[260]

Вопрос об ином (не синтаксическом) виде членения предложения привлекал внимание многих языковедов и логиков, получая, однако, самое различное освещение как в плане соотношения этого явления с мышлением, так и в отношении его грамматической сущности и, в частности, в том, что касается его соотношения с синтаксическим членением предложения.

Представители психологической концепции в языкознании и отчасти в логике в качестве компонентов мысли (суждения), выражаемой предложением, выделяют не логический предикат и субъект, а психологическое сказуемое и психологическое подлежащее (Г. Габеленц, Г. Пауль, Ф.Ф. Фортунатов и др.). С их точки зрения, следовательно, имеющий место наряду с синтаксическим иной вид членения предложения является результатом членения выражаемой в предложении мысли (психологического суждения) на психологический субъект и предикат.

В языкознании конца XIX – начала XX века эта точка зрения наиболее детально была разработана в известном труде Г. Пауля[261].

«Каждый член предложения, – писал Г. Пауль, – в какой бы грамматической форме он ни выступал, с психологической точки зрения может быть или подлежащим, или сказуемым, или связующим членом, или же частью одного из этих членов»[262].

Г. Пауль отмечал также, что психологические подлежащее и сказуемое выделяются в предложении языковыми средствами и, следовательно, этот вид членения не является лишь смысловым.

«Подлежащее и сказуемое (имеются в виду психологические подлежащее и сказуемое. – В.П.), – писал он, – помимо ударения, могут еще характеризоваться особым местом в предложении»[263].

По определению Г. Пауля, следующего в этом вопросе за Г. Габеленцем[264],

«психологическое подлежащее – это та совокупность представлений, которая с самого начала имеется в сознании говорящего (думающего) и к которой затем присоединяется другая совокупность – психологическое сказуемое»[265].

Таким образом, согласно этому определению указанные компоненты мысли (психологического суждения) отличаются друг от друга не по их роли в структуре мысли как познавательном акте, а лишь по времени их появления в сознании говорящего. Неудовлетворительность такого определения структурных компонентов мысли очевидна, и сам Г. Пауль по существу отказывается от него.

«Среди всех членов предложения, – пишет он, – наиболее резко выделяется психологическое сказуемое, поскольку оно является важнейшим элементом, целью сообщения; благодаря этому на него падает самое сильное ударение»[266]. (Разрядка наша. – В.П.).

И далее Г. Пауль иллюстрирует это положение известным анализом предложения

Karl fährt morgen nach Berlin

‘Карл едет завтра в Берлин’,

в котором посредством логического ударения может выделяться каждый из его членов, если он выражает психологическое сказуемое. В другом месте Г. Пауль высказывается еще более определенно, отмечая, что

«в изолированном предложении психологическое сказуемое является более важным элементом, вносящим нечто новое, и поэтому на него всегда падает более сильное ударение» (разрядка наша. – В.П.)[267].

Таким образом, фактически Г. Пауль устанавливает различие между психологическим подлежащим и психологическим сказуемым по тем же признакам, что и различие между логическим субъектом и предикатом, а именно по их роли в структуре мысли как познавательном акте.

Г. Пауль вынужден также признать, что в предложении, выражающем какую-либо мысль[268], психологическое подлежащее может следовать за психологическим сказуемым, т.е. в данном акте мысли быть не первым, а вторым по времени появления в сознании говорящего[269] и в этой связи оспаривает противоположное утверждение Г. Габеленца[270].

Признавая, как и Г. Пауль, два вида членения предложения, Ф.Ф. Фортунатов также считал, что второй (несинтаксический) вид членения предложения обусловлен членением выражаемого в предложении психологического суждения. Ф.Ф. Фортунатов указывал также на возможность несовпадения синтаксического и несинтаксического членения предложения и, в частности, несовпадения психологического подлежащего с грамматическим подлежащим, а психологического сказуемого с грамматическим сказуемым.

«…Словосочетания[271] приехал NN, летит птица, – писал он, – могут употребляться в речи и как выражения таких психологических суждений, в которых подлежащими являются представления слов приехал, летит, а сказуемыми – представления слов NN, птица, причем представления слов приехал, летит образуют сложные части таких психологических суждений, т.е. слова приехал, летит означают в этих случаях в процессе мышления и носителей данных признаков, данных действий; следовательно, в психологических суждениях словосочетания приехал NN, летит птица являются в таких случаях с значениями приехавшее лицо, тот, кто приехал, – NN; летящий предмет, то, что летит, – птица…»[272].

При этом в отличие от Г. Пауля Ф.Ф. Фортунатов полагал, что при изменении членения психологического суждения, выражаемого тем или иным предложением, оно остается тем же самым, т.е. что членение психологического суждения не получает какого-либо языкового выражения. Так, рассматривая в этом отношении приведенные выше примеры, он писал, что

«в речи словосочетания приехал NN, летит птица как выражения таких психологических суждений ничем не отличаются от словосочетаний приехал NN, летит птица, имеющих по грамматической стороне в словах приехал, летит выражение психологических сказуемых, а в словах NN, птица выражение психологических подлежащих»[273].

В этом, очевидно, сказывается чисто морфологический подход Ф.Ф. Фортунатова к грамматическим явлениям русского языка, вследствие чего он не учитывал роли логического ударения и порядка слов в выделении логического предиката в составе предложения.

Определяя выражаемую в предложении мысль как психологическое (а не логическое) суждение, а ее компоненты как психологические (а не логические) подлежащее и сказуемое, Ф.Ф. Фортунатов исходил из следующего понимания логики и ее соотношения с грамматикой.

«Логика, – писал он, – рассматривает суждения, выраженные в словах и сопровождаемые чувством уверенности в открываемом мыслью отношении данных предметом мысли, причем, однако, в задачу логики вовсе не входит исследование природы суждений; логика берет суждения в их связи между собою в процессах умозаключений и определяет именно условия правильности этих процессов и их составных частей. Понятно поэтому, – продолжает Ф.Ф. Фортунатов, – что грамматика, по предмету, изучаемому в ней, не может находиться ни в какой зависимости от логики, так как различие между правильным и неправильным мышлением не входит в область исследования грамматики»[274].

