на сущность этого явления.

Сторонники первой точки зрения, которая наиболее полно изложена в академической грамматике русского языка, исходят из того, что

«значение и назначение общей категории предикативности, формирующей предложение, заключается в отнесении содержания предложения к действительности»[351],

что

«предикативность может быть присуща предложению в целом и не вызывать его расчленения»[352].

Вместе с тем предикативность рассматривается здесь как синтаксическая категория[353] и утверждается, что

«соотносительные члены предложения, связанные предикативными отношениями, – это подлежащее, выраженное формой именительного падежа существительного, местоимения (а также субстантивированного слова), и сказуемое, выраженное личной формой глагола, краткой формой причастия, прилагательного или другими морфологическими средствами»[354].

Сторонники другой точки зрения, наиболее последовательно представленной в работах А.М. Пешковского, М.И. Стеблина-Каменского, предикативность, которую они предпочитают называть сказуемостью, приурочивают к синтаксическому членению предложения, считая ее свойством сказуемого как члена предложения, или, иначе, тем, что делает сказуемое сказуемым[355]. Вместе с тем те же авторы указывают, что существуют два вида сказуемости – формальная и интонационная, которые нередко не совпадают друг с другом и не покрывают друг друга[356], что сказуемость – это

«оттенок в слове, показывающий, что слово соответствует не представлению только, а целой мысли»[357],

что

«предикативность, или предикативное отношение, – это по содержанию несомненно и есть то, что в логике называется отношением между субъектом и предикатом суждения»[358],

что существуют такие типы предложения (Самая красивая была младшая дочь), в которых

«вместо подлежащего и сказуемого… есть только два главных члена, из которых ни один не является ни подлежащим, ни сказуемым, несмотря на наличие предикативного отношения между этими членами»[359].

Представляется, что обе точки зрения на природу предикативности являются противоречивыми и названные свойства предикативности во многих конкретных предложениях не совмещаются друг с другом. В самом деле, если предикативность есть отнесенность содержания предложения к действительности, то она будет наличествовать и в таких предложениях, которые не имеют в своем составе или подлежащего, или сказуемого (односоставные предложения), или ни одного из этих членов предложения. Таковы, по крайней мере, некоторые типы односоставных предложений, а также двусоставные предложения, в которых грамматическое противопоставление подлежащего и сказуемого как главных членов предложения, имеющее место в других типах предложений, отсутствует, т.е. имеет место как бы нейтрализация противопоставления этих членов предложения[360]. Далее, если предикативность проявляется в отношении логического субъекта и предиката, то в тех случаях, когда логический субъект и логический предикат не выражаются соответственно подлежащим и сказуемым, а какими-либо другими членами предложения, между подлежащим и сказуемым не может быть и предикативного отношения.

Указанные противоречия в понимании предикативности свидетельствуют лишь о том, что под понятие предикативности подводятся принципиально различные языковые явления, а именно: предикативность как свойство сказуемого и предикативность как свойство предложения в целом, а также не разграничиваются предикативное отношение как отношение подлежащего и сказуемого и предикативное отношение как отношение логического субъекта и предиката. Наиболее близко к идее необходимости разграничения этих явлений двух принципиально различных планов подошел В.Г. Адмони. Однако его точка зрения на эту проблему, в основе своей опирающаяся на соответствующие положения А.М. Пешковского, во многом продолжает оставаться противоречивой и непоследовательной. Так, с одной стороны, В.Г. Адмони выделяет грамматическую предикативную связь (отношение подлежащего и сказуемого) и коммуникативно-индивидуальную, или коммуникативно-психологическую, предикативную связь (отношение компонентов двучленной фразы в понимании Л.В. Щербы) и указывает, что

«индивидуальный акт связывания может также не просто воспроизвести, а заново подчеркнуть грамматически предикативный акт связывания или даже разойтись с этим актом, т.е. произвести связывание других компонентов распространенного предложения».

Однако, с другой стороны, В.Г. Адмони утверждает, что связь первого типа есть

«в принципе то же самое связывание двух компонентов в процессе речи, которое мы имеем в двучленной фразе»,

что связи того и другого рода есть

«однотипные по своим истокам и общей направленности (разрядка наша. – В.П.) явления»,

что

«предикативное связывание двух компонентов в двусоставном предложении, выступающем в конкретном речевом процессе, повторяется дважды»[361].

Между тем четкое разграничение этих явлений двух принципиально различных планов представляется необходимым не только ввиду наличия двух различных уровней предложения – синтаксического и логико-грамматического, неотъемлемыми элементами структуры каждого из которых они являются, но также и потому, что каждое из них, как будет показано, получает свое особое выражение в предложении.

Имея в виду вышесказанное, представляется целесообразным прежде всего, с одной стороны, выделить предикативность как такую категорию, которая характеризует отнесенность содержания предложения к действительности и, например, в предложении-суждении действительно проявляется в отношении логического (точнее, логико-грамматического) субъекта и предиката, а с другой стороны, выделить сказуемость как синтаксическую категорию, представляющую собой свойство сказуемого как синтаксического члена предложения и в двусоставном предложении, проявляющуюся в отношении подлежащего и сказуемого. Сказуемость и предикативность представляют собой явления двух различных уровней предложения, именно соответственно синтаксического и логико-грамматического. Сказуемость как явление синтаксического уровня предложения не является свойством предложения как языковой единицы[362] и имеет место только в тех предложениях, в которых есть сказуемое как член предложения.

В отличие от сказуемости, предикативность характеризует отнесенность содержания предложения к действительности, т.е. является такой категорией, благодаря которой то или иное высказывание воспринимается как сообщение о действительности[363] – под действительностью здесь понимается все, что выступает как объект мысли, рефлексии человека.

Поэтому предикативность представляет собой свойство всего предложения в целом, а не какого-либо одного члена предложения, и в том числе сказуемого[364]. Различие между сказуемостью и предикативностью имеет такой же принципиальный характер, как и различие между подлежащим и логическим субъектом или между сказуемым и логическим предикатом. Сказуемость и предикативность совпадают друг с другом только в тех случаях, когда подлежащее или группа подлежащего выражает логический субъект, а сказуемое или группа сказуемого выражает логический предикат. Однако, хотя они в большинстве случаев совпадают друг с другом, из этого не следует, что предикативность и сказуемость есть явления одного и того же порядка или что сказуемость есть частный случай предикативности, подобно тому как тот факт, что логический субъект чаще всего выражается подлежащим или группой подлежащего, а логический предикат – сказуемым или группой сказуемого, не дает оснований для вывода, что подлежащее и сказуемое есть соответственно словесно выраженные логический субъект и предикат. Несомненно, однако, что сказуемость в своем генезисе обусловлена предикативностью, поскольку сказуемое и подлежащее как члены предложения вырабатываются в языке в качестве специфических морфологизованных форм выражения логических предиката и субъекта, что не исключает того, что впоследствии между этими двумя рядами явлений возникают расхождения. Сказуемость, как и самое сказуемое, не является конституирующим признаком предложения, поскольку, во-первых, существует немало типов предложений, не имеющих в своем составе сказуемого, а во-вторых, наличие одного сказуемого или сказуемого в составе словосочетания само по себе еще не обеспечивает отнесенности выражаемой ими мысли к действительности, и соответствующая конструкция не будет предложением, поскольку она не выражает относительно законченной мысли, а точнее говоря, относительно законченного мыслительного процесса[365]. В отличие от этого предикативность есть необходимое свойство каждого предложения и является его конституирующим признаком как языковой единицы[366]. В частности, наличием предикативности, т.е. отнесенностью своего содержания к действительности, однословное предложение отличается от слова как особой языковой единицы, употребленной в качестве таковой, например, в составе того или иного развернутого предложения.

Можно возразить, что свойством отнесенности характеризуются не только предложение как языковая единица и логема как форма мышления, но и соответственно слово и понятие, имея в виду, что в них также отражается объективная действительность. Однако только в форме предложения и выражаемых им видов мысли эта отнесенность актуализируется, и только в этой форме осуществляется высказывание о действительности[367]. Иначе говоря, предикативность есть свойство таких форм мышления и выражающей их языковой единицы, в которых осуществляется акт прямой и непосредственной направленности нашей мысли на действительность. Поэтому предикативность и те формы мысли и языковая единица, которым она свойственна, осуществляются только в процессе внутренней или внешне выраженной речи. В отличие от этого такие единицы мышления, как понятие, и такая языковая единица, как слово, хотя они и отражают действительность, существуют и помимо актов внутренней и внешне выраженной речи как компоненты системы понятий и языковой системы, фиксированной в мозгу человека. При этом такие языковые единицы, как слова, и такие единицы мышления, как понятия, существуют в мозгу человека вне актов речи именно как конкретные языковые единицы и единицы мышления, в то время как предложение и соответствующие ему формы мышления если и существуют в мозгу человека вне актов речи, то не как конкретные предложения и конкретные мысли, имеющие соответствующую форму, а соответственно только как модели предложений и только как формы мышления.

