Вопрос о сущности законов мышления есть прежде всего вопрос об отношении законов мышления и законов бытия. При решении этого вопроса с идеалистических позиций законы и формы мышления, как и все содержание человеческого сознания, рассматриваются как чисто субъективные. Содержание человеческого сознания, с этой точки зрения, является продуктом духа, духа или как абсолютной идеи или как человеческого сознания, а формы и законы мышления – априорными формами[176], при помощи которых и в которых человеческий разум конструирует то или иное содержание.

С этих позиций, следовательно, вопрос об историческом развитии форм и законов мышления, какой бы то ни было зависимости форм и законов мышления от содержания человеческого сознания не является правомерным.

Напротив, марксистско-ленинская теория отражения утверждает, что содержание человеческого сознания есть отражение объективного мира. Не бытие определяется, конструируется сознанием, а наоборот, содержание человеческого сознания определяется бытием. При решении этой проблемы с позиций марксистско-ленинской теории познания формы и законы мышления определяются не как априорные формы человеческого разума или продукт развития абсолютной идеи, в которых и при помощи которых конструируется содержание человеческого сознания, а как результат более или менее адекватного отражения основных свойств и отношений самого бытия, существующего вне и до человеческого сознания.

«Но если, далее, поставить вопрос, что же такое мышление и сознание, откуда они берутся, – писал Ф. Энгельс, – то мы увидим, что они – продукты человеческого мозга и что сам человек – продукт природы, развившийся в определенной среде и вместе с ней. Само собой разумеется в силу этого, что продукты человеческого мозга, являющиеся в конечном счете тоже продуктами природы, не противоречат остальной связи природы, а соответствуют ей»[177].

Таким образом, Ф. Энгельс подчеркивает здесь, что мышление и сознание, а следовательно, законы и формы мышления уже потому не могут быть ничем другим, как отражением объективной действительности, что они в конечном счете являются продуктом этой объективной действительности.

Решая проблему характера законов и формы мышления в их отношении к объективной действительности, необходимо, однако, иметь в виду и другую сторону, а именно то обстоятельство, что человеческое познание имеет относительный характер и непрерывно развивается.

«…Суверенность мышления, – писал Ф. Энгельс в этой связи, – осуществляется в ряде людей, мыслящих чрезвычайно неуверенно; познание, имеющее безусловное право на истину, – в ряде относительных заблуждений; ни то, ни другое не может быть осуществлено полностью иначе как при продолжительности жизни человечества»[178].

Но несовершенство человеческого познания заключается не только в том, что оно не постигает предмет сразу полностью и адекватно, но и в том, что человеческое познание не может охватить все бесчисленное множество объектов. Таким образом, познание изменяется как потому, что оно непрерывно совершенствуется, так и потому, что в сферу познания попадают новые объекты и эти стороны человеческого познания не изолированы друг от друга, а взаимно обусловлены: большая адекватность отражения каких-либо объектов дает возможность расширить сферу познаваемого, и наоборот, расширение сферы познаваемого увеличивает адекватность отражения объективного мира.

«Познание есть отражение человеком природы, – пишет Ленин. – Но это не простое, не непосредственное, не цельное отражение, а процесс ряда абстракций, формулирования, образования понятий, законов etc., каковые понятия, законы etc. (мышление, наука = „логическая идея“) и охватывают условно, приблизительно универсальную закономерность вечно движущейся и вечно развивающейся природы.

Тут действительно, объективно три члена:

1) природа;

2) познание человека, = мозг человека (как высший продукт той же природы) и

3) форма отражения природы в познании человека, эта форма и есть понятия, законы, категории etc.

Человек не может охватить = отразить = отобразить природы всей, полностью, ее „непосредственной цельности“, он может лишь вечно приближаться к этому, создавая абстракции, понятия, законы, научную картину мира и т.д. и т.п.»[179].

Но поскольку исторически познание человечества совершенствуется и в сферу познаваемого вовлекаются новые объекты и новые отношения, постольку вместе с этим должны изменяться и развиваться формы и законы мышления. Действительно, с одной стороны, формы и законы мышления являются отражением основных свойств самого бытия, и поскольку увеличивается адекватность отражения этих основных свойств и отражаются новые свойства, это должно найти выражение в изменении, развитии форм и законов мышления; с другой стороны, формы и законы мышления не являются чем-то внешним по отношению к тому содержанию, которое осуществляется в них, поэтому вместе с изменением содержания должны также изменяться формы и законы мышления.

Эту двойственную обусловленность законов и форм мышления: их обусловленность бытием и степенью познания бытия, а также необходимость рассматривать законы и формы мышления не как раз навсегда данные, а как ставшие и развивающиеся, В.И. Ленин сжато выразил в формуле:

«Логика есть учение не о внешних формах мышления, а о законах развития „всех материальных, природных и духовных вещей“, т.е. развития всего конкретного содержания мира и познания его, т.е. итог, сумма, вывод истории познания мира»[180].

Как уже указывалось, законы и формы мышления являются результатом отражения каких-то основных, наиболее общих свойств самого бытия. Наиболее общими этим свойства бытия должны быть потому, что законы мышления носят всеобщий характер и действуют во всех сферах абстрактного, обобщенного содержания человеческого сознания и, следовательно, должны согласовываться с этим содержанием, являться общим свойством любого содержания. Поскольку же человеческое сознание является результатом отражения бытия, законы мышления тоже должны рассматриваться как отражение таких свойств бытия, которые присущи любому роду бытия.

Что касается форм мышления, то они не носят такого всеобщего характера, как законы мышления, поскольку каждая из них используется для содержания определенного рода. Но вместе с тем они имеют весьма широкую сферу функционирования и следовательно должны также отражать какие-то основные и общие свойства (или отношения) самого бытия.

Мы ограничиваем здесь свою задачу рассмотрением вопроса о том, какие именно свойства самого бытия отражены в так называемых законах формальной логики, т.е. в законах тождества, противоречия, исключенного третьего и достаточного основания. Это представляется необходимым для того, чтобы проследить в дальнейшем, как могло происходить отражение этих основных свойств бытия в филогенезе и, следовательно, как происходило формирование законов мышления.

I. Один из основных принципов диалектического материализма состоит в том, что – вещи и явления находятся в процессе непрерывного изменения, становления и развития, при чем происходит не только количественное изменение вещей и явлений, но эти количественные изменения приводят к качественным изменениям. В силу этого все грани между предметами и явлениями относительны, не абсолютны. Однако, в вещах и явлениях, несмотря на непрерывные изменения, есть момент устойчивости и определенности: для того, чтобы происходили изменения, должно что-то изменяться и что-то вполне определенное. Этот момент устойчивости вещей и явлений фиксируется в категории меры: количественные изменения приводят к качественным изменениям не сразу и сопровождаются качественными изменениями не непрерывно, а только в определенных узловых пунктах. В физике это находит свое выражение в так называемых константах.

«Мы не можем, – говорит В.И. Ленин, – представить, выразить, смерить, изобразить движения, не прервав непрерывного, не упростив, огрубив, не разделив, не омертвив живого. Изображение движения мыслью есть всегда огрубление, омертвление, – и не только мыслью, но и ощущением, и не только движения, но и всякого понятия»[181].

Итак, первое основное свойство всякого бытия – это определенность.

II. Но предмет является определенным только потому, что он имеет как моменты сходства, так и различия с другими предметами. Выделение предмета как чего-то определенного возможно только в связи с теми отношениями, в которых он находится к другим предметам, отношениями, в которых и выявляются моменты сходства и различия данного предмета по каким-то свойствам с другими предметами и явлениями.

Хорошо известен, например, тот психологический факт, что выделение какого-либо предмета, его восприятие происходит тем легче, чем больше он отличается от других, окружающих его предметов.

Об изменении, о переходе явлений и предметов одного в другой становится возможным говорить только в том случае, если мы можем провести между различными ступенями развития предмета или явления какое-то различие и найти какое-то сходство, причем предмет не может быть одновременно и сходен, и различен в каком-либо качестве с другим предметом. В противном случае теряется всякая определенность предмета, ибо последний может считаться тождественным любому другому предмету.