Действительно, в предмет грамматики и, шире, языкознания не входит исследование правильного мышления в отличие от неправильного мышления, и в этом отношении с Ф.Ф. Фортунатовым можно согласиться. Однако логика исследует формы и законы правильного мышления, средством осуществления которого являются естественные языки, и, в частности, предметом ее исследования является природа такой формы мышления, как суждение[275], языковым средством осуществления и выражения которого является предложение как языковая единица и здесь, таким образом, существуют тесные связи между логикой и грамматикой, и природу предложения как языковой единицы невозможно понять, не учитывая природы суждения как формы мышления. Что касается соотношения психологического или логического подхода к суждению, то следует иметь в виду, что хотя чисто психологическое рассмотрение суждения, а именно суждения как психического процесса принципиально и возможно, и необходимо, психологического суждения, как некой особой мысли наряду с логическим суждением не существует и параллельные термины психологический субъект и психологический предикат передают понятия о тех же самых компонентах мысли, но лишь рассматриваемых в разных аспектах.

Это, по-видимому, в той или иной мере осознавали такие «психологисты», как Г. Пауль, который в ряде случаев пишет о психологическом (логическом) подлежащем и сказуемом[276] (разрядка наша – В.П.) и Г. Габеленц. Г. Габеленц во втором издании своей основной работы дает определение психологического субъекта и предиката, которое по существу ничем не отличается от определения логического субъекта и предиката[277].

При этом следует иметь в виду, что сторонники психологической концепции в языкознании, говоря о психологическом подлежащем и сказуемом, хотя и называют их представлениями, под последними у них имеются в виду не чувственные образы, а те же понятия. К тому же надо отметить, что многие логики, как, например, X. Зигварт, Лотце, Вундт и др., употребляют термин представление применительно к логическому субъекту и предикату.

Представителями некоторых направлений современной логики, а вслед за ними и некоторыми языковедами высказывается точка зрения, согласно которой членение суждения на субъект и предикат не является существенным для структуры суждения. В наиболее резкой форме эту точку зрения выразил Ш. Серрюс, который утверждал, что

«отношение предиката и субъекта… не составляет подлинной структуры суждения»[278].

Некоторые авторы рассматривают субъектно-предикатную структуру суждения как один из возможных способов ее представления. Так, например, Г. Клаус пишет по этому поводу следующее:

«Точка зрения, согласно которой предложение должно состоять из субъекта, связки и предиката и это якобы единственно возможная форма предложения, выражающего суждение, полностью устарела» (разрядка наша – В.П.)[279].

В современной математической логике логическая структура высказываний, т.е. его субъектно-предикатная структура, действительно, не рассматривается, однако, только лишь в той ее части, где исследуются операции с простыми высказываниями, их логическая связь с другими высказываниями по истинностным значениям. Что же касается другого раздела математической логики – исчисления предикатов, – то здесь исследуются операции с высказываниями, расчлененными на субъект и предикат.

«В исчислении предикатов, – пишет С. Клини, – делается дальнейший шаг анализа и разрешается рассматривать также субъектно-предикатную структуру простых предложений и пользоваться операциями композиции, зависящими от этой структуры»[280].

Более того, некоторые представители математической логики прямо указывают, что исчисление предикатов есть

«развитие и уточнение классической теории суждений Аристотеля»[281].

И если в некоторых направлениях современной математической логики традиционные понятия предиката и субъекта заменяются соответственно математическими понятиями функции и ее аргументов, поскольку это необходимо для более широкой формализации высказывания любой научной теории, то это не означает, что традиционные понятия субъекта и предиката уже потеряли свою научную значимость. В частности, С. Клини, определяя предикат как пропозициональную функцию от n переменных, предикат в традиционном смысле рассматривает как частный случай, а именно как пропозициональную функцию от одной переменной[282].

А. Черч, отказываясь от употребления термина «Prädikat», используемого в работе Д. Гильберта и В. Аккермана «Основы теоретической логики», мотивирует это только тем, что в большинстве индоевропейских языков этот термин употребляется не только для обозначения логического понятия, но также и для обозначения грамматического предиката (сказуемого)[283].

С другой стороны, многие представители современной формальной логики сохраняют термины субъект и предикат для обозначения структурных компонентов суждения и дают традиционные или близкие к ним определения соответствующих понятий. Так, например, А.А. Зиновьев пишет следующее:

«Каждое высказывание можно расчленить на две части… В одну из этих частей включаются знаки (термины), обозначающие предметы (то есть то, о чем совершается высказывание). В другую из этих частей включаются знаки, обозначающие свойства предметов (то есть то, что говорится о предметах, что им приписывается). Первые называются субъекты, вторые – предикатами»[284].

Отмечая, что такой способ представления структуры высказываний является адекватным для высказываний с одноместными предикатами, т.е. для суждений, в которых субъект и предикат находятся в атрибутивном отношении, А.А. Зиновьев считает, что к этому же виду структуры могут быть приведены и высказывания более чем с одноместными предикатами. Так, например, суждению

Число а больше числа б

может быть придан вид

Числа а и б характеризуются тем, что первое (по порядку написания) больше второго[285].

На возможность истолкования суждений с многоместными предикатами, т.е. суждений об отношении между классами предметов как атрибутивных суждений с несколькими субъектами и одним предикатом указывает и Е.К. Войшвилло[286].

Очевидно, что решая вопрос о том, в какой мере субъектно-предикатная структура является существенной для понимания предложения как языковой единицы и выражаемых им форм мысли, нельзя не учитывать, что, с одной стороны, сами понятия логического предиката и субъекта возникли на базе анализа предложений на естественных языках, а, с другой стороны, выработанные в современной математической логике соотносительные с ними понятия функции и ее аргументов возникли на иной базе – а именно в целях широкой формализации высказываний любой научной теории и без учета естественных языков и процессов «обычного» мышления, средством осуществления которых они являются. И как будет показано ниже, исходя из того понимания, что субъектно-предикатная структура является релевантной для выражаемой предложением формы мысли, оказывается возможным объяснить многие существенные свойства и самой мысли, и выражающего ее предложения (наличие двух уровней членения предложения, функционирование категорий предикативности и модальности на этих уровнях и т.п.).

Как известно, вопрос об ином виде членения предложения, чем синтаксическое, специально исследовался в Пражской школе структуральной лингвистики, откуда идет и сам термин актуальное членение, получивший в настоящее время широкое распространение в языкознании. Начало разработке этой проблемы и притом в чисто языковом плане положил один из основателей Пражского лингвистического кружка В. Матезиус.

По Матезиусу,

«основными элементами актуального членения предложения являются исходный пункт высказывания, т.е. то, что известно в данной ситуации или по крайней мере легко понимается, и из чего говорящий исходит, и ядро высказывания, т.е. то, что говорящий сообщает об исходном пункте высказывания…»[287].