Понятие предикативности как признак предложения подвергается сомнению и в другом отношении. Так, М.И. Стеблин-Каменский пишет:

«Стоит ли все же употреблять слово „предикативность“ в значении „то, что делает предложение предложением“, и нужно ли вообще слово с таким значением? Ведь такое слово было бы, очевидно, нужно только в том случае, если бы то, что делает предложение предложением, встречалось бы и вне предложения, т.е. только если бы то, что делает предложением предложением, не покрывалось бы полностью понятием предложения… В самом деле, ведь совершенно очевидно, что когда „предикативность“ определяется как „общая категория, формирующая предложение“ и в то же время как имеющая своим назначением „отнесение содержания предложения к действительности“, то здесь просто подставляется то, что мы давно знаем о предложении, …в определение того, что его формирует, т.е. в определение „предикативности“, или „предложенности“»[368].

Таким образом, по мнению М.И. Стеблина-Каменского, понятие предикативности не может использоваться при определении предложения как видовой признак, так как предикативность выступает только как свойство предложения и вне предложения не существует, в результате чего при определении предложения через предикативность получается как бы порочный круг. Однако в действительности здесь никакого круга в определении нет. По отношению к понятию предложение родовым будет понятие языковая единица, которое по своему объему несомненно шире понятия предложение. Далее, по правилам определения понятий мы должны указать такой признак, который бы позволил отграничить понятие предложение от других языковых единиц, и в качестве такового может выступать только такой признак, который будет свойствен только предложению и никаким другим языковым единицам. Этому требованию понятие предикативности несомненно удовлетворяет, и поэтому, включая его в число видовых признаков предложения (наряду с тем признаком, что предложение выражает относительно законченный акт мысли и характеризуется тем или иным видом коммуникативной интонации – интонацией сообщения, или вопроса, или побуждения и т.п.), мы отнюдь не совершаем логической ошибки, нарушая правила определения понятий. Более того, эта ошибка имела бы место как раз в том случае, если бы предикативность выходила за пределы предложения и была бы, например, свойственна не только предложению, но и другим языковым единицам.

Выше уже отмечалось, вопрос о том, какова структура мысли, выражаемой однословными предложениями, до настоящего времени является дискуссионным. Как мы попытались показать (см. выше, стр. 155 и след.), едва ли есть основания полагать, что мысли, выражаемые этими типами предложений, имеют субъектно-предикатную структуру. То же самое следует сказать и о грамматически двусоставных предложениях, которые в целом выражают что-то новое и в которых нет противопоставления данного и нового (одночленные фразы по терминологии Л.В. Щербы), т.е. о предложениях типа наступила весна; пошли пароходы и т.п.

В связи с этим представляется целесообразным отграничить понятие предикативности как свойство каждого предложения от понятия предикативного отношения, как отношения между логико-грамматическим субъектом и предикатом. Таким образом, имея в виду двучленные двусоставные предложения, предикативное отношение можно определить как частный случай проявления предикативности, когда мысли, выражаемые соответствующими предложениями, имеют субъектно-предикатную структуру[369]. Аналогичным образом можно было бы выделить сказуемостное отношение как частный случай проявления сказуемости, имеющее место только в двусоставных предложениях и представляющее собой отношение между подлежащим и сказуемым. При несовпадении предикативности и сказуемости предикативное и сказуемостное отношение также не только не будут совпадать, но будут иметь противоположную направленность. Так, например, в предложении

Н′ивγда п′рыд′

‘Пришел – человек’,

где подлежащее н′ивγда ‘человек’, оформленное предикативным показателем -та ~ -ра ~ -да, выражает логико-грамматический предикат, а сказуемое п′рыд′ ‘пришел’ – логико-грамматический субъект, мы имеем следующую схему предикативного и сказуемостного отношения:

предикативное отношение:

<Н′ивγда> ← <п′рыд′>

сказуемостное отношение:

<Н′ивγда> → <п′рыд′>

Расхождение между предикативным и сказуемостным отношением приобретает еще более глубокий характер в тех случаях, когда границы членения логемы не совпадают с границами членения предложения на синтаксические группы подлежащего и сказуемого. Так, например, в предложении

Н′ивх п′рыд′ тыфтохта

‘Человек пришел к дому’,

в котором логико-грамматический предикат выражается обстоятельством тыфтохта ‘домой’, оформленным тем же предикативным показателем, а логико-грамматический субъект подлежащим и сказуемым н′ивх п′рыд′ ‘человек пришел’, схема предикативного и сказуемостного отношения приобретает следующий вид:

предикативное отношение:

<Н′ивх п′рыд′> → <тыфтохта>

сказуемостное отношение:

<Н′ивх> → <п′рыд′ тыфтохта>

Принципиальное различие между предикативностью и сказуемостностью особенно отчетливо проявляется в тех случаях, когда несовпадение логического предиката со сказуемым при его выражении другим членом предложения приводит к качественной перестройке самой структуры предложения, к изменению грамматической формы сказуемого, не выражающего логический предикат, и изменению самих синтаксических связей в составе предложения. Начнем с простейших случаев. В нивхском языке, если глагольное сказуемое выражает логический предикат в предложении с модальностью категорической достоверности, оно выступает в одной из форм категорического наклонения, оформляясь или суффиксом -γитлэ ~ -китлэ, или суффиксом -пар(а) ~ -бар(а), или суффиксом -ƣар ~ -qар.

Например:

Ытык п′рыγитлэ

‘Отец, конечно, пришел’.

Если логический предикат в этом предложении будет выражаться подлежащим, то глагольное сказуемое получит форму изъявительного наклонения на -д’, а после подлежащего будет поставлен вспомогательный глагол hад′ ‘есть’ в форме категорического наклонения, т.е. имеем:

Ытык hаγитлэ п′рыд′

‘Пришел, конечно, отец’.

Выше нами уже приводились примеры из абхазского языка (см. стр. 126 – 126 настоящей работы), когда в аналогичных случаях глагольное сказуемое получает инфинитивную форму и изменяется система синтаксических связей в составе предложения, выражаемая посредством классных показателей.

Наряду с предикативностью в качестве признака, свойственного всему предложению в целом, в последние десятилетия стала рассматриваться также модальность. Однако по вопросу о сущности этой категории, ее отношении к логической модальности, а также к предикативности существуют самые разнообразные и противоречивые точки зрения.

И.И. Мещанинов, выделяя особую категорию вводных (модальных) слов, указывал, что

«это – те слова, которые в известной своей части выступают в вводных членах предложения и потому не входят в синтаксические отношения с отдельными словами предложения, а относятся ко всему высказыванию целиком»[370].

Выступая против тенденции включать в эту группу слов

«все, что в том или ином виде выступает в предложении с оттенком индивидуальной характеристики высказывания или эмоциональной экспрессии»[371],

И.И. Мещанинов считает возможным включать сюда

«только такие слова, которые получили специальное назначение выступать в вводном члене субъективной оценки и закрепляются за этим членом предложения»[372].

Касаясь их функциональной нагрузки в составе предложения, И.И. Мещанинов определяет ее тем не менее довольно широко. Он пишет:

«Вместе с тем они получают самое различное содержание, передающее детали субъективного выражения во всех его возможных смысловых разновидностях многохарактерной речевой экспрессии»[373].

Весьма широко трактуется категория модальности В.В. Виноградовым.

«Каждое предложение, – пишет он, – включает в себя, как существенный конструктивный признак, модальное значение, т.е. содержит в себе указание на отношение к действительности. Любое целостное выражение мысли, чувства, побуждения, отражая действительность в той или иной форме высказывания, облекается в одну из существующих в данной системе языка интонационных схем предложения и выражает одно из синтаксических значений, которые в своей совокупности образуют категорию модальности»[374].

Рассматривая модальность как семантическую категорию, имеющую

«смешанный лексико-грамматический характер»[375],

В.В. Виноградов включает в эту категорию:

1) все значения, выражаемые синтетическими и аналитическими формами наклонений глагола[376];

2) значения, выражаемые интонацией в «односоставных бессказуемо-подлежащных», по терминологии А.А. Шахматова, предложениях (в восклицательных, описательных и выражающих пожелание и приказание, а также вопрос)[377];

3) значения, выражаемые типизованными словосочетаниями, «которые состоят из формы глагола с лексическим значением, близким к модальному, и формы инфинитива от другого глагола»[378];

4) значения, выражаемые сочетанием инфинитива с отыменными словами, и в том числе, «эмоциональная характеристика действия, эмоциональное отношение к действию или объекту», «эмоционально-волевая квалификация действия»[379];

5) значения, выражаемые модальными словами и частицами (усилительно-ограничительными, количественно-определительными и др.)[380].