III. Предмет или явление в своей определенности отличается по какому-либо качеству от другого предмета или явления, или оба этих предмета имеют какое-то общее качество. Третьего отношения по какому-нибудь качеству между предметами и явлениями не может быть.

IV. Предметы и явления взаимообусловлены в своем существовании. Для каждой вещи или явления есть своя совокупность условий, обуславливающая ее существование, и этой совокупностью условий каждая вещь или явление определяется однозначно. Эта однозначность связи возможна только благодаря тому, что условия, вызвавшие данную вещь или явление к существованию, являются вполне определенными и в качестве таковых отличаются от другой совокупности условий, обусловливающих существование другой вещи или явления.

Необходимость и однозначность связи причины и следствия также является одним из основных свойств бытия.

Поскольку любой предмет или явление, будучи вполне определенным, отличается в качестве такового от всех других, постольку в правильном мышлении это основное свойство бытия находит свое отражение в том, что в процессе рассуждения не отождествляются различные предметы и явления, и один и тот же предмет не мыслится как два различных предмета. Это и составляет содержание закона тождества. Одной из причин, создающих возможность нарушения закона тождества на современном этапе развития мышления, является язык. Предметы и явления в процессе абстрактного обобщенного мышления отражаются не непосредственно, как это, например, происходит в восприятии, а опосредованно. Идеальное, как говорит Маркс, есть переведенное в голову и переработанное материальное. Специфической формой такой переработки, такого опосредованного отражения является понятие. Но любое понятие образовано в результате рассмотрения целого ряда предметов и явлений, выделения в них элементов общности и различия; процесс его образования включает моменты анализа, синтеза, абстракции, отхода от непосредственного созерцания и обобщения. Результат этого процесса образует содержание понятия, которое закрепляется в языке за словом.

Историческое развитие значения слова может иметь своим результатом расщепление его значения (полисемию) и такое расхождение его отдельных значений, что впоследствии между ними не усматривается никакой связи, вследствие чего возникают омонимы.

Другой путь возникновения омонимов – это такое фонетическое изменение слов, имеющих разное значение, которое приводит к полному совпадению их звучания.

С другой стороны, в языке существуют синонимы, т.е. слова с близкими или тождественными значениями, но различной звуковой оболочкой.

Эти языковые явления создают возможность отождествлять различные понятия, поскольку различие этих понятий может быть скрыто за общностью звуковой оболочки слов, и мыслить одну и ту же вещь как две различные, поскольку тождество значения может быть не выявлено из-за различия звуковых оболочек слов. Подобные нарушения закона тождества сознательно или бессознательно происходят при силлогизировании. Вывод из двух посылок при силлогизировании, как известно, возможен благодаря тому, что термины вывода в этих посылках ставятся в отношение к одному и тому же так называемому среднему термину. Если средний термин в обеих посылках будет выражен омонимами или многозначным словом, которое употребляется в них с различным значением, то, поскольку указанное выше условие не соблюдается, вывод не может быть сделан.

Однако общность звуковой оболочки соответствующих слов может скрыть различие понятий, выражаемых этими словами.

Тождество содержания среднего термина в обеих посылках должно быть установлено на основе анализа содержания обеих посылок, но нередко основанием для этого может послужить общность звуковой оболочки слов, выражающих средний термин. Таким образом, появляется возможность отождествления различных понятий благодаря чисто языковым причинам (явлениям полисемии и омонимии).

Если же средний термин в одной посылке представлен одним синонимом, а в другой – другим синонимом, то, принимая различие их звуковой оболочки за различие выражаемых ими понятий, можно отказаться от вывода и, следовательно, также нарушить закон тождества, поскольку тем самым принимаются за различные одно и то же понятие.

Закон тождества не запрещает мыслить в одном случае предмет в одних признаках, в другом случае в других. Закон тождества требует, чтобы предмет мыслился в одних и тех же признаках лишь тогда, когда эти признаки явяются основанием для вывода.

Подобное понимание закона тождества формальной логикой не противоречит диалектике, и критические высказывания основоположников марксизма-ленинизма по поводу формальной логики и, в частности, закона тождества направлены против иного понимания закона тождества.

В самом деле, поскольку формальная логика

· не отрицает качественных изменений в объективном мире, перехода предметов из одного состояния в другое, качественно отличное от первого, и даже противоположное первому;

· не отрицает всеобщей связи взаимообусловленности предметов и явлений, а также того, что, поскольку все взаимообусловлено и переходит из одного состояния в другое, все грани между предметами и явлениями не абсолютны,

– постольку формальная логика

· не отрицает и взаимозависимости понятий всех без исключения, перехода всех понятий из одного в другое, относительности противоположности между ними.

Но поскольку в объективном мире существует различие того, что переходит, от того, во что оно перешло, поскольку взаимозависимость в объективном мире не стирает различия между отдельными предметами и явлениями, постольку в сфере мысли не должны смешиваться понятия на том основании, что все они взаимообусловлены, взаимозависимы и переходят одно в другое.

Переход одной вещи в другую, качественное изменение вещей находит свое выражение в сфере мышления в том, что различным моментам этого изменения, перехода соответствуют разные понятия и что отражению процесса изменения соответствует в мысли переход от одного понятия к другому, т.е. реальному изменению объекта соответствует в сфере мышления только изменение объекта мысли, но отнюдь не отождествление всех понятий, связанных взаимными переходами и отражающих различные моменты изменения какого-нибудь объекта. В противном случае диалектика превращается в софистику и нарушается логическая связь мысли, логическая необходимость любого вывода, поскольку в этом случае снимается или уничтожается определенность основания и следствия и однозначность связи между ними.

В.И. Ленин, говоря об отличии диалектики от софистики, акцентирует внимание как раз на необходимости учета этих моментов.

«Всесторонняя, универсальная гибкость понятий, гибкость, доходящая до тождества противоположностей, – вот в чем суть. Эта гибкость, примененная субъективно, = эклектике и софистике. Гибкость, примененная объективно, т.е. отражающая всесторонность материального процесса и единство его, есть диалектика, есть правильное отражение вечного развития мира»[182].

Касаясь этого вопроса в другом месте, он пишет:

«NB: отличие субъективизма (скептицизма и софистики etc.) от диалектики, между прочим, то, что в (объективной) диалектике относительно (релятивно) и различие между релятивным и абсолютным. Для объективной диалектики в релятивном есть абсолютное. Для субъективизма и софистики релятивное только релятивно и исключает абсолютное»[183].

Иначе говоря:

1) Для диалектики в относительном есть момент абсолютного. В применении к предметному миру это означает, что несмотря на относительность граней между вещами и их постоянное изменение, несмотря на относительность устойчивости вещей и абсолютность их движения и изменения, между ними не стирается различие, они не перестают быть определенными, поскольку и в этом есть момент абсолютного.

2) В отличие от софистики диалектика применяет гибкость понятий объективно, т.е. в диалектическом мышлении мы переходим от одного понятия к другому постольку, поскольку это необходимо для изображения, отражения реального перехода одной вещи в другую.

Более того, основоположники марксизма-ленинизма, критикуя младогегельянцев, превращавших диалектику в софистику, разоблачая их софистические приемы, намечают рациональное содержание закона тождества и важнейшие случаи его нарушения. Так, К. Маркс и Ф. Энгельс, разбирая софистические приемы Штирнера, пишут:

«Для превращения одного представления в другое или для доказательства тождества двух совершенно разнородных вещей подыскивается несколько промежуточных звеньев, которые, частью по своему смыслу, частью по этимологическому составу и частью просто по своему звучанию пригодны для установления мнимой связи между обоими основными представлениями. Эти звенья пристегиваются затем в виде приложения к первому представлению, и притом так, что все дальше уходишь от отправного пункта и все больше приближаешься к желанному месту. Когда цепь приложений готова настолько, что ее можно без опасности замкнуть, тогда заключительное представление, с помощью тире, тоже пристегивается в виде приложения – и фокус проделан».