В. Матезиус указывает, что в отличие от синтаксического членения предложения, касающегося сложения предложения из грамматических элементов, актуальное членение основано на реальных связях (разрядка наша. – В.П.), но что, по его мнению, элементы этого членения нецелесообразно называть психологическим субъектом и предикатом, как это делали его предшественники Г. Габеленц, Г. Пауль и др., поскольку это не способствует их разграничению от грамматического субъекта (подлежащего) и грамматического предиката (сказуемого), а также потому, что исходный пункт высказывания, по его мнению, не всегда является психологическим субъектом[288]. Однако, это последнее соображение никак не обосновывается В. Матезиусом.

Что же касается возможности терминологического смешения, которая возникает, если называть компоненты этого членения субъектом и предикатом, то это не может служить аргументом для того, чтобы отказываться определять их соответственно их действительной роли в структуре мысли, фиксируемой актуальным членением предложения.

Очевидно также, что сам принцип функционального подхода при исследовании языковых явлений, который является основополагающим для Пражской лингвистической школы, не только не противоречит, но и может быть осуществлен только при условии определения той роли, которую компоненты актуального членения играют в структуре мысли, выражаемой предложением.

Поэтому, хотя большинство чешских ученых, продолжающих разработку намеченных В. Матезиусом направлений в области актуального членения предложения или выдвинувших новые аспекты этой проблемы[289], трактуют это явление в чисто языковом плане, некоторые из них, как, например, П. Адамец[290], не отрицают, что исходный пункт высказывания и ядро высказывания могут быть отождествлены соответственно с логическим субъектом и предикатом.

Не отрицая, что актуальное членение предложения обусловлено определенными особенностями выражаемой мысли, некоторые авторы утверждают, однако, что актуальное членение предложения, выражающего суждение, не отражает структуры этого суждения.

Так, А. де Гроот считает, что при перемещении логического ударения в пределах того или иного предложения, как, например, в случаях типа:

Columbus discovered America

и

Columbus discovered America

суждение остается тем же самым, поскольку, по его мнению, эти предложения не различаются по содержанию или объекту выраженной веры, ибо отношение и термины отношения остаются в них неизменными[291]. По мнению де Гроота, такого рода различие предложений является чисто языковым фактом[292], поскольку оно обусловлено перемещением эмфазиса, свидетельствующего лишь об особом внимании говорящего к тому или иному компоненту мысли, но не имеющего никакого отношения к структуре суждения. Выдвигая это положение, де Гроот исходит из того понимания структуры суждения, которое развивается в одном из направлений современной логики – в логике отношений. Если в атрибутивной логике суждение рассматривается как мысль, в которой утверждается или отрицается принадлежность какого-либо признака предмету мысли, что изображается формулой S есть P, и с этой точки зрения понятие о предмете мысли, т.е. логический субъект (S) и понятие о тех признаках или признаке, который приписывается предмету мысли, т.е. логический предикат (P), играют различную роль в структуре суждения, то с точки зрения логики отношений в суждении устанавливается отношение между двумя понятиями, которые как члены этого отношения принципиально не отличаются друг от друга (формула aRb)[293] и определяются этим отношением.

Заметим, что такого рода понимание природы суждения, resp. вопроса и побуждения в логике отношений находит свое отражение также и в тех грамматических теориях, в которых понятия подлежащего и сказуемого объявляются излишними при анализе структуры предложения даже во флективных и агглютинирующих языках (Калепки, Сведелиус и др.).

Отнюдь не отрицая того, что отражаемые в суждении атрибутивные отношения, т.е. отношения включения одного класса предметов в другой класс предметов или принадлежности признака предмету являются лишь одним из видов реальных отношений, следует, однако, учесть, что момент атрибутивности наличествует во всех видах суждения, что и дает возможность преобразовать суждения отношения в атрибутивные суждения (см. выше, стр. 143 – 144 настоящей работы).

В самом деле, суждение есть познавательный акт, направленный на определенный предмет мысли, а поэтому для его структуры не может не быть существенным то различие между понятием о предмете мысли (логический субъект) и понятием о тех признаках (признаке) (логический предикат), которые определяются как присущие или не присущие предмету мысли, что, по нашему мнению, как раз и находит отражение в актуальном членении предложения на данное или исходный пункт высказывания (понятие о предмете мысли), и ядро высказывания, или то новое, что сообщается о предмете мысли, т.е. понятие о признаке (признаках), присущем или не присущем этому предмету мысли[294].

Языковые данные свидетельствуют об атрибутивной природе суждения, выражаемых предложениями на естественных языках, ибо те языковые средства, которые используются для выделения в структуре предложения логического предиката, никогда не используются для выделения логического субъекта и наоборот, а это говорит о том, что соответствующие понятия не являются равноценными в структуре суждения для носителей данного языка. К тому же следует учесть, что в некоторых языках, как, например, в японском, специальными языковыми средствами фиксируется каждый из членов суждения, т.е. как логический субъект, таки логический предикат, что не могло бы иметь места при их равнозначности в структуре суждения.

Но даже если принять ту точку зрения, согласно которой в суждении лишь устанавливается отношение двух равнозначных понятий, то и в этом случае в предложении должен найти отражение тот факт, что соответствующее суждение состоит из двух объектных понятий и понятия того или иного отношения, которое устанавливается между соответствующими объектами.

Было бы неверно считать также, что в результате перемещения логического ударения элементы суждения не изменяются, как это утверждает де Гроот (см. выше), или что, хотя в результате этого S и P меняются местами, суждение остается тем же самым, как это утверждают некоторые логики. Во-первых, в логике устанавливается, что, если в каком-либо суждении логический субъект становится логическим предикатом, а логический предикат – логическим субъектом, то в итоге этой операции, называемой обращением (один из видов непосредственного вывода), мы получаем новое суждение. Во-вторых, при перемещении логического ударения не изменяются лишь элементы такого суждения, которое выражается простым нераспространенным предложением, ср.:

Хевгун пришел

и

Пришел – Xевгун.

В то же время в распространенных предложениях в результате перемещения логического ударения логические S и P не только могут поменяться местами, но эти элементы могут измениться и по своему содержанию в результате изменения самого членения мысли. Это мы, например, имеем в случаях типа:

Открыл Америку – Колумб

и

Америку открыл Колумб,

где субъектом первого суждения является открыл Америку, а предикатом – Колумб, а во втором суждении субъектом является открыл Колумб, а предикатом – Америку.

Ту же точку зрения, согласно которой суждение остается неизменным несмотря на перемещение логического ударения в составе соответствующего предложения, разделяют также и некоторые из тех языковедов, как, например, А.А. Шахматов, которые не отрицают атрибутивной природы суждения.