Таким образом, в категорию модальности русского языка В.В. Виноградовым включались явления, коренным образом отличающиеся

· по своей языковой сущности,

· по той функции, которую они несут в составе предложения (от участия в качестве составных компонентов содержания предложения до выражения его формальной характеристики),

· по характеру свойственных им значений.

В академической грамматике русского языка, где предикативность рассматривается как отнесение содержания предложения к действительности, отмечается вместе с тем, что

«общее грамматическое значение отнесенности основного содержания предложения к действительности выражается в синтаксических категориях модальности, а также времени и лица»[381].

Таким образом, модальность и предикативность рассматриваются здесь как явления в принципе одного и того же порядка (в обоих случаях это отнесенность содержания предложения к действительности), хотя они полностью и не отождествляются друг с другом, поскольку предикативность, по мнению авторов грамматики, выражается не только в категории модальности, но и в категориях времени и лица, т.е. понятие предикативности оказывается шире понятия модальности. Термин модальность употребляется здесь и в ином значении. Так, несколькими строками ниже модальность определяется здесь уже как отношение сообщения, содержащегося в предложении, к действительности и далее разъясняется, что имеется в виду под отношением сообщения к действительности:

«То, что сообщается, может мыслиться говорящим как реальное, наличное в прошлом или настоящем, как реализующееся в будущем, как желательное, требуемое от кого-нибудь, как недействительное и т.п.»[382].

При этом возникает вопрос, что следует иметь в виду под реальностью и недействительностью содержания сообщения: является ли реальным, действительным (или мыслится как таковое) содержание такого высказывания, в котором сообщается о наличии какой-либо связи в действительности (утвердительное предложение), а нереальным, недействительным содержание такого высказывания, в котором сообщается об отсутствии такой связи в действительности (отрицательное предложение)? Или реальным, действительным является содержание такого высказывания, в котором объективная действительность отражается адекватно (таким высказыванием может быть и утвердительное, и отрицательное предложение), а нереальным, недействительным – содержание такого высказывания, в котором объективная действительность отражается неправильно, неадекватно (таким высказыванием также может быть и отрицательное, и утвердительное предложение)? Понимание модальности, точнее говоря – видов модальных значений в первом смысле, имеет распространение среди многих языковедов, но, по-видимому, не разделяется авторами грамматики, и мы остановимся на этом вопросе ниже, при анализе соответствующей точки зрения. Что касается второго понимания модальности, то оно может быть сопоставлено с одной из двух основных точек зрения на природу логической модальности, согласно которой в модальности суждения выражается степень достоверности знания о действительности, передаваемого в этом суждении (см. ниже, стр. 184 и след.).

Согласно иной точке зрения,

«модальные категории показывают целевую установку речи: утверждение, отрицание, приказание, пожелание, допущение и т.п.»,

а предикация, или предикативное отношение, сводится уже только к категориям времени и наклонения, поскольку, с чем нельзя не согласиться, категория лица

«может входить в предикацию, но не обязательно (например, без выражения лица: Здесь – хорошо; Жить стало лучше и т.п.)»[383].

Приведенное выше определение модальности как выражения целевой установки речи[384], по нашему мнению, является неудовлетворительным по следующим соображениям. Несомненно, что, хотя, например, все типы повествовательных предложений характеризуются одной и той же целевой установкой речи и, следовательно, если принять это определение, должны быть однородными по своей модальности, они на самом деле имеют различную модальность. Так, например, в нивхском языке по целевой установке речи не будут отличаться друг от друга повествовательные предложения с глаголом-сказуемым в изъявительном, категорическом, проблематическом и ряде других наклонений, а в русском языке – повествовательные предложения с глаголом-сказуемым в изъявительном и сослагательном наклонении. Таким образом, если принять указанное определение модальности, то нужно будет признать также, что значения, выражаемые указанными формами глагола, или не являются модальными, что явно неприемлемо, или они выделяются на ином основании, чем целевая установка речи.

Несомненно различаются также, по своей модальности, например, такие вопросительные предложения, как:

Он пойдет?

Он, может быть, пойдет? и

Он, конечно, пойдет?

Первое из этих предложений характеризуется простой достоверностью, второе – модальностью проблематической достоверности, а третье – модальностью категорической достоверности. Очевидно, что если даже и принять ту точку зрения, что вопросительные, повествовательные предложения отличаются по своей модальности, то это различие лежит совсем в иной плоскости, чем различие указанных выше типов повествовательных или вопросительных предложений.

Что же касается побудительных предложений с глаголом-сказуемым в повелительном наклонении, то они не дифференцируются по степени достоверности передаваемого ими содержания[385]. Однако, хотя обычно повелительное наклонение глагола и включается в парадигму наклонения, правомерность такого включения может быть поставлена под сомнение даже по чисто структурным соображениям. В самом деле, известно, что формы повелительного наклонения глагола обычно занимают особое место среди других форм наклонения, в связи с чем возникает вопрос, действительно ли они являются членами парадигмы наклонения[386]. Так, например, в нивхском языке глагол в повелительном наклонении изменяется по лицам, в то время как в остальных наклонениях личного спряжения глагола нет. Отмечается также связь одной из форм повелительного наклонения (2 л. ед. числа) с формой звательности существительных[387].

Из сказанного следует, что целевая установка речи не может послужить в качестве основания для выделения различных видов модальности[388] и в зависимости от характера целевой установки речи скорее выделяются различные виды коммуникации (предложение – сообщение, предложение – вопрос, предложение – побуждение и т.п.).

Во всяком случае, решая вопрос о том, является ли целевая установка речи основанием для выделения различных видов модальности, нельзя не учитывать того, что среди повествовательных и вопросительных предложений на ином основании, а именно: по степени достоверности содержания предложения – выделяются тождественные разновидности предложений.

Так сравни, например:

1) Он пойдет; Он, конечно, пойдет; Он, может быть, пойдет

и

2) Он пойдет? Он, конечно, пойдет? Он, может быть, пойдет?

Таким образом, целевая установка речи и степень достоверности содержания предложения являются перекрещивающимися основаниями деления предложений, и, следовательно, сохраняя оба основания деления предложений по модальности, мы тем самым нарушаем основной принцип логической операции деления понятий[389].

Едва ли можно принять также и положение о том, что по целевой установке речи различаются утвердительные и отрицательные предложения (см. вышеприведенное высказывание А.А. Реформатского). Утвердительными и отрицательными могут быть все виды предложений, т.е. повествовательные, вопросительные и повелительные предложения, которые, следовательно, должны были бы рассматриваться как предложения с двойной модальностью, а именно: соответственно как утвердительно-повествовательные, отрицательно-повествовательные, утвердительно-вопросительные и т.д.

О. Есперсен, рассматривая наклонение в качестве одного из способов выражения модальных значений, а именно: посредством глагольной формы, – считает, что оно характеризует

«известное отношение говорящего к содержанию предложения»[390].

Очевидно, что это определение наклонения как одного из видов модальных значений является слишком широким, так как отношение говорящего к содержанию предложения может иметь самый различный характер. В частности, говорящий может, например, выражать эмоциональное отношение к содержанию высказывания[391]. Такого рода отношение в некоторых языках также выражается особыми глагольными формами[392], которые, если следовать этому определению, должны рассматриваться как формы наклонения.

Отправляясь от вышеприведенного определения модальности, некоторые авторы вводят в него ограничительный признак, конкретизирующий сам характер отношения говорящего к содержанию предложения. Так, например, В.Г. Адмони пишет по этому поводу следующее:

«Однако предложение, как и всякий акт мысли, выражением которого является предложение, не только отражает объективную действительность, но и содержит определенное отношение к этим отраженным в нем объективным связям (разрядка наша. – В.П.). Во всех типах предложения, во всех формах выявления предикативности утверждается связь между двумя предметами или явлениями и признаками объективной действительности и выражается определенная оценка реальности этой связи (разрядка наша. – В.П.). Только таким путем предложение и может выполнить свою активную роль – осуществить сообщение, так как всякое сообщение заключается в том, чтобы что-то сообщить о чем-то (разрядка автора. – В.П.), причем утверждение действительности или недействительности связи этих компонентов сообщения составляет его необходимый момент»[393].