«В конце концов, – пишут далее К. Маркс и Ф. Энгельс, – получается тот результат, что с последним звеном исторического ряда мы ни на волос не продвинулись дальше первого звена»[184],

т.е. между отдельными звеньями стирается всякое различие.

Далее К. Маркс и Ф. Энгельс отмечают еще один софистический прием Штирнера:

«Мы можем здесь же отметить один логический трюк… Этот трюк состоит в том, чтобы из какого-нибудь представления или понятия, имеющего целый ряд вполне установившихся сторон, выхватить одну сторону, рассматривая ее как поныне единую и единственную, подсунуть ее понятию как его единственную определенность и затем выдвигать против нее всякую другую сторону под новым названием, как нечто оригинальное»[185].

Таким образом, здесь показано, что:

1) нельзя отождествлять вещи и понятия на том основании, что они переходят друг в друга, что между ними есть промежуточные звенья;

2) нельзя одну и ту же вещь или понятие мыслить как две различные вещи, как два различных понятия, т.е. намечены те случаи нарушения закона тождества, о которых говорилось выше, и дано онтологическое обоснование принципа, запрещающего отождествлять понятия, которые отражают различные моменты изменения вещи.

Разоблачая один из софизмов Штирнера, К. Маркс и Ф. Энгельс отмечают, что он отождествляет различные значения, понятия, пользуясь тем, что они связаны с одним и тем же знаком – словом, т.е. пользуясь явлением полисемии или омонимии[186].

Таким образом, критика основоположников марксизма-ленинизма не затрагивает формальной логики в указанном понимании и направлена целиком против метафизического осмысления форм и законов мышления.

Метафизическая формальная логика, отрицая качественные изменения в объективном мире, переходы от одного состояния к другому, противоречивость бытия, рассматривая природу как случайный, ничем не связанный конгломерат вещей, соответственно этому в сфере мышления рассматривала понятия, как неизменные, раз навсегда данные, не видела между ними взаимной связи и переходов, толковала закон тождества как принцип, запрещающий мыслить вещь изменчивой, а закон противоречия как принцип, запрещающий мыслить противоречия в самом бытии, и т.д.

Классики марксизма-ленинизма, критикуя односторонность, ограниченность такого понимания объективного мира, форм и законов мышления, справедливо отмечали, что такая логика применима только лишь в узком домашнем обиходе, для мелочной научной торговли, поскольку вещи и явления рассматриваются односторонне, без привлечения их отношений к другим вещам и явлениям, поскольку берутся небольшие масштабы и короткие промежутки времени и т.п.[187]

Предмет в своей определенности имеет какие-то свойства, отличающие его от других предметов, и свойства, общие ему с какими-то другими предметами. Предмет не может одновременно обладать и не обладать каким-то свойством, ибо в этом случае предмет будет отличаться и не отличаться от других предметов, иметь и не иметь с ними общие свойства и как таковой перестает быть определенным и окажется тождественным любому другому предмету. Поскольку же предмет не может одновременно иметь и не иметь какого-то свойства, постольку истинным мы можем считать или утверждение наличия какого-либо признака, или отрицание этого признака за содержанием понятия. Если мы будем утверждать, что тому или иному понятию принадлежит и не принадлежит какой-либо признак, то этим самым будет снято всякое различие и разграничение понятий, этим самым будет утверждаться тождественность всех понятий.

Так как в сфере мысли утверждение или отрицание наличия какого-либо признака за каким-либо понятием находит свое выражение соответственно в утвердительном или отрицательном суждениях, то это запрещение формулируется как закон, согласно которому не могут быть истинными одновременно два суждения, из которых одно утверждает, что данному понятию принадлежит какой-то признак, а другое отрицает то же самое о том же самом понятии. Это и составляет содержание закона противоречия.

Таким образом, закон противоречия отнюдь не запрещает мыслить противоречия в самом бытии, наличие в бытии таких свойств, которые противоречат друг другу, но запрещает мыслить, что предмету одновременно присущи и не присущи какие-либо свойства (в том числе и противоречивые). И в этом отношении закон противоречия выступает как условие последовательности мысли, связности и доказательности, условие вообще как-то мыслить предмет и, следовательно, условие мыслить предмет противоречивым.

В данном понимании закон противоречия не противоречит диалектике и, в частности, наличию в бытии каких-либо противоречий. Закон противоречия несовместим с диалектикой лишь при метафизическом его истолковании, т.е. если его понимать в смысле отрицания противоречий в самом бытии. Закон же противоречия в указанном выше смысле является не отражением отсутствия противоречий в бытии, основывается не на этом отсутствии, а на том свойстве объективного мира, что предмету одновременно не может принадлежать и не принадлежать какой-то признак. Более того, можно сказать, что это свойство объективного мира является условием наличия противоречий в самом бытии. Действительно, если бы предмет одновременно имел и не имел какие-то признаки, то в таком случае он в том числе имел и не имел бы противоречащие друг другу признаки. При этом невозможно было бы утверждать наличие противоречий и в самом бытии, ибо в этом случае противоречие было бы и не было бы присуще самому бытию.

В логике утверждение или отрицание связывают обычно с наличием или отсутствием отрицательной частицы не. Но существует точка зрения, согласно которой такое ограничение не является вполне оправданным, ибо во многих случаях отрицание выражается и без наличия частицы «не» перед связкой, что движение истины или лжи совершается не только в полярных противоположностях утвердительного и отрицательного суждения в выше указанном их понимании.

Действительно, отрицание может быть выражено утверждением наличия несовместимого признака. Так, например, суждение «этот треугольник остроугольный» отрицается суждением: «этот треугольник тупоугольный», суждение «этот человек добрый» – суждением «этот человек недобрый» или «этот человек злой» и т.п.

Возникает вопрос, применим ли к подобным суждениям закон противоречия?

Очевидно, что решение этого вопроса зависит от рассмотрения каждого конкретного случая, т.е. необходимо в каждом случае установить, являются ли такие суждения несовместимыми. При положительном решении этого вопроса закон противоречия оказывается применимым в этих случаях в такой же мере, как и при наличии утвердительного и отрицательного суждений.

Из этого следует, что необходимый вывод из двух посылок возможен не только в тех случаях, когда относительно среднего термина устанавливается отношение утверждения и отрицания, но и отношение утверждения несовместимых признаков, если это отношение несовместимости уже установлено.

Например:

Все великодушные добры

Иванов злой

———

Иванов не великодушен.

Предмет в своей определенности или обладает, или не обладает каким-либо свойством. Третьего отношения между предметом и свойством не может быть. Соответственно этому в сфере мышления истинным может быть или утверждение, или отрицание признака за содержанием понятия. Так как эти отношения между признаком и содержанием выражаются соответственно в формах утвердительного и отрицательного суждения, они формулируются как закон, согласно которому не могут одновременно оказаться ложными два высказывания, из которых одно утверждает что-либо за содержанием понятия, а другое отрицает за тем же понятием то же самое. Это и составляет содержание закона исключенного третьего.

Но понятия могут отражать как единичные предметы, так и целый ряд предметов, обладающих какими-то общими свойствами. В последнем случае предметы, охватываемые понятием, помимо общих свойств, отраженных в содержании понятия, имеют целый ряд таких свойств, которые специфичны только для каждого из них в отдельности. Если мы в утверждении или отрицании какого-либо признака за содержанием понятия будем исходить не из содержания понятия, а из его объема, т.е. из свойств единичных предметов, входящих в объем понятия, то возможен такой случай, что за всеми понятиями будет утверждаться или отрицаться признак, который присущ или не присущ только части объема понятия. Противоположное ему суждение будет отрицать или утверждать этот же признак как за содержанием понятия, так и за всеми предметами, входящими в объем понятия, т.е. такое суждение содержит второе суждение и выражает одновременно две мысли. В силу такой неадекватности утверждения или отрицания в противоположном суждении первому суждению такая пара суждений не всегда подпадает под действие закона исключенного третьего.