А.А. Шахматов писал по этому поводу следующее:

«Субъект и предикат имеются налицо не только в психологическом суждении, но и в других психологических коммуникациях. Определяю психологический субъект (здесь и далее разрядка автора – В.П.) как представление, господствующее над другим, сочетавшимся с ним представлением, которое определяется как психологический предикат. Термин господствующее представление указывает на то, что второе представление стоит к нему в зависимой или причинной связи; дело идет о действительном господстве, обусловленном самою природою первого представления, и о действительной зависимости, обусловленной природой второго представления…

„Основную часть нашего мироздания (мира сущего) образуют представления об единичных предметах, которые в языке обозначаются конкретными именами существительными; эти предметы мыслятся всегда как носители качества и как производящие из себя, благодаря движениям и изменениям, такие действия, которые находят себе выражение в прилагательных и глаголах“ (Sigwart, Logic, § 6, 2). Отсюда следует, что при сочетании представления о предмете с представлением о признаке первое из них, как господствующее в отношении признака по самой своей природе, будет всегда субъектом, а второе предикатом»[295].

А.А. Шахматов утверждает далее, что, поскольку имя существительное в именительном падеже, выступающее в функции подлежащего, обозначает предмет, т.е. господствующее по природе представление, то психологический субъект всегда будет совпадать с подлежащим, а психологический предикат со сказуемым, если мы имеем дело с двусоставным предложением типа птица летит или мать больна,

«хотя бы на словах летит или больна лежало усиленное ударение, хотя бы такое усиленное ударение сопровождалось перестановкой…»[296].

Как мы видим, утверждая, что между грамматическим подлежащим и сказуемым и психологическим субъектом и предикатом не может быть расхождения, Шахматов исходит из того, что, поскольку в объективной действительности носителями признаков и действий являются лишь предметы, то и в коммуникации (в суждении, вопросе и т.п.) психологическим субъектом может быть только понятие о том или ином предмете, но не качестве, действии и т.п. Однако такое понимание атрибутивной природы суждения является ошибочным. Предметом мысли в суждении, понятие о котором является логическим субъектом, может быть не только реальный предмет как таковой, но и реальное качество, действие и т.п.[297] И уже сам факт, что такой предмет мысли может обозначаться существительным в именительном падеже типа бег, белизна, красота и т.п., противоречит шахматовскому пониманию атрибутивной природы суждения. В этом отношении логический субъект не отличается от логического предиката, т.е. понятия о признаке (признаках), присущем или не присущем предмету мысли, который (предикат) ведь тоже может быть выражен не только словом, обозначающим тот или иной признак, в том числе и действие, т.е. прилагательным или глаголом, но и существительным, обозначающим реальный предмет (Этот человек – писатель).

Это положение Шахматова верно лишь в плане генезиса суждения как одной из форм мышления, а именно в том смысле, что, по-видимому, первоначально в качестве субъекта суждения могли выступать только понятия о реальных предметах объективной действительности. Есть основания считать также, что существует определенная внутренняя связь между дальнейшим развитием форм суждения, касающемся характера его структурных элементов, и становлением такой части речи, как существительное. Так несомненно, что первоначально существительные обозначали только реально существующие предметы и возникновение таких существительных, которые обозначают качества, действия и т.п., т.е. абстрактных существительных типа белизна, бег и т.п., в той или иной мере обусловлено тем, что в качестве субъекта суждения на каком-то этапе развития человеческого мышления стали выступать понятия о признаках, действиях и т.п. Иначе говоря, грамматическое значение предметности существительных в современных языках, которое характеризуется тем, что в них специальными языковыми средствами представляются как предметы (приравниваются к ним), не только реальные предметы, но и качества, действия и т.п., и которое, следовательно, не совпадает с понятием предмета, т.е. на первый взгляд является как бы независимым от логического строя мышления, на самом деле, в конечном счете оказывается обусловленным им[298].

Тенденция установить соответствие между логической функцией, в данном случае, функцией логического субъекта, и языковой формой находит свое проявление и в целом ряде других и притом самых разнообразных языковых фактах:

· в субстантивации и конверсии, в таких случаях, когда глагол, выступающий в составе логического субъекта, получает специальные именные показатели или от него образуется отглагольное имя, как в китайском языке[299] (ср., например:

1) та каньды шы чжунго бао

‘им читаемое есть китайские газеты’

и

2) та кань чжунго бао

‘он читает китайские газеты’,

где – ды именной суффикс, а шы – связка[300]),

· в существовании особых синтаксических конструкций типа французской

c’est l’oiseau qui vole

‘летит – птица’

(‘то, что летит, есть птица’),

срав.

l’oiseau vole

‘птица летит’ и т.п.

Однако было бы неверно считать, что в силу наличия указанной тенденции во всех современных языках логическая функция всякий раз получает однозначное выражение в языке, т.е. что, применительно к рассматриваемому случаю, логический субъект всякий раз выражается существительным или другим именем в именительном падеже. Приведенные выше примеры показывают, что логический субъект может сигнализироваться различными языковыми средствами в одном и том же языке, среди которых, если отвлечься от языков с эргативной конструкцией, имя в именительном падеже (подлежащее) может рассматриваться лишь как основная, но не единственная форма его выражения. В частности, логический субъект нередко может выделяться в структуре предложения чисто негативно, а именно благодаря тому, что специальными языковыми средствами фиксируется логический предикат. Таким образом, точка зрения А.А. Шахматова относительно характера взаимоотношения членения коммуникации и членения предложения не отвечает как действительной природе различных видов коммуникации (суждения, вопроса, побуждения), так и собственно языковым фактам.

К.Г. Крушельницкая, посвятившая вопросу об актуальном членении предложения две весьма содержательные статьи, разделяя точку зрения А.А. Шахматова на природу суждения, также не считает возможным отождествлять члены актуального членения с логическим или психологическим субъектом и предикатом, так как первые, по ее мнению, являются категориями «отвлеченно объективными», а вторые – «сугубо субъективными категориями», в то время как «данное» и «новое»

«заключают в себе единство двух моментов:

· объективного, поскольку они определяются реальной конкретной обстановкой и степенью осведомленности слушающего о сообщаемом;

· субъективного, поскольку они зависят от того, как (разрядка автора. – В.П.) воспринимаются эти объективные факторы говорящим»[301].

Выше уже указывалось, что объективность структуры суждения нельзя понимать в том смысле, что субъектом суждения может быть только понятие о реальном предмете, а предикатом суждения – понятие о признаках (качествах, свойствах, действиях и т.п.) этого предмета.

Суждение, resp. вопрос, побуждение, будучи познавательным актом, не лишено также и субъективного момента, поскольку в нем неизбежно отражается направленность познавательного акта, т.е., в частности, и то, как воспринимается объективная действительность. Таким образом, между логическим субъектом и предикатом, с одной стороны, и членами актуального членения, с другой стороны, в этом отношении не существует никакого принципиального различия.