Однако при таком понимании модальности по существу уже трудно говорить о том, что она характеризует отношение говорящего к содержанию предложения или к отражаемым в нем связям. Достаточно сказать, что, по мнению В.Г. Адмони,

«оценка этого содержания с точки зрения его реальности»

имеет разную направленность, но

«в первую очередь положительную (т.е. утвердительную в узком смысле слова) или отрицательную»

и утвердительные (положительные) и отрицательные предложения различаются

«не по содержанию выражаемых в предложении отношений объективной действительности, как таковых, а по своему модальному характеру, по оценке реальности этих содержаний»[394].

Но по характеру отношения говорящего к выражаемому содержанию отрицательное и утвердительное предложения не отличаются друг от друга; более того, едва ли можно согласиться с тем, что между ними существует различие в плане оценки реальности выражаемого ими содержания: если глаголы-сказуемые в этих предложениях даны в форме изъявительного наклонения, то в каждом из них сообщается о в равной мере реальных фактах – в утвердительном предложении отражается факт наличия какой-либо связи двух явлений, а в отрицательном – факт отсутствия такой связи[395]. Не будут отличаться эти предложения также и в плане соответствия с действительностью выражаемого ими содержания.

Чисто языковые факты также говорят о том, что утверждение и отрицание лежат в иной плоскости, чем, например, такие бесспорные модальные значения, как проблематичность, сомнение и т.п. В частности, об этом свидетельствует то, что и в утвердительном и отрицательном предложении могут в равной мере выражаться и проблематичность, и сомнение, и категоричность, и т.п., а глагол изменяться по соответствующим наклонениям.

Известно также, что в логике основанием деления суждений на отрицательные и утвердительные является не различие в модальности, а различие в качестве этих суждений. Это обстоятельство не может не учитываться при установлении критериев различия предложений по модальности.

В качестве модальных нередко рассматриваются также значения, выражаемые так называемыми модальными глаголами, которые указывают на желательность, нежелательность, возможность, невозможность или необходимость совершения действия с точки зрения существующих общественных норм или в зависимости от реальных условий природы, в том числе психического и физического состояния субъекта действия (ср., например, немецкие глаголы sollen и dürfen, первый из которых обозначает долженствование, а второй возможность с точки зрения норм, и глаголы müssen и können, которые соответственно обозначают долженствование и возможность, но уже определяемые реальными физическими и психическими условиями субъекта действия). Поскольку, однако, эти глаголы, констатируя желательность, нежелательность, возможность, необходимость, невозможность совершения действия с точки зрения норм или реальных условий природы, включаются своими лексическими значениями в содержание предложения как его составные компоненты, они не могут рассматриваться как средство дифференциации предложений по форме. Тот факт, что эти глаголы выступают в форме различных наклонений

(ср., например, в русском языке:

Я могу прочесть эту лекцию

и

Я мог бы прочесть эту лекцию),

свидетельствует о том, что так называемые модальные глаголы при их использовании в качестве знаменательных слов[396] не выражают модальной характеристики предложения и различие предложений в зависимости от того, какие из этих глаголов выступают в их составе, характеризует лишь различие этих предложений по выражаемому в них содержанию, но не по форме.

В некоторых языках значения, свойственные модальным глаголам рассмотренного выше типа, выражаются специальными формами немодальных глаголов. Так, например, в нивхском языке значение ‘собираться, хотеть что-либо сделать’ выражается посредством суффикса -ины, который сам по себе не образует формы наклонения глагола.

Например:

Н′и палрох вииныд′

‘Я собираюсь идти в лес’.

Глагол вииныд′ ‘собираюсь идти’, включая суффикс -ины, имеет форму изъявительного наклонения на -д’. Имея в своем составе суффикс -ины, глагол может принимать формы и других наклонений глагола. Такого рода значения, хотя бы и выражаемые грамматическими формами, по нашему мнению, также не относятся к собственно модальным.

Наконец, следует отметить, что в истории языкознания предпринимались попытки свести к различным видам модальности суждения, выделяемым в формальной логике, не только различные виды модальности предложений в целом, но и наклонения глагола. Так, академик А.И. Давыдов, выделяя три наклонения, прямо сопоставлял их с ассерторическими, аподиктическими и проблематическими суждениями и определял эти наклонения следующим образом:

«Изъявительное (judicum assertoricum) для показания действия независимого и действительно совершающегося…

Повелительное (judicum apodicticum) для выражения воли, независимой и непосредственной, прямой…

Сослагательное (judicum problematicum) для выражения действия предполагаемого и только возможного…»[397]

Сразу же следует сказать, что лишь явным недоразумением можно объяснить попытку сопоставить повелительное наклонение с аподиктическим суждением, поскольку это последнее рассматривается в логике как суждение о необходимых связях в самой объективной действительности и выражается не в побудительном, а в повествовательном предложении.

Попытка свести модальность предложения к модальности суждения, и притом понимаемой в чисто онтологическом плане, была предпринята в последнее время также Г.В. Колшанским. По мнению Г.В. Колшанского,

«по своей природе модальное содержание предложения есть мысль как отражение действительности, взятая со стороны „модуса“ существования действительного явления (возможность, действительность, необходимость). Это содержание, – продолжает он, – реализуется во всем составе предложения и не накладывает каких-либо особых признаков на структуру предложения). В этом смысле модальность предложения остается общей семантической категорией»[398].

Однако это положение не подкрепляется Г.В. Колшанским анализом конкретного языкового материала, и, в частности, остается неясным, как можно соотнести с указанными выше тремя видами модальности мысли, отражающими характер связей в самой объективной действительности, с многочисленными видами наклонения глагола, выделяемыми в различных языках и явно не укладывающимися в рамки этих трех видов модальности мысли, точнее говоря, суждения. Анализ же конкретного языкового материала показывает, что наряду с действительно имеющим место выражением различными языковыми средствами и в том числе формами наклонения глагола таких объективных модальных значений, как возможность (см. ниже, стр. 191), значительно большее отражение в языковом строе, и в том числе в формах наклонений глагола, получает так называемая субъективная модальность, характеризующая степень достоверности содержания высказывания с точки зрения говорящего.

Из приведенного выше далеко не полного обзора различных точек зрения на природу модальности предложения[399] видно, что в языкознании нет единого мнения по самым основным вопросам, касающимся сущности этой категории, ее отношения к модальности мысли, типов модальности предложения, ее отношения к предикативности и т.п.

По-видимому, не вызывают разногласий лишь положения о том, что модальность и предикативность тесно связаны друг с другом, что модальность характеризует все предложение в целом[400], и притом с его содержательной стороны, и что, наконец, наклонение есть частный случай выражения модальности путем изменения формы глагола.

Решение вопроса о модальности предложения в значительной мере затрудняется тем обстоятельством, что до настоящего времени продолжает оставаться во многом неясной и спорной проблема логической модальности, модальности суждения.

К Аристотелю[401] восходит та точка зрения, согласно которой суждения имеют различную модальность в зависимости от характера объективных связей, отражаемых в них, а точнее говоря, в зависимости от характера отношения между предметом и признаком[402].

На этом основании выделяются три вида суждений:

· суждение возможности, или проблематическое суждение,

· суждение действительности, или ассерторическое суждение, и

· суждение необходимости, или аподиктическое суждение,

модальность которых определяется следующим образом:

«Суждение возможности – это суждение, в котором отображается возможный признак предмета.

Суждение действительности – суждение, в котором отображается действительный признак предмета.

Суждение необходимости – суждение, в котором отображается необходимый признак предмета»[403].

Так, например, с этой точки зрения

· суждением возможности будет –

Жизнь на Марсе возможна,

· суждением действительности –

Дождь идет,

· суждением необходимости –

Сумма внутренних углов треугольника равна двум прямым.

Согласно второй из основных трактовок понятия логической модальности, под модальностью понимается не характер объективных связей, а степень достоверности, с точки зрения говорящего, той мысли, которая выражается в предложении, т.е. модальность характеризует не то, что отражается, а то, как отражается в мысли объективная действительность с точки зрения говорящего[404].

Сторонники этой точки зрения выделяют суждения достоверные и вероятные, а некоторые авторы – достоверные, относительно достоверные, вероятные и проблематические суждения[405].

Так, например, с этой точки зрения

· к достоверным суждениям относятся суждения типа

Идет дождь;

Сумма внутренних углов треугольника равна двум прямым, а

· к вероятным – суждения типа:

Возможно, что сегодня пойдет дождь, или

Сегодня, вероятно, пойдет дождь и т.п.