Рассмотрим, например, суждение:

Все планеты имеют жизнь.

Такое суждение утверждает, что признак иметь жизнь входит в содержание понятия планета. Для того чтобы отрицать это суждение, достаточно частно-отрицательного суждения, отрицающего присущность этого признака всему объему понятия, т.е.:

Некоторые планеты не имеют жизни.

Между тем противоположное суждение:

Ни одна планета не имеет жизни

– не только отрицает, что признак иметь жизнь входит в содержание понятия планета, но одновременно отрицает, что этот признак присущ некоторым планетам как части объема понятия планета.

* * *

В остальных случаях, когда утверждается или отрицается признак за содержанием понятия, который присущ или не присущ всему объему, или когда в объем понятия входит только один предмет, противоположные суждения подпадают под действие закона исключенного третьего.

Таким образом, ограничение сферы применения закона исключенного третьего обусловлено не тем, что соответствующее свойство предметного мира не является всеобщим, как остальные, отраженные в законах тождества, противоречия и достаточного основания, а специфичностью форм отражения бытия, именно двойственным характером понятия, который выражает только реальное противоречие общего и единичного.

В связи с этим ограничением закон исключенного третьего может быть сформулирован следующим образом:

Два противоречащих друг другу суждения не могут быть оба ложными, одно из них обязательно должно быть истинным.

В объективном мире все существует на каком-то основании, каждое явление выступает как звено в причинно-следственной цепи и обусловлено в своем существовании чем-то другим. Это свойство бытия находит свое отражение в сфере мышления в так называемом законе достаточного основания. Согласно этому закону, чтобы наша мысль была истинной, она должна отдавать себе отчет в предметной обусловленности ее, иначе говоря, наша мысль не должна останавливаться на ее существовании и определенности, но идти к своему основанию.

Непосредственное соотнесение с действительностью с целью установления предметной обусловленности осуществимо только в непосредственном восприятии. В большинстве же случаев такое соотнесение осуществляется в отношении того или иного, принимаемого за истинный, мыслительного материала. И здесь закон достаточного основания выступает как принцип доказательности и является формальным критерием истины. Однако, ясно, что нельзя сводить закон достаточного основания только к доказательности. Если последовательно ставить вопрос об основании данной мысли, об основании самого основания и т.д., мы неизбежно придем к такому случаю, когда предметная обусловленность будет проверяться непосредственным соотнесением с действительностью.

Итак, действие закона достаточного основания сказывается в том, что мы отдаем себе отчет в предметной обусловленности мысли. В связи с этим наша мысль принимает различные формы: вопрос, суждение и т.д. Вместе с тем в мысли фиксируется степень достоверности знания[188].

Как уже указывалось выше, законы мышления определяются, с одной стороны, свойствами самого бытия, с другой стороны, степенью познания этих объективных свойств бытия. Теоретически вполне правомерно предположить, что некоторые предметы и явления не отражаются на определенной ступени познания в их объективной определенности и отличии от других предметов.

Отсюда вытекает, например, возможность таких случаев:

1) предметы, отличные один от другого по каким-либо свойствам, не отражены в мышлении как отличные один от другого и отождествляются в мышлении;

2) предметы, имеющие общие свойства, не отражаются в этой общности свойств и поэтому отличаются в мышлении один от другого, т.е. не охватываются одним понятием.

Таким образом, в этих случаях раздельность понятий в мышлении не соответствует раздельности реальных объектов;

3) предметы отражены не в тех отличиях, которые у них есть на самом деле, а в каких-нибудь других, не существующих на самом деле свойствах;

4) предметы отражены не в той общности свойств, которая объективно существует, а в каких-либо других, на самом деле не общих для них свойствах.

Сравнение индивидуумов одной и той же ступени развития мышления, но обладающих разной степенью познания мира, рассмотрение развития понятий в науке, сравнение народов, стоящих на различных ступенях познания мира, показывает, что такие случаи на являются только теоретически возможными, но и в действительности существуют.

В логике закон тождества часто определяется как условие ясности, определенности мышления, ясности и определенности понятий и указывается, что для того, чтобы не нарушать закон тождества, необходимо уточнять содержание понятий и ясно отграничивать их друг от друга. Этим самым признается, что неясность понятий часто ведет к нарушению закона тождества.

Но считать это нарушением закона тождества есть основание только в том случае, если критерием такого нарушения мы будем считать соотнесение с бытием, а не с системой понятий человека, нарушившего закон тождества. Действительно, с точки зрения человека, допустившего нарушение закона тождества, такое нарушение не является нарушением, ибо он не различал в мышлении тех понятий, которые он отождествил. Нарушением этот случай можно считать только потому, что в самом бытии соответствующие предметы раздельны и отличаются один от другого.

Таким образом, в формальной логике можно встретить две точки зрения на критерий нарушения закона тождества:

а) нарушение закона тождества имеет место только в тех случаях, если в мышлении, вообще говоря, различающем два данных понятия и не разделяющем одно и то же понятие на два различных, тем не менее соответственно происходит их отождествление и различение (намеренно или бессознательно), в частности, в силу таких языковых явлений, как полисемия и омонимия, с одной стороны, и синонимия, с другой (см. выше).

б) нарушением закона тождества нужно считать любой случай, когда в мышлении допускается отождествление или различение в действительности не тождественных или не различных объектов в силу того, что они неправильно отражены в мышлении в этих свойствах.

История науки дает нам немало примеров, подтверждающих высказанное выше предположение. Для примера рассмотрим вопрос о соотношении волны и тела.

До недавнего времени понятие волны и понятие тела считались несовместимыми по ряду признаков. В частности указывалось, что если волны обладают свойством интерферировать (например, при дифракции), то тело таким свойством не обладает; соответственно этому объекты подразделялись физикой на тела и волны.

Но затем было доказано, что отнюдь не все объекты природы можно отнести или к тому, или к другому классу объектов.

1) Во-первых, было обнаружено, что некоторые световые явления невозможно объяснить исходя из тезиса о волновой природе света, более того, что они противоречат волновой природе света. Так, например, при освещении однородным светом металлической поверхности скорости электронов, выбиваемых светом, согласно волновой теории света должны были бы увеличиваться при увеличении интенсивности света. Между тем эксперименты показали, что скорости электронов постоянны при любой интенсивности света. Это противоречие оказалось возможным разрешить, допустив, что свет обладает также и корпускулярными свойствами, что не могло быть сделано в рамках классической физики и выработанных ею системы понятий и, в частности, понятий волны и тела.

«Положение в физике, – писали А. Эйнштейн и Л. Инфельд, – можно подытожить следующим образом: существуют явления, которые можно объяснить только квантовой теорией, а не волновой. Примером такого явления служит фотоэффект. Существуют явления, которые можно объяснить только волновой теорией, а не квантовой. Типичным примером является дифракция света. Наконец, существуют явления, которые можно объяснить как квантовой, так и волновой теориями света, например, прямолинейность распространения света»[189].

2. Во-вторых, было обнаружено, что тела ведут себя в некоторых случаях как волны. Так, например, при пропускании электронного пучка через дифракционную решетку была получена интерференционная картина, тождественная волновой. Этим самым была подтверждена ранее выдвинутая гипотеза де-Бройля, согласно которой также и тела обладают волновыми свойствами[190].

Иначе говоря, было показано, что физические объекты нельзя разбить только на два класса – класс волн и класс предметов, т.к. существуют такие физические объекты, которые обладают и теми, и другими свойствами.

«Нет классического объекта, – пишет в этой связи И. Тамм, – который одновременно обладал бы свойствами и частицы, и волны, а элементарная частица одновременно обладает этими свойствами. И естественно, что обычные наши представления к ней неприменимы…»[191].

Таким образом, наличие такого рода физических объектов как свет и элементарные частицы привело к необходимости пересмотра соотношения старых понятий волны и тела и к созданию такого понятия об элементарных частицах, в котором были синтезированы признаки, входящие в содержание понятий волны и тела[192].