По мнению К.Г. Крушельницкой[302] и некоторых других языковедов[303], положение о том, что в актуальном членении предложения на «данное» и «новое» отражается субъектно-предикатная структура суждения, не может быть принято также и потому, что субъект и предикат суждения являются чисто логическими категориями, а выделение «данного» и «нового» в составе предложения носит грамматический характер и, следовательно, они являются языковыми категориями. Но возникает законный вопрос, почему структурные компоненты мысли, в данном случае суждения, вопросы, побуждения, не могут быть выделены специальными языковыми средствами, оставаясь компонентами этой мысли? Очевидно, что такого рода аргумент имел бы доказательную силу в том случае, если бы логические формы мышления существовали вне языковых форм их выражения.

Интересная и во многом оригинальная концепция соотношения структуры предложения и структуры логической фразы, или логемы, под понятием которой автором объединяются суждение, вопрос и побуждение, развивается в уже упоминавшейся книге П.В. Чеснокова «Логическая фраза и предложение». В этой работе П.В. Чеснокова предпринимается попытка установить полное соответствие между членением предложения на всех его уровнях и расчленением логической фразы. По мнению П.В. Чеснокова,

«расчленение логической фразы на части может осуществляться в трех планах: со стороны структуры, со стороны хода мысли, со стороны отнесения мысли к действительности»[304].

Под первым из этих видов членения имеется в виду деление логической фразы

«на минимальные структурно-самостоятельные смысловые отрезки, эквивалентные членам предложения»[305].

Со стороны отнесенности мысли к действительности логическая фраза делится на две части, одна из которых является понятием о предмете мысли, а вторая – понятием о признаке (характеристике) предмета мысли[306], причем за первой частью П.В. Чесноков сохраняет термин логический субъект суждения, а за второй – логический предикат[307]. Со стороны хода мысли, т.е. движения мысли от старого знания к новому, та же логическая фраза делится на данное и новое, которые вслед за Карлом Боостом автор именует также темой и ремой[308]. Каждый из этих двух последних видов членения логической фразы, по мнению П.В. Чеснокова, также находит однозначное отражение в грамматической структуре предложения, в его расчленении на две части. Из трех видов членения логической фразы и соответственно трех видов членения предложения первый вид является неподвижным, а два последних – подвижными в том смысле, что одна и та же мысль и одно и то же предложение могут быть расчленены на две части различным образом[309]. При этом членение одной и той же логической фразы со стороны отнесенности мысли в принципе может не совпадать с ее членением соответственно ходу мысли[310]. Это вызвано тем, что подвижность членения логической фразы со стороны отнесенности мысли ограничена, поскольку, по мнению П.В. Чеснокова, логический предикат логической фразы всегда выражается сказуемым или сказуемым и связанными с ним членами предложения[311], в то время как членение логической фразы со стороны хода мысли является абсолютно свободным, поскольку рема, как и тема, может быть выражена любым членом предложения. Вследствие этого может не совпадать не только направленность процесса отнесения мысли к действительности и процесса хода той же мысли, но и границы членения логической фразы в обоих этих случаях. Так, например, если в предложении

К нам приехали артисты Туркмении

логическое ударение падает на слово Туркмении, то оно будет выражать рему, в то время как логический предикат будет выражаться группой сказуемого К нам приехали[312]. В итоге эта логема в плане отнесенности и в плане хода мысли будет члениться следующим образом:

данное → новое

<К нам приехали артисты> <Туркмении>

<К нам приехали> <артисты Туркмении>

логический предикат ← логический субъект

Изложенная здесь теория однозначного соответствия структуры предложения и структуры выражаемой им логемы в некоторых отношениях, однако, оказывается уязвимой. Прежде всего возникает вопрос о том, можно ли считать, что те смысловые отрезки, каждый из которых выражается каким-либо членом предложения, действительно являются наименьшими структурно-самостоятельными элементами логемы как формы мышления, как это полагает П.В. Чесноков[313]? Как мы уже отмечали (см. выше, стр. 144), в структуре суждения и других видов логемы, наименьшими структурно-самостоятельными элементами являются логические субъект и предикат, и только их отношение друг к другу определяет характер логемы как формы мышления[314]. В то же время члены предложения действительно являются наименьшими структурными элементами предложения как грамматической языковой единицы. Таким образом, едва ли можно согласиться с тем, что члены предложения и выражаемые ими смысловые отрезки являются синтаксическими и логическими членами соотносительных планов деления предложения и логемы, как это полагает П.В. Чесноков[315].

Вызывает также сомнение правомерность выделения двух самостоятельных структурных уровней логемы, один из которых связывается с отнесенностью содержания логемы к действительности, что справедливо рассматривается П.В. Чесноковым в качестве видового признака, отграничивающего ее от других типов мысли, например, от понятия[316], а другой связывается с ходом мысли. Прежде всего, едва ли можно считать, что процесс отнесения мысли к действительности представляет собой нечто самостоятельное по отношению к ходу мысли: очевидно, что направленность обоих процессов не может не совпадать, ибо отнесение мысли есть одна из сторон процесса ее движения, ее развития. Не случайно поэтому, что критерии, позволяющие судить о характере членения логемы со стороны отнесенности мысли и со стороны хода мысли, оказываются одними и теми же (логическое ударение, порядок слов и т.п.)[317], вследствие чего разграничение этих двух видов членения по существу оказывается невозможным. Выдвигаемый П.В. Чесноковым ограничительный признак – логический предикат логемы всегда выражается сказуемым или сказуемым и связанными с ним членами предложения, – в силу которого одна и та же логема может по-разному члениться со стороны отнесенности мысли и со стороны хода мысли, является чисто грамматическим и не может считаться релевантным для собственно логической структуры, каковой считается структура логемы со стороны отнесенности мысли. В самом деле, одна и та же логема может быть, например, выражена двумя различными предложениями, в одном из которых какой-либо из ее отрезков может быть выражен сказуемым, а в другом – иным членом предложения.

Так, сравни, например:

1) Летит – птица

и

2) (Нечто) летящее есть птица.

Если согласиться с тем, что логический предикат логемы, выделяемый в ней со стороны отнесенности мысли, всегда выражается сказуемым, то в первом случае логическим предикатом будет летит, а во втором – есть птица, хотя в обоих случаях несомненно выражается одна и та же логема с тождественной структурой и в том числе с одинаковым ее расчленением.