Большинство авторов, придерживающихся этого понимания модальности, не отрицают того, что в суждениях отражаются различные по своему характеру объективные связи, т.е. связи возможные, действительные и необходимые. Однако очевидно, что решение вопроса, будут ли соответствующие суждения отличаться по логической модальности, должно определяться тем, будут ли при этом эти суждения различаться только по своему содержанию или же они будут различаться и по своей форме? Ведь очевидно, что характер объективных связей, отражаемых в суждении, только в том случае может служить в качестве основания деления суждений, если суждения, в которых отражаются связи возможные, действительные и необходимые, будут отличаться друг от друга не только по своему содержанию, но и по своей форме, ибо в качестве основания деления суждений как формы мышления может выступать только такой признак, который позволяет выделить разновидности этой формы мышления. Но едва ли есть основания полагать, что различную форму имеют, например,

· такое суждение действительности, как

Длина этого дерева равна пяти метрам, и

· такое суждение необходимости, как

В данном треугольнике сумма внутренних углов равна двум прямым.

Несомненно, с другой стороны, что о возможных, действительных и необходимых связях суждения могут быть высказаны с различной степенью достоверности в зависимости от степени знания говорящего о соответствующих связях объективной действительности. Так, например, о действительном или возможном признаке предмета может быть высказано как проблематическое, так и достоверное суждение.

Ср.:

1) Этот поезд, вероятно, идет со скоростью 70 км в час

(проблематическое суждение о действительных связях) и

Этот поезд идет со скоростью 70 км в час

(достоверное суждение о действительных связях);

2) Может быть, жизнь на Марсе возможна

(проблематическое суждение о возможных связях) и

Жизнь на Марсе возможна

(достоверное суждение о возможных связях).

Факт различия суждений в зависимости от степени достоверности выражаемого в них знания обычно признают и сторонники первой точки зрения на сущность логической модальности. Так, например, П.В. Таванец в этой связи пишет следующее:

«Вероятное же (или проблематическое) суждение противопоставляется достоверному суждению. Оба эти суждения должны рассматриваться в рубрике суждений, различающихся между собою характером выраженного в суждении знания»[406].

К тому же сторонники первой точки зрения на природу логической модальности учитывают субъективный план отражения, познания объективной действительности и при характеристике выделяемых ими суждений возможности, действительности и необходимости, рассматривая их как различные ступени в процессе познания. Так, например, П.В. Таванец отмечает, что

«в этом случае ассерторическое суждение явно выступит перед нами как низшая ступень развития суждения, т.е. как такой вид суждения, от которого мы либо непосредственно, либо через суждение возможности переходим в процессе познания к суждению необходимости»[407].

Действительно, нетрудно подобрать примеры, когда в процессе познания совершается переход от суждений о возможных связях к суждениям о действительных или необходимых связях и т.п. Так, например, можно думать, что в ближайшее время наше знание о жизни на Марсе мы сможем сформулировать не в виде суждения о возможных связях:

Жизнь на Марсе возможна,

а в виде такого суждения действительности, как:

На Марсе существует (или не существует) жизнь.

Итак, те значения, которые указывают на степень достоверности с точки зрения говорящего содержания предложения и в этом смысле могут быть определены как разновидности субъективной модальности, несомненно являются модальными значениями. Вместе с тем различие суждений по субъективной модальности находит и свое языковое выражение и, в частности, выражается в предложении не только специальными модальными словами типа русских может быть, вероятно, по-видимому и т.п., но и формами наклонения глагола и другими глагольными формами. Такого рода модальные значения действительно имеют самую тесную связь с категорией предикативности. В самом деле, если предикативность есть отнесенность содержания предложения к действительности, то различные виды субъективной модальности указывают на то, как с точки зрения говорящего оно соотносится с действительностью, т.е. на характер этой отнесенности[408]. Таким образом, различные виды субъективной модальности представляют собой различные виды предикативности, т.е. субъективная модальность выступает как основание деления предикативности. Дифференциация предложений по характеру субъективной модальности есть дифференциация предложений по их форме, и различные виды этих предложений образуют формальный парадигматический ряд. При этом существенно отметить, что количество степеней достоверности содержания высказывания, получающих выражение в языке посредством его синтетических или аналитических грамматических форм, не является одинаковым. Если, по-видимому, во всех языках то или иное выражение находят свое выражение три степени достоверности (простая, проблематическая и категорическая достоверность), то в некоторых языках выражается более, чем три степени достоверности.

В нивхском языке существуют три наклонения глагола – изъявительное, проблематическое и категорическое, которыми выражаются три степени достоверности содержания высказывания.

Изъявительное наклонение глагола имеет ряд форм, из которых наиболее употребительной является форма на -д’.

Например:

Ытык палрох вид′

‘Отец пошел в лес’.

Когда логический предикат выражается каким-либо из членов такого предложения с модальностью простой достоверности, то, как уже отмечалось выше, к этому члену предложения присоединяется предикативный суффикс -та ~ -ра ~ -да, который, таким образом, является показателем модальности простой достоверности.

Проблематическое наклонение образуется в нивхском языке или путем присоединения к глаголу в форме изъявительного наклонения на -д’ частицы увр / авр / ывр и служебного слова йа / ало, или путем слияния глагола в той же форме с вспомогательным глаголом hад′ ‘быть’ в форме hаира / hайра, hаныд′ или hайаqана.

Например:

Ытык палрох вид′увр йа / ало

‘Отец, может быть, пойдет в лес’.

Категорическое наклонение глагола в отличие от проблематического образуется путем присоединения к основе глагола какого-либо из суффиксов: -γитлэ, -пар(а) или -ƣap.

Например:

Ытык палрох виγитлэ

‘Отец, конечно, пойдет в лес’[409].

В других ранее рассмотренных нами языках синтетическо-агглютинативного типа все модальные значения степени достоверности сообщения, кроме простой достоверности, выражаемой формой изъявительного наклонения глагола, передаются посредством специальных модальных слов, т.е. аналитическим способом. Причем глагол во всех этих случаях, когда посредством модальных слов выражаются какие-либо из этих остальных модальных значений, остается в форме изъявительного наклонения. Приведем соответствующие материалы из этих языков. В мансийском языке указанным способом выражаются четыре степени достоверности сообщения.

Примеры:

1) Āt′am joxtǝs ‘Отец пришел’;

2) Āt′am ērŋ joxtǝs ‘Отец, может быть, пришел’;

3) Āt′am ųlpǝl joxtǝs ‘Отец, вероятно, пришел’;

4) Āt′am śar māk joxtǝs ‘Отец, конечно, пришел’.

Различие в модальности второго и третьего из приведенных выше предложений заключается в том, что в последнем из них выражается бóльшая вероятность, чем в первом.

В чукотском языке, где, как и в мансийском языке, модальные значения степени достоверности сообщения, исключая простую достоверность, выражаются посредством специальных модальных слов, наряду с простой и категорической достоверностью, различаются не две, а три степени проблематической достоверности.

Примеры:

1) Ытлыгын етгъи ‘Отец пришел’;

2) Ытлыгын вэчьым етгъи ‘Отец, может быть, пришел’;

3) Ытлыгын этъым етгъи ‘Отец, вероятно, пришел’;

4) Ытлыгын этаны етгъи (= Ытлыгын этъым аны етгъи) ‘Отец, наверное, пришел’;

5) Ытлыгын ипэ етгъи ‘Отец, конечно, пришел’.

Во втором, третьем и четвертом из приведенных предложений выражаются различные степени проблематической достоверности – начиная от наименьшей вероятности и кончая наибольшей вероятностью достоверности содержания высказывания, причем наибольшая вероятность выражается посредством двух эквивалентных в этом отношении модальных слов.

Посредством особых служебных слов с модальными значениями выражается степень достоверности содержания предложения и во многих других синтетическо-агглютинативных и полисинтетическо-агглютинативных языках.

Так, в хантыйском языке в этих целях используются служебные слова mosaŋ ‘может быть’, itampa ‘вероятно’ и др.; в халха-монгольском языке служебные слова байх ‘может быть’, байж магадгуй ‘может быть’, мэдээж ‘конечно’ и т.д. и т.п.

Исследователи японского языка выделяют три степени достоверности сообщения в повествовательных предложениях:

1) простая достоверность, являющаяся немаркированной модальностью;

2) категорическая достоверность (маркированная модальность) со значением от усиленной уверенности в достоверности до категорического утверждения;

3) проблематическая достоверность (маркированная модальность) со значением от ослабленной уверенности в достоверности сообщения до недостоверности сообщения[410].

В языках аналитическо-агглютинативного типа, как и в языках синтетическо-агглютинативных, в выражении модальных значений степени достоверности содержания предложения основную роль также играют служебные слова с модальным значением.