«Наука вынуждает нас, – пишут Эйнштейн и Инфельд, – создавать новые понятия, новые теории. Их задача – разрушить стену противоречий, которая часто преграждает дорогу научному прогрессу. Все существенные идеи в науке родились в драматическом конфликте между реальностью и нашими попытками ее понять»[193].

Рассмотрим этот вопрос в связи с проблемой критериев нарушения формальных законов логики. С точки зрения системы понятий, установившихся в физике XIX в., утверждение о том, что свет есть и волна и тело, должно было бы рассматриваться как нарушение закона тождества. Однако, с точки зрения системы понятий, установившихся в физике XX в. и более адекватно отражающих природу соответствующих физических объектов, положение о волновой и корпускулярной природе света (и элементарных частиц) не нарушает законов формальной логики и, в частности, закона тождества. Таким образом, если с точки зрения субъективного критерия (основывающегося на системе понятий, неадекватно отражающих природу соответствующих физических объектов), утверждение о волновой и корпускулярной природе света есть нарушение закона тождества[194], то с точки зрения объективного критерия этот закон не нарушается. Более того, с точки зрения последнего критерия можно считать, что имело место нарушение закона тождества, когда в классической физике XIX в. выдвигалось положение о том, что все физические объекты подразделяются только на два класса – тела и волны и что, в частности, свет имеет корпускулярную природу (по одной теории) или волновую природу (по другой теории), ибо такому разграничению понятий в сфере мышления не соответствовало объективное разграничение физических объектов, их объективная определенность. Таким образом, субъективной определенности, субъективным сходству и различию, устанавливаемым мышлением, могут не соответствовать объективная определенность, объективные сходства и различия.

Однако факт нарушения законов мышления с точки зрения онтологического критерия не свидетельствует о том, что в соответствующих случаях мышление не подчинялось законам формальной логики, ибо мышление в этих случаях протекает на основе установившейся системы понятий. С другой стороны, из этого было бы неправильно делать вывод о том, что субъективная определенность, субъективные сходства и различия не определяются и не зависят от свойств бытия и что, следовательно, законы мышления не могут считаться возникшими в результате отражения свойств бытия; что, более того, мышление само конструирует мыслительный материал и придает ему такие свойства, как определенность.

Как уже указывалось выше, свойства бытия, которые отражены в законах мышления, присущи каждому предмету и явлению. Но если так, то для того, чтобы выработались законы мышления, достаточно, чтобы адекватно (т.е. так, чтобы субъективная определенность, субъективные сходства и различия совпадали с объективной определенностью, объективными сходствами и различиями) была отражена какая-то часть объектов. Выработавшаяся аксиоматика законов мышления при этом распространяется на весь мыслительный материал, в том числе и такой, который неадекватно отразил предметы в общности и различии их свойств. Именно этим и объясняется расхождение и несовпадение в некоторых случаях онтологического и субъективного критерия нарушения законов мышления.

Количество нарушений законов мышления с точки зрения онтологического критерия не говорит еще само по себе ни о том, что аксиоматика законов мышления не утвердилась, ни о том, что мышление происходит по другим законам.

Если будет установлено, что, во-первых, с точки зрения субъективного критерия нарушений законов мышления нет и, во-вторых, в какой-то части случаев субъективный и объективный критерии соответствуют друг другу, – то следует признать, что аксиоматика законов мышления выработана и мышление происходит именно по этим, а не каким-либо другим законам.

Случаи нарушения законов мышления с точки зрения онтологического критерия при этом будут говорить не об особых законах мышления, а о степени познания природы, и чем меньше таких нарушений, тем на более высокой ступени познания стоит тот или иной индивидуум или народ.

Ошибки исследователей мышления «первобытных» народов отчасти вызваны неучетом этих моментов.

В исследованиях, посвященным мышлению «первобытных» народов, а также детей давно уже обращалось внимание на то, что и те, и другие очень часто не различают в мышлении таких предметов, какие различаем мы, и наоборот, приписывают предметам такие свойства, которые являются с точки зрения содержания наших понятий несовместимыми. Отсюда делались выводы, что «первобытные» народы и дети мыслят по иным законам или во всяком случае нарушают наши законы мышления настолько часто, что трудно говорить о том, что их мышление подчиняется этим законам.

Так, Леви-Брюль, основываясь на том, что отмечаются многочисленные случаи, когда в мышлении «первобытных» народов:

1) отождествляются и не различаются такие предметы, которые различаем мы;

2) приписываются предметам такие свойства, которые мы считаем несовместимыми;

3) делаются заключения от таких фактов, которые мы не можем признать достаточными для вывода,

– приходит к выводу, что мышление «первобытных» народов в первую очередь подчиняется особому закону – закону партиципации, а что законы формальной логики не имеют для этого мышления аксиоматического, необходимого во всех случаях характера и применения.

«Другими словами, – пишет Леви-Брюль, – для первобытного мышления противоположность между единицей и множеством, между тождественным и другим и т.д. не диктует обязательного отрицания одного из указанных терминов при утверждении противоположного, и наоборот. Иногда первобытное сознание устанавливает эту противоположность, очень часто, однако, не схватывая ее. Часто она скрадывается перед мистической общностью бытия тех существ, которые нельзя отождествлять, не впадая в нелепость (с нашей точки зрения. – В.П.)»[195].

Продолжая эту мысль, Леви-Брюль пишет:

«Называя его пралогическим, я только хочу сказать, что оно не стремится прежде всего, подобно нашему мышлению, избегать противоречия. Оно прежде всего подчинено „закону партиципации“. Ориентированное таким образом, оно отнюдь не имеет склонности без всякого основания впадать в противоречия (это сделало бы его совершенно нелепым для нас), однако оно и не думает о том, чтобы избегать противоречий. Чаще всего оно относится к ним с безразличием»[196].

Леви-Брюль не может отрицать того, что в практической, трудовой деятельности «первобытные» народы не могут не подчиняться и подчиняются тем же законам мышления, что и мы. Вводя новый закон – закон партиципации, – он не пытается дать объяснение ему, указать причины его происхождения. Более того, он вынужден признать, что этот закон находится в прямом противоречии с практической деятельностью и не имеет никакого целесообразного, полезного характера в практике мышления и жизни «первобытных» народов. Таким образом, этот закон у него носит внеопытный, априорный характер. Леви-Брюль не может и не пытается также объяснить того, как же может происходить мышление согласно двум противоречащим системам законов. С одной стороны, так или иначе он признает обусловленность законов формальной логики свойствами самого бытия. С другой стороны, он вводит внеопытный, противоречащий закономерностям объективной действительности так называемый закон партиципации, хотя, чтобы быть последовательным, он должен был бы или показать, что этот закон имеет основание в каких-то других свойствах бытия, или отрицать всякую обусловленность бытием законов формальной логики. Между тем все эти затруднения и противоречия разрешаются следующим образом.

1) О нарушении законов формальной логики в мышлении «первобытных» народов можно говорить только с точки зрения онтологического критерия, субъективно же они мыслят вполне последовательно, так как:

· а) отождествляя различные вещи, они не отождествляют различных понятий, поскольку различие отождествленных вещей не отражено в их мышлении в различии понятий;

· б) приписывая предметам противоречивые, несовместимые свойства, они не мыслят противоречиво, поскольку несовместимость этих свойств не отражена в их мышлении в несовместимости понятий и т.д.

Что субъективно «первобытные» народы и мыслят, и поступают вполне последовательно, можно проиллюстрировать таким примером. Туземцы приписывают колдунам способность быть одновременно в нескольких местах. Считая, например, что, когда человека загрызет какой-нибудь зверь, его, на самом деле, загрызает колдун, принявший образ зверя, туземцы в таких случаях всегда обвиняют колдуна, хотя последний в это время и находился в нескольких километрах от места происшествия.