Наконец, анализ логических предикативно-модальных отношений в составе логемы и способов их выражения в предложении также не дает достаточных оснований для выделения двух видов членения логемы – со стороны отнесенности и со стороны хода мысли. П.В. Чесноков полагает, что такого рода отношения свойственны лишь структуре логемы, образуемой в плане отнесенности мысли к действительности, и не свойственны ее структуре, образуемой в плане хода той же мысли[318]. Очевидно, однако, что ход мысли, переход от старого знания к новому не может не включать в себя соответствующих предикативно-модальных характеристик[319]. Ниже будет показано, что логические предикативно-модальные отношения действительно являются неотъемлемой принадлежностью структуры логемы, образуемой в результате ее расчленения на данное и новое, и получают свое выражение в структуре предложения. Кроме них, в предложении выделяются также собственно грамматические предикативно-модальные отношения, которые всегда привязаны к сказуемому. Модально-предикативные отношения, приписываемые П.В. Чесноковым структуре логемы, образуемой, по его мнению, в результате соотнесения мысли с действительностью, на самом деле являются или логическими модально-предикативными отношениями, характеризующими структуру логемы, образуемую в результате ее расчленения на данное и новое, или собственно грамматическими предикативно-модальными отношениями, поскольку П.В. Чесноков полагает, что логический предикат всегда выражается сказуемым или сказуемым и связанными с ним членами предложения.

Правомерность предложенного здесь объяснения актуального членения предложения в плане его соотношения с логической структурой мысли может быть подвергнута сомнению также и потому, что двусоставные предложения далеко не всегда членятся на «данное» и «новое». Здесь имеются в виду такие случаи, когда все предложение в целом является ответом на вопрос Что случилось? и, следовательно, выражаемая ими мысль не заключает в себе чего-то уже заранее известного, данного говорящему, т.е. весь состав предложения передает нечто новое для говорящего. Такие предложения типа

Пошли пароходы;

Грачи прилетели

Л.В. Щерба определял как одночленные фразы в противоположность двучленным фразам типа

Пароходы – пошли;

Грачи – прилетели,

усматривая различие между ними в том, что во вторых

«часть, стоящая после тире, всегда является некоторым высказыванием по поводу того, что выражено в части, стоящей перед тире, и ей противополагается»,

в то время как в одночленных фразах

«такого противоположения нигде нет: все они представляют собой простое констатирование действительности, иногда, может быть, и очень сложной»[320].

Такого рода предложения имеют довольно широкую сферу функционирования, чаще всего употребляясь в начале повествования (ср. обычные начальные предложения в сказках типа Жили старик со старухой). Но если членение двухчленной фразы на «данное» и «новое» отражает, как отмечает и Л.В. Щерба[321], субъектно-предикатную структуру выражаемой мысли, то возникает вопрос, имеет ли субъектно-предикатную структуру та мысль, которая выражается одночленной фразой, не имеющей актуального членения? Аналогичный вопрос возникает относительно характера структуры мысли, выражаемой теми типами односоставных предложений, которые не могут выступать как двучленные фразы[322] (однословные безличные и номинативные предложения в русском языке типа Вечереет, Зима и т.п., безличные предложения с формальным подлежащим типа Es regnet и Man sagt в немецком, Il pleut во французском, It is cold в английском и т.п.).

Применительно к обоим случаям этот вопрос, как нам кажется, должен получить одинаковое решение, т.к., по-видимому, структура мыслей, выражаемых одночленными двусоставными фразами, может быть отождествлена со структурой мыслей, выражаемых указанными выше типами односоставных предложений[323]. Что касается характера структуры мыслей, выражаемых последними типами предложений, то по этому поводу существуют две основные точки зрения. Согласно первой в них выражаются суждения, в которых, хотя субъект суждения и не получает отдельного словесного выражения, он наличествует в самой мысли и выделяется в ней благодаря ситуации, контексту и т.п. Так, например, Ф.Ф. Фортунатов, выделяя полные и неполные предложения, причем под последними он имел в виду односоставные предложения типа Пожар! и т.п., следующим образом характеризовал тот тип мыслей, которые выражаются последним видом предложений:

«Неполное предложение, – писал он, – в полной речи является, следовательно, выражением такого психологического суждения, в котором только одна из двух составных его частей заключает в себе представление слова или представления слов, между тем как другая часть не имеет словесного представления и состоит из непосредственного представления предмета мысли или его части»[324].

Г. Пауль, грамматически не разграничивая неполных предложений и односоставных предложений, также утверждал, что в таких случаях

«один из членов – как правило, психологическое подлежащее – представляет собой нечто само собой разумеющееся и не получает поэтому особого языкового выражения. Его можно восполнить из предшествующего контекста»[325].

О наличии субъекта в мысли, выражаемой одночленными предложениями, говорит также П.В. Копнин.

«Нельзя думать, – пишет он, – что если в каком-либо предложении субъект суждения не нашел выражения в специальном слове внешней речи, то, следовательно, и в мысли, в самом суждении нет субъекта. Этот субъект может быть понят из ситуации, а это означает, что в мысли он обязательно есть (иначе не может состояться суждение) и выражается определенными, общепонятными средствами»[326].

И в другом месте П.В. Копнин отмечает, что

«субъект суждения может быть не выражен специальным словом, но он может быть понятым из ситуации, из контекста…»[327].

Согласно второй точке зрения, в этих случаях мы имеем дело с бессубъектными суждениями (Μ. Владиславлев, Н.Н. Ланге, М.И. Каринский, П.С. Попов и др.). Так, например, П.С. Попов писал в этой связи:

«Суждение может быть бессубъектным, не теряя своей структуры как суждения; беспредикатным же оно по существу никогда не может быть»[328].

П.С. Попов вместе с тем указывает на обязательность наличия предмета суждения[329].

И та, и другая точка имеют слабые стороны. В самом деле, если субъект суждения, не получая словесного выражения в составе соответствующего предложения, выделяется только благодаря наличию определенной ситуации или контексту, то едва ли есть основания считать, что он есть в самом акте данной конкретной мысли, выраженной соответствующим предложением. Эта точка зрения предполагает далее, что один из компонентов суждения в какой-то категории случаев никогда не получает языкового выражения, т.е. сторонники этой точки зрения исходят из того, что понятийное мышление может происходить без языка в той или иной его форме (звукового, ручного или какой-либо другой знаковой системы), с чем также трудно согласиться[330]. Кроме того, в рамках такого подхода к решению вопроса о природе мысли, выражаемой одночленными фразами, едва ли может быть удовлетворительно решен также вопрос о том, какова природа мысли, выражаемой неполными предложениями. Очевидно, что в отношении одночленных фраз и неполных предложений вопрос о роли контекста, ситуации должен решаться различно, хотя бы уже потому, что одночленные фразы выступают в речи всегда как грамматически завершенные предложения, выражающие относительно законченные акты мысли, в чем, по-видимому, они существенным образом отличаются от неполных предложений.