Так, в китайском языке, например, имеем:

1) Фуцин лайла ‘Отец пришел’

(без логического выделения какого-либо из знаменательных слов);

2) Фуцин шы лайла ‘Отец пришел’

(поскольку логический предикат выражается словом лайла ‘пришел’, перед ним ставится связка шы со значением ‘есть’);

3) Фуцин кэнэн лайла ‘Отец, может быть, пришел’

(модальное значение вероятности передается специальным служебным словом кэнэн ‘может быть’, которое ставится перед словом лайла ‘пришел’, выражающим логический предикат);

4) Фуцин данжань лайла ‘Отец, конечно, пришел’

(модальное значение категорической достоверности передается модальным словом данжань ‘конечно’, которое ставится перед глаголом лайла ‘пришел’, выражающим логический предикат).

Специальные модальные слова, выражающие различные виды субъективной модальности – степени достоверности содержания высказывания, имеются также и в бирманском и вьетнамском языках, причисляемых к языкам того же типа, что и китайский язык.

Служебные слова являются основным средством выражения субъективной модальности во флективно-фузионных и флективно-символических языках с различной степенью синтетизма и аналитизма.

В русском языке в этих целях используется большой класс служебных слов типа: конечно, может быть, вероятно, несомненно, пожалуй и т.п., – которые передают различные степени достоверности содержания высказывания с точки зрения говорящего.

Сравним, например:

1) Отец придет;

2) Отец, может быть, придет;

3) Отец, конечно, придет.

Эти предложения образуют парадигматический ряд в плане дифференциации субъективной модальности, выделяя ее различные виды.

Аналогичные классы модальных слов с тем же функциональным назначением выделяются в таком синтетическо-флективном языке, как немецкий, или таком аналитическо-флективном языке, как английский.

Исследователи арабского языка, являющегося типичным представителем синтетическо-символических языков, отмечают, что

«значительное место среди средств выражения модальности в современном языке занимают модальные слова и словосочетания»,

которые

«как бы сообщают о точке зрения говорящего на то, в каком отношении находятся содержание высказывания и реальная действительность»[411].

Тот же автор указывает, что в современном арабском языке

«одним из наиболее продуктивных средств выражения модальности являются модальные частицы»,

среди которых есть

«частицы, выражающие достоверность явлений действительности…,

частицы, выражающие недостоверность явлений действительности…»[412]

Очевидно, что в этом последнем случае будет более правильным говорить не о достоверности или недостоверности явлений действительности, а о степени достоверности содержания высказывания с точки зрения говорящего.

Вместе с тем, как отмечает Н.К. Коцарев, в выражении модальных значений большую роль в современном арабском языке играет интонация, которая

«является мелодико-темподинамическим способом передачи отношения содержания речи к действительности с точки зрения его реальности, вероятности, необходимости, желательности и т.д.»[413].

Обзор способов выражения субъективной модальности в языках разных типов показывает, что в языках самых различных типов эти модальные значения, исключая простую достоверность, преимущественно выражаются аналитически, посредством служебных слов, и в том числе частиц с соответствующими модальными значениями. По-видимому, во всех языках в этих целях используется также интонация. И лишь в некоторых языках со значительной степенью развития синтетизма субъективная модальность выражается также и формами наклонения глагола. Это, как уже говорилось, имеет место в нивхском языке. При этом существенно отметить, что проблематическое наклонение глагола в нивхском языке образуется путем присоединения частицы увр / ывр к форме изъявительного наклонения глагола на -д′ и служебного слова йаγало, что говорит о более позднем происхождении этой формы наклонения глагола по сравнению с изъявительным наклонением.

Следует также отметить, что имеют место случаи, когда модальные значения рассматриваемого типа выражаются посредством особых глагольных аффиксов, не образующих форму наклонения глагола. Так, в том же нивхском языке значение проблематичности выражается особым суффиксом -бын′эво, который сам по себе не может быть конечным в форме глагола, и за ним следует суффикс изъявительного наклонения на -д′ или какой-либо из деепричастных суффиксов.

Например:

Ытык чо хубын′ эвод′

‘Отец рыбу как будто поймал’[414].

Однако аналитические формы выражения субъективной модальности в большинстве языков соотносятся с синтетической формой выражения простой достоверности – изъявительным наклонением глагола. Это позволяет рассматривать аналитические формы выражения таких частных значений субъективной модальности, как проблематическая, категорическая и др., в качестве членов одного парадигматического ряда вместе с изъявительным наклонением глагола[415].

Объективная модальность, т.е. модальность, указывающая на характер связей, отражаемых в содержании высказывания, также получает свое языковое выражение. При этом в отличие от субъективной модальности в ее выражении гораздо более значительную роль играют синтетические формы выражения – формы наклонения глагола. В частности, во многих языках выделяются такие формы наклонений, как условное и сослагательное, которые также соотносятся с изъявительным наклонением глагола. Противопоставляясь таким видам субъективной модальности, как проблематическая и категорическая, значение изъявительного наклонения глагола указывает на простую достоверность содержания высказывания. Выступая как член парадигматического ряда, образуемого формами выражения других видов объективной модальности, глагол в изъявительном наклонении обозначает действие, факт совершения (несовершения) которого констатируется говорящим, формой изъявительного наклонения выражается действительная связь.

Глагол в форме условного наклонения обозначает действие, совершение или несовершение которого является условием для наличия или отсутствия в действительности связи между грамматическим субъектом (или подлежащим) и действием, выраженным глаголом-сказуемым главного предложения. Таким путем здесь указывается на возможность осуществления (неосуществления) действия при определенных условиях.

Так, например, в нивхском языке имеем:

Чын чо худох q′ауƣа н′эрх п′рывэ

‘Если вы не поймаете рыбы, то приходите ко мне’;

Чи к′ырƣа н′и чарныд′ра

‘Если ты голодный, я тебя накормлю’.

Форму условного наклонения здесь имеет глагол-сказуемое придаточного предложения, и она образуется посредством суффикса -ƣа[416].

Глагол в сослагательном наклонении указывает на такую связь между грамматическим субъектом (или подлежащим) и глаголом-сказуемым, которая могла бы иметь место при наличии определенного условия, на самом деле, однако, не имевшего места в действительности, т.е. на неосуществившуюся возможность[417].

Так, например, в нивхском языке имеем:

К′итт виныƣар ларш вилра лурш малγора

‘Убежали бы, (но) шторм большой, льду много’.

Как уже отмечалось, модальность, подобно предикативности, есть свойство всего предложения в целом, и, как эта последняя, она не может быть привязана к какому-либо одному определенному его члену. Очевидно, что, если предикативность есть отнесенность содержания предложения к действительности, а модальность указывает на характер этой отнесенности или на характер объективных связей, отражаемых в содержании высказывания, языковые показатели модальности есть вместе с тем показатели предикативности. Поскольку же предикативность как свойство всего предложения в целом, как явление его логико-грамматического уровня противопоставляется сказуемости как явлению его синтаксического уровня, как свойству одного из его членов – сказуемого, это неизбежно должно сопровождаться дифференциацией модальности на этих двух уровнях предложения соответственно дифференциации указанных выше категорий. И действительно, между модальностью как явлением логико-грамматического уровня и модальностью как явлением синтаксического уровня нередко имеют место расхождения. Эти расхождения возникают всякий раз, когда логический предикат выражается не глагольным сказуемым, а каким-либо другим членом предложения. Рассмотрим это явление на материалах языков разного типа.

Как уже указывалось, в нивхском, синтетическо-агглютинирующем по своему типу, языке субъективная модальность выражается формами наклонения глагола, и в нем выделяются

· изъявительное наклонение со значением простой достоверности,

· проблематическое наклонение со значением проблематической достоверности и

· категорическое наклонение со значением категорической достоверности.

Выше уже приводились примеры, когда в предложениях с модальностью простой достоверности предикативный суффикс -та ~ -ра ~ -да перемещался в предложении, оформляя тот член предложения, который выражал логический предикат. Аналогичным образом обстоит дело и с грамматическими показателями проблематической и категорической модальности – они также всякий раз относятся к тому члену предложения, который выражает логический предикат.

Приведем примеры:

1) Ытык п′рыныд′увр йаγало

‘Отец, может быть, придет’;

Ытыкувр йаγало п′рыныд′

‘Может быть, отец придет’;

2) Ытык п′рыбар

‘Отец, конечно, идет’;

Ытык hабар п′рыд′

‘Конечно, отец идет’.