2) Такое нарушение законов формальной логики, имеющее место с точки зрения онтологического критерия, свидетельствует только о низкой степени познания природы, но не о действии каких-либо других законов мышления. Действительно,

· во-первых – в обыденной, практической жизни они поступают согласно законам формальной логики, если учитывать онтологический критерий. Это говорит о том, что аксиоматика этих законов уже выработалась и могла распространить свое действие на весь мыслительный материал (это и сказывается в том, что «первобытные» субъективно поступают и мыслят последовательно);

· во-вторых, отождествление различных предметов и т.п. имеет в своей основе мировоззренческий момент, а не действие закона партиципации.

Выше уже приводилось высказывание Леви-Брюля, объясняющее факты отождествления различных вещей и т.д., тем, что «первобытные» считают эти вещи сопричастными мистической силе. Леви-Брюль приводит и другие факты такого рода. Так в другом месте он пишет:

«В силу мистической связи между оригиналом и изображением, связи, подчиненной „закону партиципации“, изображение одновременно и оригинал, подобно тому, как бороро суть в то же время арара»[197].

Подобным же образом австралийцы отождествляют красную охру и кровь, поскольку красная охра, с их точки зрения, есть кровь их мифических предков из времен Алчеринга.

Таким образом, факты, приводимые Леви-Брюлем в подтверждение выдвигаемого им положения о том, что мышление «первобытных» народов якобы происходит не по законам формальной логики, а по особому закону партиципации, не подтверждают этого положения и не могут дать оснований для вывода о том, что мышление «первобытных» народов представляет собой качественно иной тип, чем мышление цивилизованных народов.

Выше было показано, что законы мышления есть отражение основных свойств предметного мира. Но условием наличия этих свойств является то, что бытие дискретно и разделено на отдельные предметы и явления, так или иначе отграниченные друг от друга. Поэтому для того, чтобы возникло отражение этих основных свойств предметного мира, необходимо, чтобы сначала была отражена раздельность бытия на отдельные предметы и явления.

Если бы, объединяя те или иные свойства в комплексы, мы не видели принудительности и необходимости такого объединения и оно носило бы чисто случайный характер, не было бы и необходимости различать эти комплексы свойств, не отождествлять их, и такого рода объединения не имели бы устойчивого характера.

Поэтому предпосылкой формирования законов мышления является отражение не только наиболее общих свойств бытия, но и дискретности объективной действительности, ее разделенности на отдельные предметы и явления характеризуемые относительно устойчивыми комплексами признаков.

Рассмотрим основные этапы формирования такого предметного отражения в животном мире.

На первой так называемой элементарной стадии развития психики происходит отражение отдельных свойств предметов и явлений, но не самих предметов и явлений. На этой стадии у животных есть только отдельные ощущения, но нет устойчивого объединения ощущений, иначе говоря, нет опредмечивания ощущений. Психическая жизнь животного сводится целиком только к отражению отдельных свойств, поскольку они воздействуют на него в данный момент. Вследствие этого реакция организма на раздражение носит непосредственный характер, между реакцией и раздражением нет никаких промежуточных звеньев. Поэтому целевая установка в поведении животного существует лишь постольку, поскольку соответствующее свойство воздействует на него в данный момент.

Особенностью этой стадии в развитии психики является также и то, что в деятельности животного учитывается связь свойств, хотя в рецепторах эта связь свойств не отражается. Животное реагирует на тот или иной биологически бесполезный для него раздражитель, поскольку с этим раздражителем связаны биологически полезные свойства предметов. Так, паук реагирует на вибрацию паутины, поскольку в обычных условиях эта вибрация вызывается попавшей в нее мухой. Однако эта связь свойств не дана животному. Если, например, вибрацию паутины вызвать камертоном, то паук реагирует на это так же, как если бы она была вызвана попавшей в нее мухой.

·

Таким образом, в деятельности животного так или иначе устанавливается связь свойств в одном предмете или отношение разных предметов. Но предметы, изменяясь, могут потерять то свойство, которое для животного служило показателем наличия в предмете биологически полезных свойств, между тем как эти последние могут в предмете остаться. Это является фактором, вызывающим необходимость отражения не отдельных свойств, а предметов в целом.

На низших ступенях предметного отражения предмет выделяется благодаря тому, что он движется, и этим самым объективно выделяется среди других предметов; иначе говоря, объединение свойств в единое предметное целое происходит только благодаря тому, что эти свойства выделяются благодаря их совместному движению. Поэтому лягушка, например, реагирует только на движущиеся предметы.

Дальнейшая эволюция отражения идет за счет усовершенствования анатомо-физиологического устройства, рецепторов, т.е. за счет более точного отражения отдельных свойств, и за счет совершенствования самого восприятия. Коротко остановимся на механизме восприятия.

В психологии существовала точка зрения, согласно которой предметность отражения в рецепторах не дана непосредственно, а является результатом мгновенного умозаключения: поскольку из предыдущего опыта известно, что данные свойства принадлежат такому-то предмету, то при воздействии этих свойств на рецепторы делается умозаключение, что воспринимается именно этот предмет. Однако в дальнейшем было показано, что опредмечивание данных рецепторного отражения происходит описанным способом только в патопсихологических, но не нормальных случаях. Так, при нарушении зрительной вторичной интеграционной зоны больной имеет только разрозненные ощущения, и для того, чтобы опредметить эти ощущения, ему необходимо учитывать прошлый опыт, вспомнить, что он некогда получал сходные ощущения от ранее известного ему предмета. Отсюда больной заключает, что и в данном случае он видит тот же предмет. Несмотря на это, у него все-таки нет непосредственного объединения этих ощущений в устойчивые комплексы, как это бывает у здоровых людей. Следовательно, в нормальных случаях опредмечивание ощущений происходит не благодаря их осмыслению; опредмечивание нормально представляет собою автоматический непосредственный процесс.

Дальнейшая эволюция восприятия идет по линии устранения объективных и субъективных условий восприятия, которые приводят к тому, что образ одного и того же предмета в рецепторах будет различным в зависимости от изменения этих условий. Так, например, что касается зрительного восприятия, то в этой связи следует отметить, что:

а) на глаз действует не цвет данного тела, а свет, отраженный от этого тела. Но состав отраженного света зависит как от свойств поверхности тела, так и от свойств падающего на тело света. Поэтому при изменении состава последнего изменится и состав действующего на глаз света. В силу этого при неизменности свойств поверхности тела воспринимаемый цвет этого тела может измениться.

б) форма и величина отражения на сетчатке зависит от угла зрения и от расстояния. В силу этого при неизменности величины и формы тела, величина и форма его образа на сетчатке будет изменяться в зависимости от изменения расстояния и угла зрения. Если бы характер отражения предмета в восприятии однозначно определялся только отражением его на сетчатке, то при неизменности таких свойств предмета, как величина, форма, цвет, возникали бы сменяющие друг друга образы одного и того же предмета, которые отличались бы один от другого. Но, если бы не было устойчивых образов предметов, невозможно было бы отразить эти предметы в их определенности и отличии от других предметов.

Но характер образа восприятия предмета уже у высших млекопитающих не определяется только характером образа предмета на сетчатке. В ходе эволюции вырабатывается константность восприятия: константность цвета, формы и величины[198].

Выработка в ходе эволюции животного мира константности восприятия предметов составляет второе необходимое условие формирования законов мышления.

У обезьян, по мнению Ладыгиной-Котс, зрительное восприятие уже в основном сходно с человеческим.

Второй крупнейшей особенностью этого этапа в развитии психики является то, что между реакцией организма и раздражителем возникают промежуточные звенья.

1) Во-первых, многочисленные опыты показывают, что обезьяны имеют достаточно яркие образы вещей, которые они некогда воспринимали, и что эти образы могут сохраняться длительное время. В восприятии и образе фиксируется различие не только в свойствах предметов, но и в количестве этих предметов. Если на глазах у обезьяны спрятать два банана, а затем незаметно для нее взять один из бананов, то она, найдя один банан, продолжает упорно искать второй.