Пытаясь снять указанные трудности, некоторые сторонники первой точки зрения полагают, что предмет суждения в рассматриваемых случаях дан в непосредственном восприятии и субъектом суждения будет не понятие о предмете мысли, а образ восприятия (или представления) предмета мысли, и утверждают, что одночленными фразами выражаются суждения особого типа, а именно логико-психологические суждения[331].

Однако, это утверждение находится в противоречии с тем общепринятым пониманием природы суждения, согласно которому оно представляет собой форму абстрактного логического мышления, поскольку предполагается, что один из его структурных компонентов в определенной категории случаев является чувственным образом и, следовательно, принадлежит к чувственной ступени познания, т.е., иначе говоря, является принадлежностью первой, а не второй сигнальной системы. Очевидно, что эту точку зрения не могут подкрепить и в принципе бесспорные указания на то, что между чувственной и логической ступенями познания нет непроходимой грани, что в процессе познания элементы обеих ступеней познания находятся в постоянном взаимодействии, взаимосвязи и т.п.

Кроме того, следует отметить: указанная точка зрения оказывается неверной и с фактической стороны. В самом деле, хотя несомненно, что в большинстве случаев безличные и другие односоставные однословные предложения высказываются нами по поводу конкретных ситуаций и сопровождаются чувственными образами соответствующих предметов мысли, однако наличие конкретной ситуации и соответствующих чувственных образов предметов мысли отнюдь не является обязательным при высказывании такого рода предложений. Так, например, высказывая или воспринимая предложение Светало, я могу совсем не иметь чувственного образа соответствующего явления природы[332].

С другой стороны, если принять положение о том, что в соответствующей мысли нет субъекта, то возникает вопрос, можно ли ее считать суждением. Очевидно, что если определять форму мышления как

«определенный тип или способ связи элементов мысли между собой или мыслей друг с другом»[333],

то в этих случаях мы будем иметь дело не с суждением, а с какой-то иной формой мышления, которая до сих пор не выявлена логикой и не получила своего наименования. К такому решению вопроса о характере структуры мысли, выражаемой односоставными предложениями, склоняются, например, авторы академической грамматики русского языка.

«Таким образом, – пишут они, имея в виду односоставные предложения, – конкретное предложение может иметь в основе своего построения и одно единственное понятие или представление, грамматически соотнесенное с действительностью»[334].

Тот факт, что силлогические дедуктивные умозаключения строятся только на основе суждений с субъектно-предикатной структурой, также свидетельствует о том, что мысль, которая, характеризуясь отнесенностью к действительности, не выделяет в своем составе словесно выраженного субъекта, является не суждением, а какой-то особой формой мышления.

Таким образом, можно прийти к выводу, что указанные выше типы односоставных предложений, как и двусоставные предложения, не имеющие актуального членения, выражают какую-то иную форму мышления, которую можно было бы, например, назвать одночленом, а не суждением.

Итак, актуальное членение предложения отражает субъектно-предикатную структуру выражаемой мысли. При этом, поскольку актуальное членение предложения не есть чисто смысловое или логическое, а носит формально-грамматический характер, неизбежно возникает вопрос о том, в каком отношении оно находится к синтаксическому членению предложения, а именно, следует ли рассматривать в языковом плане актуальное членение предложения как явление того же порядка, что и синтаксическое или нет. В. Матезиус, К. Боост[335] и некоторые другие лингвисты, указывая на их несовпадение, были склонны противопоставлять эти два вида членения предложения. Останавливаясь в этой связи на английском и чешском языках, В. Матезиус отмечает также, что в различных языках степень расхождения актуального и синтаксического членения предложения оказывается различной и что, в частности,

«английский язык гораздо последовательнее стремится провести грамматическое членение предложения в согласие с разделением содержания предложения на тему и высказывание»,

чем чешский язык[336]. Попутно заметим, что в синтетических и в особенности синтетическо-флективных языках расхождение между обоими видами членения предложения будет иметь место в гораздо большей степени, чем в языках аналитического типа, в которых слабо выражена морфологизация членов предложения[337].

В соответствии с другой точкой зрения, особенно подробно развитой К.Г. Крушельницкой, актуальное членение предложения не выходит за рамки его синтаксического членения и представляет собой явление синтаксического плана. К.Г. Крушельницкая пишет по этому поводу следующее:

«Значения данного и нового, которые получают члены предложения в процессе речи в зависимости от коммуникативного задания, не снимают основных значений членов предложения, выражаемых соответствующими грамматическими формами. Значения данного и нового накладываются на грамматические значения членов предложения, являются обязательной нагрузкой последних в каждом конкретном акте коммуникации»[338].

И далее:

«Итак, коммуникативная нагрузка членов предложения является неотъемлемым элементом значения их и выражается при помощи особых средств языка. Поэтому представляется целесообразным рассматривать ее как особую синтаксическую категорию»[339].

По мнению К.Г. Крушельницкой, коммуникативная нагрузка членов предложения должна быть отнесена к синтаксической категории предикативности[340].

Отношение темы (данного) и высказывания (нового) определяется как одно из основных синтаксических отношений и некоторыми другими авторами[341].

Однако уже один тот факт, что коммуникативная нагрузка, проявляющаяся в актуальном членении предложения на данное и новое, может быть привязана к любому члену предложения и имеет специфические средства своего языкового выражения, выходящие за рамки языковых средств, обслуживающих синтаксическое членение предложения, говорит о том, что актуальное членение предложения представляет собой качественно принципиально иной уровень членения предложения, чем синтаксическое. Очевидно, что мы здесь имеем дело не с синтаксическим уровнем предложения, а с более высоким уровнем предложения, как бы надстраивающимся над синтаксическим уровнем, в связи с чем грамматические явления, связанные с его актуальным членением, не могут получить объяснения в рамках традиционного анализа по членам предложения. Это касается не только анализа содержательной стороны явления актуального членения предложения, но и его собственно формально-грамматического аспекта, поскольку синтаксический анализ по членам предложения не может объяснить и назначения какой-то части формальных языковых средств (специальных морфем в некоторых языках, интонации, порядка слов и прочее, см. выше, стр. 119 и след.), т.е. не может считаться исчерпывающим для понимания структуры предложения в целом. Как справедливо указывается в академической грамматике русского языка,

«языковая форма предложения не определяется всецело грамматическим составом, отношением подлежащего и сказуемого. Фактически предложение существует как определенное единство своего состава, интонации и порядка слов»[342].