Первая пара предложений имеет модальное значение проблематической достоверности, показателями которой являются частицы увр / ывр и служебное слово йаγало. В первом из этих предложений логический предикат выражается глагольным сказуемым, и эти показатели сочетаются с ним; во втором из них логический предикат выражается подлежащим ытык ‘отец’ и они сочетаются с ним, а глагольное сказуемое дается в форме изъявительного наклонения. Вторая пара предложений имеет модальное значение категорической достоверности, которая, если логический предикат выражается глагольным сказуемым, выражается в его форме посредством присоединения к основе глагола суффикса -бар (п′рыбар ‘конечно, идет’). Во втором предложении этой пары логический предикат выражается подлежащим, и с ним сочетается вспомогательный глагол hад′ ‘быть’ в форме категорического наклонения, а глагольное сказуемое дается уже в форме изъявительного наклонения. Таким образом, во вторых предложениях каждой пары расхождение между предикативностью (отнесенностью содержания предложения к действительности) и сказуемостью сопровождается расхождением модальности, указывающей на характер этой отнесенности с точки зрения говорящего, и значения наклонения как формы глагола-сказуемого. В упомянутой выше статье И.В. Головин также предлагает отграничивать категорию модальности (см. стр. 186 настоящей работы) как категорию всего предложения от субмодальности как категории сказуемого. При этом он отмечает, что

«лексические и фонетические средства, участвующие в выражении модальности предложения, не применяются для выражения субмодальности»

и что

«субмодальность выражается, главным образом, грамматически и лексико-грамматически»[418].

В других ранее рассмотренных синтетическо-агглютинативных языках (мансийском, хантыйском, чукотском и др.), в которых субъективная модальность выражается посредством специальных модальных слов и интонации, но не выражается формами наклонения глагола, глагольное сказуемое остается всегда в одном и том же изъявительном наклонении независимо от того, каким членом предложения выражается логический предикат, и член предложения, выражающий его, выделяется в предложении интонационно и посредством отнесения соответствующих модальных слов к этому члену предложения.

Ср., например, следующие предложения из мансийского языка:

Āt′am ulpǝl joxtǝs

‘Отец, вероятно, пришел’;

Ulpǝl ātam taw joxtǝs

‘Вероятно, отец пришел’.

Во флективных языках с различной степенью синтетизма, в которых в целях выражения субъективной модальности также используются модальные слова, они и интонационно, и позиционно тяготеют к члену предложения, выражающему логический предикат.

Так, сравни в русском языке:

Отец, может быть, придет

и

Может быть, отец придет.

В этих предложениях, таким образом, также выражается модальность двух типов: с одной стороны, наклонением глагола, а с другой стороны, модальными словами, выражающими различные степени достоверности содержания высказывания.

Попытку выделения двух типов модальности в германских языках, однако с иных исходных позиций, мы находим в интересной статье Л.С. Ермолаевой[419], специально посвященной проблеме модальности и предикативности.

По мнению Л.С. Ермолаевой, модальность первого типа:

1) выражается (в немецком языке) «наклонениями, интонацией, порядком слов (имеется в виду положение спрягаемой части сказуемого), модальными частицами, неличными формами глагола и конструкциями „модальный глагол + инфинитив“, синонимичными наклонению, т.е. средствами, входящими в состав сказуемого двусоставного предложения либо главного члена односоставного предложения»;

2) представляет собой «не только отличительный, но и обязательный признак предложения» и «всегда распространяется на все предложение»;

3) «неразрывно связана с предикативностью»;

4) является основной, а модальность второго типа дополнительной;

5) «выражает отношение содержания предложения к действительности в плане его реальности (нереальности, побудительности)».

В отличие от этого модальность второго типа, по мнению Л.С. Ермолаевой:

1) «может быть свойственна как предложению в целом, так и отдельному словосочетанию»

(ср. Er ist gewiß zu Hause и Er ist ein Greis von vielleicht fünf und sechszig Jahren);

2) «существует в предложении… не независимо от модальности первого типа, а только наслаиваясь на нее», и является дополнительной, а не основной;

3) «выражает устанавливаемое говорящим отношение содержания предложения (или его частей) к действительности в плане его достоверности (недостоверности)»[420].

Как показывает анализ соответствующих материалов, все примеры на модальность второго типа, приведенные в статье Л.С. Ермолаевой, являются случаями модальности логико-грамматического уровня. Вместе с тем под модальностью первого типа Л.С. Ермолаевой подводятся случаи выражения как модальности синтаксического, так и модальности логико-грамматического уровня. Так, во-первых, интонация, являющаяся, по мнению Л.С. Ермолаевой, средством выражения модальности первого типа, выделяет логико-грамматический предикат суждения-предложения и является показателем предикативности и тем самым логико-грамматической модальности. Во-вторых, под модальность первого типа Л.С. Ермолаевой подводятся и такие случаи, когда модальность синтаксического и логико-грамматического уровней совпадает друг с другом. В частности, следует отметить, что предложение с глаголом-сказуемым в индикативе типа

Er ist zu Hause,

в котором, по мнению Л.С. Ермолаевой, выражается всегда модальность первого типа, может стоять в одном ряду с предложением типа

Er ist gewiß zu Hause,

поскольку в этом первом предложении при совпадении модальности логико-грамматического уровня с модальностью синтаксического уровня выражается, как и в последнем, степень достоверности содержания предложения[421]. Только в такого рода случаях совпадения модальности синтаксического и логико-грамматического уровней модальность синтаксического уровня распространяется на все предложение. В других случаях, когда модальное значение логико-грамматического уровня не только не совпадает, но и как бы противоречит модальному значению синтаксического уровня, это последнее не распространяется на предложение, а характеризует лишь модальность словосочетания (дает модальную характеристику связи подлежащего и глагола-сказуемого). Так, например, в предложении

Er ist ein Greis von vielleicht 65 Jahren

модальное значение простой достоверности, выраженное глаголом ist, как уже говорилось, перекрывается модальным значением проблематической достоверности, выраженным модальным словом vielleicht.

Расхождение между модальной характеристикой всего предложения и модальностью, выражаемой формами наклонения глагола, по-видимому, имеет место и в языках символических. Так в уже упомянутой выше работе Н.К. Коцарев пишет следующее:

«Определенная интонация и различные дополнительные средства модальной квалификации: модальные слова и частицы, особые синтаксические конструкции и т.д. – могут превращать значения прямого утверждения или отрицания факта, присущие формам изъявительного наклонения, в значения недостоверности, сомнительности и даже ирреальности. Такую же роль играют и модально окрашенные союзы…»[422].

Правда, приведенное высказывание дает основание говорить только о том, что соответствующие модальные слова, частицы и прочие средства модифицируют только значение изъявительного наклонения глагола, и остается неясным, могут ли они сочетаться с другими членами предложения, кроме глагольного сказуемого, в тех случаях, когда логический предикат выражается этими членами предложения. Однако в другом месте Н.К. Коцарев отмечает, что одна из модальных частиц, служащая для выражения значения возможности, может присоединяться не только к глаголам, но и к именам[423].

Итак, в языках самых различных типов модальная характеристика содержания всего предложения в целом может не совпадать с модальным значением, выражаемым формами наклонения глагола[424]. Это явление имеет место в тех случаях, когда логический предикат логемы выражается не глаголом-сказуемым, а каким-либо другим членом предложения и модальная характеристика логемы является иной, чем модальность простой достоверности. При этом между модальной характеристикой содержания всего высказывания и модальным значением, выражаемым формой наклонения глагольного сказуемого, возникают двоякого рода отношения. Первый тип отношения имеет место в тех случаях, когда модальное значение, выражаемое формой наклонения глагола, и модальное значение, выражаемое на логико-грамматическом уровне, являются однородными (гомогенными) по своей природе, характеризуя, например, степень достоверности содержания предложения с точки зрения говорящего.

Так, например, в предложениях

Er ist gewiß zu Hause

‘Он, конечно, дома’

и

Er ist vielleicht zu Hause

‘Он, вероятно, дома’[425]

глагол дается в изъявительном наклонении, выражающем модальное значение простой достоверности содержания сообщения, в то время как на логико-грамматическом уровне в первом предложении выражается модальное значение категорической достоверности, а во втором – значение проблематической достоверности. Очевидно, что в обоих предложениях модальное значение простой достоверности их содержания, выражаемое формой изъявительного наклонения глагола, перекрывается модальными значениями категорической и проблематической достоверности их содержания, выражаемыми модальными словами gewiß и vielleicht, и, следовательно, это первое модальное значение не актуализовано и содержится в предложении как бы в снятом виде.

В приведенных выше предложениях модальное значение, выражаемое на логико-грамматическом уровне, приурочено к компоненту составного сказуемого. Но расхождение модальности на логико-грамматическом и синтаксическом уровнях особенно ясно выступает в тех случаях, когда модальное значение логико-грамматического уровня выражается не сказуемым, а каким-либо другим членом предложения. Так, например, в предложении

Er ist ein Greis von vielleicht fünf und sechszig Jahren

логико-грамматический предикат выражается словами von vielleicht fünf und sechszig Jahren, выступающими в функции определения, и модальное значение проблематической достоверности приурочено в предложении к этим словам. В то же время сказуемое этого предложения дается в изъявительном наклонении, выражающем модальное значение простой достоверности.