2) Во-вторых, как пишет акад. Беритов,

«психонервный комплекс представления определенной внешней среды воспроизводится,

· во-первых, от воздействия какого-либо компонента внешней или внутренней среды, имеющего отношение к происхождению данного психонервного комплекса,

· во-вторых, от воздействия какого-либо внешнего раздражения, имеющего сходство в отношении рецепции с каким-либо компонентом данной среды, и,

· в третьих, – от спонтанного возбуждения какого-либо психонервного элемента, участвующего в происхождении данного психонервного комплекса»[199].

Из этого акад. Беритов делает вывод,

«что если можно говорить, что внешний мир, внешняя обстановка обусловливает характер поведения животного, то в равной мере можно сказать, что психонервный комплекс обстановки, который воспроизводится у животного спонтанно или при действии на него какого-либо элемента этой обстановки, также обусловливает характер его поведения»[200].

Наряду с этим у животных сохраняется и рефлекторный тип поведения, для которого характерно отсутствие промежуточных звеньев между реакцией организма и раздражителем, но у высших млекопитающих психонервная деятельность

«подчиняет себе автоматизированные акты поведения и рефлекторную деятельность, устраняя их всякий раз, когда последняя перестанет служить потребностям организма, ввиду изменившихся условий во внешней среде»[201].

Психонервный комплекс представления создает возможность более сложных форм поведения, настолько гибко приспособленных к внешней ситуации, что это вызывало у исследователей высших обезьян предположение о разумном поведении этих животных. Но это нельзя признать основательным.

Давно уже обращалось внимание на то, что обезьяна по видимости разумно ведет себя только в той обстановке, которая чрезвычайно близко напоминает природную обстановку. Обезьяна, например, без затруднений достает приманку, притягивая ее за привязанную к ней нить. Но если ту же нитку пропустить через ручку чашки, в которой находится приманка, и подвести оба конца нитки к решетке клетки, то обезьяна тянет за один конец и не решает задачи. В первом случае ситуация «нить – плод» полностью соответствовала ситуации «плод – ветка». Сходство ситуации в эксперименте вызывало психонервный комплекс представления ситуации «ветка – плод», и обезьяна поступала соответственно этому представлению. Во втором случае такой психонервный комплекс не мог обеспечить правильного решения. Это показывает, что обезьяны действуют на основе переноса, который осуществляется механизмом психонервного комплекса представления, но не на основе усмотрения объективной связи плода и нитки. Выше уже приводились данные других опытов, которые свидетельствуют о том, что объективные связи и отношения не осознаются человекообразными обезьянами (см. стр. 22 и след. настоящей работы) и их поведение в основном определяется рамками наличной ситуации.

Следует отметить, что даже в человеческом сознании возникновение мысли, как осознания связей и отношений предметов и явлений объективной действительности облегчается, если на это толкают отношения, наличные в данный момент.

«…недостаточно, чтобы мысль стремилась к действительности, – сама действительность должна стремиться к этому»[202].

Лишь в виде исключения отмечаются случаи, когда человекообразные обезьяны изготовляли нечто вроде примитивных орудий и употребляли предметы для достижения определенной цели, хотя эти предметы находились в иной ситуации, в иных отношениях, чем того требовалось для решения задачи. Однако эти исключения лишь подтверждают правило о том, что объективные связи и отношения предметов объективной действительности не презентированы психике обезьян.

Как уже отмечалось выше, если предмет отражается непосредственно, в единичности, без отражения связей и отношений его с другими предметами, невозможно отражение объективной значимости предмета. Для животного предмет есть только средство для удовлетворения каких-то потребностей. Предмет имеет для него только биологическую значимость, и животное «узнает» в предметах только свою биологическую потребность. Животное не стоит ни в каком теоретическом отношении к миру. Человеческое сознание возникает только тогда, когда начинают отражаться объективные связи и отношения предметного мира. С этого момента отражение становится опосредованным и обобщенным. Человек становится в теоретическое отношение к предметному миру и узнает в предметах не только средства удовлетворения своих потребностей, но и объективную значимость предмета. Выше уже было показано, что высшие обезьяны не способны осознать связи и отношения предметного мира, и поэтому в практической деятельности они могут использовать только те связи и отношения предметов и явлений, которые даны в наличной ситуации, и не могут отвлечься от тех отношений, в которых они находятся в данный момент. Поэтому для них предмет как бы меняет свою «значимость» вместе с изменением его отношений к другим предметам.

Для того, чтобы человек отразил предмет в его свойствах, связях и отношениях, для того, чтобы полученное в результате этого понятие было устойчиво связано с данным предметом, необходимо, чтобы у него выработалась способность абстрагироваться от наличных связей и отношений и свойств, чтобы наличные связи, отношения и свойства не скрывали от человека те отношения и связи, которые отражены в понятии. Формирование законов мышления происходит постольку, поскольку у человека развивается способность отвлекаться от наличных связей, отношений и свойств и удерживать в сознании в той или иной форме те связи, отношения и свойства, которые ранее были фиксированы им, т.е. постольку, поскольку у человека развивается способность абстрагироваться, отвлекаться от некоторых свойств и отношений предметов.

Термин абстракция употребляется в двух значениях:

· с одной стороны, под абстракцией понимается процесс отвлечения от некоторых свойств и отношений предметов с целью выделения и рассмотрения оставшихся сторон;

· с другой стороны, под термином абстракция понимается любое понятие, образованное путем отвлечения от некоторых сторон и отношений и выделения остальных свойств и отношений как существенных и общих для класса предметов.

В этом значении термин абстракция предполагает как процесс абстрагирования, так и анализ и обобщение.

Именно в последнем смысле употребляют этот термин Маркс, Энгельс и Ленин, когда говорят об абстракции стоимости, труда и т.д., о научных, невздорных абстракциях (Ленин), отражающих то общее и существенное, что фиксируется мышлением для того или иного класса предметов. Очевидно, что абстракция как способность отвлекаться от тех или иных свойств предметов и их отношений с целью установления черт их сходства и отличия от других предметов есть необходимое условие для образования абстракций, как общих понятий.

Поскольку наличие абстракции в первом значении этого термина является условием формирования, становления формально-логических законов мышления, необходимо прежде всего выяснить, под влиянием каких факторов произошла и развивалась способность к абстракции у человека.

Условие всякого обобщения – это усмотрение черт сходства и различия обобщаемых предметов.

Поэтому прежде всего рассмотрим тот тип отражения, который получил человек при переходе из животного царства, со стороны его влияния на способность абстрагировать, выделять те или иные черты сходства и различия предметов, на способность обобщения, и следовательно, в конечном счете со стороны его влияния на формирование законов мышления. Выделение того или иного общего чувственно воспринимаемого свойства и установление различия предметов по какому-либо чувственно воспринимаемому свойству может, вообще говоря, происходить на основе образов восприятия, и определяется следующими закономерностями:

1) При различии во всех свойствах, кроме одного, это последнее общее свойство легко выделяется и благодаря этому создается возможность обобщения по этому свойству.

2) Различие предметов в одном свойстве скрывает сходство этих предметов во всех остальных свойствах.

Таким образом, выделение того или иного свойства и абстрагирование от остальных подсказывается самой ситуацией, наличной комбинацией предметов, попадающих в поле зрения или вообще в поле восприятия. С другой стороны, различие предметов в одном свойстве при сходстве во всех остальных заслоняет это сходство и не позволяет обобщать предметы по сходству в остальных признаках. Таким образом, от наличной комбинации предметов зависит, будет ли фиксировано сходство, общность свойств, или нет. Следовательно, при этом типе абстрагирования и обобщения человек не выходит за рамки наличной ситуации. Очевидно также, что в зависимости от изменения комбинации предметов, попадающих в поле восприятия, обобщение будет происходить по разным признакам. В силу этого один и тот же предмет, попадающий в разные комбинации в зависимости от того его признака, который выделяется по закономерностям восприятия, будет включаться в разные обобщения. Так, при наличии, например, предметов, сходных по цвету, но различающихся во всем остальном, эти предметы обобщались бы по признаку цвета. Если один из этих предметов попадает в комбинацию с другим предметом, сходным с ним, например, по форме, то тот же предмет будет обобщен уже по признаку формы. Переход от одного обобщения к другому обусловлен в этих случаях закономерностями восприятия, между такого рода обобщениями не будет какой-либо внутренней органической связи, эта связь будет носить чисто внешний характер.