Таким образом, предложение наряду с синтаксическим уровнем имеет еще особый уровень, обусловленный его актуальным членением. Поскольку на этом уровне предложения особыми грамматическими средствами выражается субъектно-предикатная структура соответствующей мысли, его в отличие от синтаксического уровня следует определить как логико-грамматический уровень, а логический субъект и предикат выражаемой мысли как логико-грамматический субъект и предикат[343].

Следовательно, на каждом из этих уровней мы имеем дело с различными структурами: если при анализе синтаксического уровня мы оперируем понятиями членов предложения[344] и в том числе понятиями подлежащего и сказуемого, то на логико-грамматическом уровне в качестве компонентов его структуры выступают логико-грамматический субъект и предикат. Значения членов предложений, включаемых на логико-грамматическом уровне в логико-грамматический субъект и предикат, содержатся на логико-грамматическом уровне предложения уже как бы в снятом виде, ввиду чего и логический субъект, и логический предикат могут быть выражены любым членом предложения или группой членов предложения. При этом отношения членов актуального членения могут не только не соответствовать типу синтаксических отношений членов предложения, но и вступать с ними в явное противоречие. Так, например, в двучленных фразах

Он приехал – быстро

Он приехал – поездом

слова быстро и поездом, выступая на уровне синтаксического членения предложения как обстоятельства образа действия, находятся в зависимой синтаксической связи от глагола-сказуемого приехал. На уровне же актуального членения предложения те же слова, выражая логико-грамматический предикат, находятся в предикативной связи с остальными словами предложения (он приехал), которые, выражая логический субъект той же мысли, на уровне синтаксического членения предложения в свою очередь противопоставляются друг другу как подлежащее и сказуемое. Таким образом, подобно тому как слово, будучи по отношению к морфеме единицей высшего уровня, не может рассматриваться как простая сумма морфем, из которых оно образуется, подобно этому и член актуального членения не является простой суммой синтаксических членов предложения.

Поскольку актуальное членение представляет собой высший уровень по отношению к синтаксическому членению того же предложения, то очевидно, что само предложение в целом также является принадлежностью логико-грамматического уровня языка и не может получить определения на синтаксическом уровне. Закономерно поэтому, что большинство определений предложения, данных языковедами, в той или иной форме указывают в качестве необходимого признака на то, что предложение выражает относительно законченную мысль[345] и характеризуется отнесенностью к действительности выражаемого им содержания (предикативностью)[346], т.е. на такой признак, который не может получить объяснения на синтаксическом уровне предложения. Не случайно поэтому также, что некоторые языковеды, как, например, де Гроот, пользуются при анализе предложения двумя терминами, clause и sentence, причем clause, по-видимому, обозначает лишь тот аспект предложения (sentence), который вслед за авторами академической грамматики можно было бы назвать грамматическим составом предложения и который не включает в себя моментов, связанных с актуальным членением предложения[347].

Некоторые авторы вопрос о соотношении синтаксического и суперсинтаксического уровней рассматривают в плане соотношения языка и речи, полагая, что последний уровень является принадлежностью речи, а не языка.

Б. Трнка, наряду с фонологическим, морфологическим и синтаксическим уровнями языка, выделяет суперсинтаксический, или стилистический, уровень. По мнению Б. Трнка, в отличие от синтаксического уровня, единицей которого является предложение с его основным компонентом в виде отношения подлежащее / сказуемое, единицей суперсинтаксического уровня является высказывание, в основе которого лежит отношение тема / ядро. Высказывание, как, например, my father is ill, по Б. Трнка, реализуется предложением my father is ill, но в отличие от последнего, которое может быть использовано для обозначения многих реальностей, оно включает конкретных говорящего и слушающего и конкретную экстралингвистическую ситуацию, в связи с чем, по мнению Б. Трнка, делается излишней соссюровская дихотомическая концепция языка как «parole» и «langue»[348]. Таким образом, взгляды Б. Трнка представляют собой дальнейшее развитие учения В. Матезиуса об актуальном членении предложения.

Э. Бенвенист, не выделяя двух уровней предложения, относит предложение в целом к категорематическому уровню и рассматривает его не как языковую единицу, а как единицу речи. Э. Бенвенист исходит при этом из того, что предикативность, будучи основным свойством предложения, не дает основания для выделения различных видов предложения, которые бы составляли формальный класс, подобный тем, которые образуют фонемы, морфемы или лексемы, так как «разных видов предикации не существует» и

«все типы предложений, которые можно было бы различить, сводятся к одному предложению с предикативностью»[349].

Предложение в целом, взятое в его конкретном облике, в его конкретном лексическом наполнении и содержании, в его обусловленности ситуацией, действительно представляет собой речевую единицу, т.е. является принадлежностью речи, а не языка.

Однако предложение, взятое со стороны его структуры, в отвлечении от его конкретного лексического наполнения и содержания, т.е. предложение, взятое как модель, несомненно представляет собой языковую единицу. В языке имеется ограниченный набор моделей предложения, и каждая из них выступает как член формального класса, образуемого всей их совокупностью. Различные виды предложений выделяются не только в зависимости от различия в их структурных элементах, но и в зависимости от различных видов предикативности. Ниже будет показано, что предикативность как отнесенность содержания предложения к действительности дифференцируется на различные виды в зависимости от степени достоверности содержания предложения с точки зрения говорящего и от характера объективных связей, отражаемых в предложении, т.е. в зависимости от модальной характеристики содержания предложения (см. стр. 186 и след. настоящей работы)[350].

При этом, как было показано выше, в принципе выделяются два уровня структуры предложений, каждый из которых фиксируется особыми языковыми средствами, – синтаксический и логико-грамматический уровни. Поскольку предложения, рассматриваемые на логико-грамматическом уровне, также дифференцируются в зависимости от различия в их структурах и предикативно-модальной характеристики, этот уровень предложения также является принадлежностью языка, а не речи.

При этом разграничение синтаксического и логико-грамматического уровней предложения является условием адекватного определения сущности каждого из этих уровней, условием окончательного преодоления логического подхода к некоторым явлениям синтаксического уровня предложения. Четкое разграничение этих уровней предложения является необходимой предпосылкой для правильного разрешения таких вопросов, как вопрос о сущности категорий предикативности, модальности и наклонения, вопрос о том, применим ли, и в какой мере, принцип синтаксического членения предложения к языкам со слабой степенью синтетизма, т.е. языкам аналитическо-агглютинативного типа, вопрос о критериях выделения главных членов в предложениях разных типов синтетических языков, и целого ряда других.