Еще более убедительные примеры можно привести из нивхского языка. В этом языке проблематическое наклонение глагола образуется двояким способом: путем присоединения к глаголу в форме изъявительного наклонения на -д′ частицы увр / авр / ывр и служебного слова йаγало (смотри вышеприведенные примеры) и путем слияния глагола в той же форме с вспомогательным глаголом hад′ ‘быть’ в форме hаира / hайра, hаныд′ или hайаqана. Однако если логический предикат выражается не глаголом-сказуемым, а каким-либо другим членом предложения, то вспомогательный глагол сочетается с этим последним, а глагол остается в изъявительном наклонении.

Так, ср.:

Ытык п′рынычайра

‘Отец, может быть, придет’

(п′рынычайра ‘может быть, придет’ < п′рыныд′ + hайра),

Ытык hайра п′рыивид′

‘Пожалуй, это отец идет’

(п′рыивид′ ‘идет’ – глагол в изъявительном наклонении, ытык hайра ‘пожалуй, это отец’, ытык ‘отец’, hайра – вспомогательный глагол, в этой форме передающий модальное значение проблематичности).

В том же нивхском языке категорическое наклонение глагола образуется при помощи суффиксов -бар(а) ~ -пар(а), -γитлэ ~ -китлэ и -ƣар ~-qар. Но если логический предикат выражается не глаголом-сказуемым, а каким-либо другим членом предложения, то глагол ставится в изъявительном наклонении, а после соответствующего члена предложения ставится вспомогательный глагол had′ ‘быть’, оформленный каким-либо из этих суффиксов.

Например:

Сид′на н′вихк′уты ршавд′? – Т′амра hабар чвихк′уты ршавд′

‘Что (это) за мои ноздри зацепилось? – Коромысло же за твои ноздри зацепилось’

(т′амра hабар ‘коромысло же’, т′амра ‘коромысло’, hабар вспомогательный глагол hад′ ‘быть’ в форме категорического наклонения; ршавд′ ‘зацепилось’ глагол в изъявительном наклонении)[426].

Второй тип отношения между модальностью, выражаемой на логико-грамматическом уровне, и модальностью, выражаемой формой наклонения глагола-сказуемого, т.е. модальностью синтаксического уровня, возникает в тех случаях, когда оба этих вида модальности не являются однородными, т.е. будут гетерогенными по своему характеру. В этих случаях оба вида модальности сохраняются как компоненты модальной характеристики всего предложения в целом.

Так, например, в предложении

Zu Hause würde ich mich gewiß besser fühlen

‘Дома я, конечно, чувствовал бы себя лучше’

формой наклонения глагола выражается модальное значение неосуществившейся возможности, а модальным словом gewiß ‘конечно’ – модальное значение категорической достоверности. Первое из этих модальных значений является одной из разновидностей так называемой онтологической модальности, отражающей характер объективных связей, второе модальное значение относится к субъективной модальности, характеризующей степень достоверности содержания предложения с точки зрения говорящего. Таким образом, по своему характеру оба эти модальные значения являются неоднородными и не противоречат друг другу по своему объективному содержанию, ввиду чего, совмещаясь в пределах одного и того же предложения, каждое из них выступает как один из элементов его модальной характеристики.

Рассмотренные выше данные языков самых различных типов убедительно свидетельствуют о том, что модальность и наклонение являются принципиально различными явлениями и разграничение между ними осуществляется в том же плане, что и между предикативностью и сказуемостью, хотя они, как и эти последние, чаще всего совпадают друг с другом, и во всяком случае хотя бы некоторые формы наклонения в ходе исторического развития языка возникают в качестве средства выражения модальности, указывающей на характер отнесенности содержания предложения к действительности и на характер отражаемых в содержании предложения объективных связей. К таким наклонениям относятся прежде всего изъявительное, проблематическое, или вероятностное, категорическое наклонения, а также условное и сослагательное наклонения. К первой группе наклонений тяготеют выделяемые во многих языках также и такие наклонения, как аудитивное, или пересказочное, наклонение и наклонение неожиданности действия, поскольку они в той или иной мере также связаны с выражением отношения говорящего к достоверности сообщения. Расхождения между модальностью и значением той или иной формы наклонения, имеющие место всякий раз, когда логический предикат выражается не глагольным сказуемым, а каким-либо другим членом, приводят к тому, что в предложении модальность выражается дважды – формой наклонения глагола и модальными средствами, приуроченными к тому члену предложения, который выражает логический предикат. При гомогенном характере выражаемых таким образом модальных значений модальное значение той или иной формы наклонения глагола, если оно не соответствует модальному значению, приуроченному к логическому предикату, содержится в предложении как бы в снятом виде, и модальная характеристика содержания предложения определяется модальным значением, выражаемым на логико-грамматическом уровне. Если же модальные значения, выражаемые на логико-грамматическом и синтаксическом уровне, т.е. формой наклонения, являются гетерогенными, оба они выступают как компоненты модальной характеристики содержания предложения, указывая и на степень его достоверности с точки зрения говорящего, и на характер объективных связей, которые отражаются в нем.

Рассматривая соотношение модальности и наклонения в синхронном плане, следует также отметить, что категория модальности в указанном выше понимании и категория наклонения, во всяком случае в большинстве языков, различаются также не только по характеру и объему их значений, но и по характеру грамматических средств их выражения. Как уже отмечалось, интонация является универсальным показателем логико-грамматического предиката и категории предикативности, а, следовательно, также и модальности. Показателями предикативности, а вместе с тем и модальности, являются также специальные морфемы, присоединяющиеся к тому члену предложения, которым выражается логический предикат суждения-сообщения. Модальность может также выражаться специальными служебными модальными словами, передающими модальные значения степени достоверности содержания предложения. Так, например, в русском языке эти значения передаются такими словами, как может быть, вероятно, возможно, конечно, несомненно и т.п. Модальные значения могут выражаться также специальными глагольными суффиксами, которые в отличие от суффиксов, образующих глагольные формы наклонения, не являются конечными в глагольной форме.

Все указанные выше способы выражения модальности как явления логико-грамматического уровня предложения есть, например, в нивхском языке. В отличие от этого, наклонения глагола образуются или посредством суффиксов, являющихся конечными в глагольной форме (синтетические формы наклонения), или также и с помощью служебных слов, и в том числе частиц (аналитические формы наклонения).

Что касается характера и объема значений, выражаемых на логико-грамматическом уровне и на синтаксическом уровне, то их соотношение является весьма различным в языках разных типов, и эта проблема нуждается в дальнейшем исследовании. И здесь прежде всего нуждается в решении, и притом применительно к каждому конкретному языку, вопрос о том, есть ли достаточные основания объединять в пределах одной грамматической категории наклонения значения совершенно различной природы: значения, дифференцирующие различные виды коммуникации (повелительное, а в некоторых языках и вопросительное наклонение наряду с изъявительным наклонением); значения, выражающие различные субъективные состояния человека (волеизъявления, желания и т.п.); различные виды значений субъективной и объективной модальности.

Решая этот вопрос применительно к тому или иному конкретному языку, необходимо учитывать, действительно ли формальная сторона и характер самих значений дают достаточные основания, чтобы рассматривать соответствующие явления как образующие один парадигматический ряд и единую грамматическую категорию – категорию наклонения глагола.

Приведенные выше данные из многих языков, и прежде всего те, которые показывают, что между модальностью и наклонением имеются существенные расхождения, дают основание внести уточнение в то широко распространенное положение, согласно которому наклонение, будучи категорией глагола, есть вместе с тем предикативная категория. Предикативной категорией, т.е. категорией, характеризующей все предложение, является лишь модальность логико-грамматического уровня. Что же касается категории наклонения, то ее следует рассматривать как сказуемостную, а не предикативную категорию. Вместе с тем нуждается в уточнении и определение, которое обычно дается категории наклонения. По нашему мнению, наклонение характеризует оценку со стороны говорящего той связи, которая устанавливается в предложении между подлежащим (или грамматическим субъектом) и глаголом – сказуемым в плане ее соответствия с действительностью и характера объективных связей между действующим лицом (или носителем действия) и действием, каковая (оценка) выражается глагольной формой синтаксического словоизменения.

В отличие от этого, модальность представляет собой явление логико-грамматического уровня, характеризует оценку со стороны говорящего степени достоверности содержания предложения или характер отражаемых в нем объективных связей и выражается самыми различными языковыми средствами (фонетическими – интонацией, синтетическими и аналитическими формами, и в том числе формами наклонения глагола, специальными служебными словами, и в том числе частицами с модальным значением, а также синтаксическими средствами).