При действии такого рода закономерностей предметы, различающиеся по одному, но сходные по всем остальным признакам, могут попасть в разные обобщения.

Очевидно также, что само обобщение могло бы воспроизводиться на основе этих закономерностей лишь при наличии соответствующей комбинации предметов. В противном случае тот признак, на основании которого было произведено обобщение, уже не мог бы быть выделен.

То же самое можно сказать об обобщениях на основании чувственно воспринимаемых отношений предметов.

Таким образом, указанные выше закономерности восприятия препятствуют устойчивому выделению отдельных сторон и отношений предметов и явлений объективной действительности, могущих послужить основой для обобщения, не обеспечивают устойчивости соотнесения раз сделанного обобщения с соответствующими предметами, не могут обеспечить формирования относительно устойчивого понятия об этих предметах, препятствуют отражению предметов и явлений в их существенных признаках и тем самым отражению свойств бытия, на основе чего происходило формирование формально-логических законов мышления.

В самом деле, поскольку определенность предмета и его отличие от других предметов меняется при этом способе отражения от ситуации к ситуации, постольку здесь нет места закону тождества, противоречия и исключенного третьего. Этот способ отражения не предполагает также наличия и закона достаточного основания, ибо здесь основание для обобщения дается внешней ситуацией и меняется в зависимости от ее изменения.

Таким образом, дальнейшее развитие этого типа отражения само по себе не могло бы привести к появлению чисто человеческого способа отражения действительности и к формированию законов мышления. Как уже отмечалось выше, решающим фактором в возникновении чисто человеческого способа отражения действительности явилась трудовая деятельность (см. стр. 27 – 28 настоящей работы).

Рассматривая труд со стороны тех предпосылок, которые он создает для формирования формально-логических законов мышления, отметим следующие моменты:

1) Труд есть опосредованное воздействие человека на один объект при помощи другого объекта.

2) Для того, чтобы было возможно опосредованное воздействие, необходимо, чтобы были отражены объективные свойства как предмета труда, так и орудия труда, с одной стороны, и те объективные отношения, в которые они могут быть поставлены, – с другой.

3) Выделение предмета труда должно иметь место независимо от того состава предметов и от тех соотношений, в которых он находится в данной ситуации.

4) Использование орудия для воздействия на предмет труда должно происходить независимо от того состава предметов, в которых это орудие находится в данный момент.

5) Для этого в свою очередь необходимо, чтобы свойства и отношения предметов и орудий труда были отражены и презентированы в сознании относительно устойчивым образом и чтобы человек мог отвлечься от наличных связей и отношений, преодолеть закономерности восприятия, находить в предметах труда и орудиях труда те свойства и отношения, которые послужили основой для обобщения, независимо от состава окружающих предметов, т.е. чтобы у человека развивалась способность к абстракции и отражению предметов в их сходстве, различии и т.д.

6) Изготовление орудий требует, чтобы человек мог иметь устойчивое отражение свойств орудий труда и его отношений к предметам труда, т.е. выделения в сознании орудий и предметов труда по признакам их сходства и отличия от других предметов и т.д.

История развития орудий первобытных предков человека позволяет выделить некоторые этапы развития способности к абстрагирующей и обобщающей деятельности и преодоления закономерностей восприятия. Известно, что первые орудия не имели определенной формы, общей для них была только режущая поверхность. В дальнейшем появляются два типа орудий: так называемые отщепы с режущей поверхностью и рубила. Последние, хотя первоначально и имели самую разнообразную форму, однако уже обладали двумя общими признаками: заострением на одном конце и округлением на другом. Таким образом, появление этого типа орудий означало, что влияние восприятия, согласно закономерностям которого могло происходить выделение только одного свойства, на этом этапе развития человеческого мышления уже было преодолено.

Таким образом, труд является тем фактором, который с самого начала создает необходимость отражения предметов, участвующих или в качестве предметов или орудий труда, в их объективных отношениях и свойствах, в их сходстве и различии; с самого начала создает необходимость формирования формальных законов мышления в сфере отражения этих объектов, и необходимость преодоления влияния закономерностей восприятия на обобщение и переход от одного обобщения к другому. Но преодоление влияния закономерностей восприятия, отражение предметов и явлений в их определенности, т.е. сходстве и различии, аксиоматика законов мышления, возникшая в сфере трудовой деятельности первобытных предков человека, необходимо должны были распространиться в дальнейшем и на всю сферу отражения объективной действительности. Очевидно, что этот процесс протекал не без борьбы с действием закономерностей восприятия. В этой связи, в частности, представляют интерес данные по семантике австралийского племени аранта, приведенные С.Д. Кацнельсоном[203]. Анализ лексики языка аранта показывает, что есть случаи, когда обобщение производится только по какому-то одному признаку и одно и то же слово относится к нескольким предметам, имеющим только один общий признак.

Например:

1) mbara ‘колено’; ‘кривая кость’; ‘извилистая река’; ‘мясные черви’ (обобщение по форме);

2) ilba ‘ухо’; ‘чрево’; ‘пуповина’, ‘песчаный холм’ (обобщение по форме);

3) ingua ‘ночь’; ‘спящий человек’ (обобщение по смежности), но также и ‘водяные лилии и их скрытые под водой корни, идущие в пищу’.

Вместе с тем имеют место и такие случаи, когда одно и то же слово относится к предметам, не имеющим каких-либо общих признаков.

Например,

1) kanta означает: ‘круглый лист растения’; ‘головной убор культового назначения’; ‘находящееся вблизи озеро, по временам замерзающее’; ‘холод’.

2) kula ‘волосы на голове’; ‘водоем с водой на горе’; ‘яблоковидные плоды определенного дерева’; ‘мускулистые утолщения на руке и ноге’.

Таким образом, kanta относится как к круглому листу, так и к холоду, kula – как к волосам, так и к водоему на горе, т.е. к предметам, не имеющим никаких общих признаков, что противоречит самой сущности операции обобщения и может получить объяснение, если приписать это действию закономерностей восприятия.

Как уже отмечалось выше, по закономерностям восприятия может быть выделен какой-то один общий признак. Если на основании этого признака производится обобщение, закрепляемое за словом, то, если какие-либо из этих предметов оказываются в ином предметном окружении и в этом предметном окружении общим оказывается другой признак, – название может быть перенесено на все эти предметы. В итоге соответствующее слово будет относиться к двум группам предметов, не имеющих никаких общих признаков. Видимо, с этим мы и встречаемся в приведенных примерах. Круглый лист растения, головной убор культового назначения, находящееся вблизи озеро – имеет общую форму. Но со своей стороны озеро, по временам замерзающее, и холод могут быть объединены по смежности. Во втором примере промежуточные звенья, очевидно, выпали, поэтому нельзя объяснить, как произошел переход от одного обобщения к другому, и почему одно и то же слово обозначает такие предметы, как волосы и водоем на горе.

Приведенные примеры из языка аранта свидетельствуют о существовании такого периода в развитии языка и мышления, когда закономерности восприятия оказывали еще известное влияние на процессы абстрагирования и обобщения, вступая в противоречие с определяющим фактором в становлении человеческого мышления и его формально-логических законов, каковым являлась трудовая деятельность.

Из этого, конечно, не следует, что законы мышления народов, стоящих на той же ступени развития, что и аранта, еще не сформировались. Анализ значений некоторых слов лексики языка аранта вскрывает отдаленный этап развития мышления этих народов.

Вместе с тем, говоря об общности формально-логических законов мышления всех современных народов и в том числе «первобытных», по-видимому, правомерно ставить вопрос о специфичности действия этих законов на разных ступенях развития человеческого мышления в связи с изменением сферы их функционирования.