[22]

Вопрос о характере взаимоотношения языка и мышления имеет существенное, принципиальное значение не только для языкознания, но также и для марксистско-ленинской теории познания. Общеизвестно указание В.И. Ленина о том, что история языка является одним из важнейших источников по истории познания человечества, одной из тех важнейших областей знания, из которых должна сложиться марксистская теория познания (и диалектика). Этот вопрос является одним из аспектов основного философского вопроса, основного вопроса гносеологии о первичности материи или духа, в зависимости от характера разрешения которого философия разделяется на два основных направления – материалистическое и идеалистическое.

Последовательно материалистическим является лишь такое решение этого вопроса, когда признается, что первичность материи и вторичность духа, сознания проявляется не только в том, что все многообразные явления мира, в том числе и мыслящий человек, представляют собой различные формы движущейся материи или являются результатом ее развития и что мышление человека является продуктом, функцией одной из форм материи – мозга, а со стороны своего содержания – результатом отражения вне нас и независимо от нас существующей объективной действительности, но также и в том, что идеальное не имеет самостоятельного бытия вне и помимо материальных форм. Мысль, сознание, мышление существуют так же реально, как и различные формы движущейся материи. Однако, будучи обусловленным в своем бытии функционированием одной из форм материи – мозга, т.е. являясь высшим продуктом материи, мысль существует только постольку, поскольку она осуществляется в определенных материальных формах.

«На „духе“, – указывает К. Маркс, – с самого начала лежит проклятие – быть „отягощенным“ материей, которая выступает здесь в виде движущихся слоев воздуха, звуков – словом, в виде языка. Язык так же древен, как и сознание; язык есть практическое, существующее и для других людей, и лишь тем самым существующее также и для меня самого, действительное сознание, и, подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми»[23].

Иначе говоря, вторичность сознания, духа и первичность материи проявляется также и в том, что мышление, протекая в неразрывной связи и на основе материальных физиологических процессов, происходящих в головном мозгу, вместе с тем осуществляется только при посредстве естественного языка или других знаковых систем. Язык есть средство осуществления человеческого мышления, это последнее не может протекать вне и помимо естественного языка или других знаковых систем, язык и мышление неотделимы друг от друга как в своем возникновении, так и в своем существовании – таковы те основные принципиальные моменты, которые являются исходными при решении проблемы о характере взаимоотношения языка и мышления или отдельных ее частных аспектов с позиций диалектического материализма.

С позиций философского идеализма, отрицающего обусловленность мышления определенными материальными процессами, происходящими в головном мозгу, а также обусловленность и вторичность содержания нашего сознания по отношению к объективной действительности, связь сознания, мышления с языком также не рассматривается как необходимая. Хотя представители этой точки зрения и признают, что язык, действительно, используется в процессе мышления, но по их мнению, связь между языком и мышлением не является органической[24] и мышление может протекать и в чистом виде, без помощи языка. Некоторые из сторонников этой точки зрения идут дальше, утверждая, что язык отягощает и искажает мысль, возникшую в процессе чистого мышления, протекающего без использования языка[25].

Даже такой представитель логического позитивизма и философии анализа языка как Б. Рассел, который, признает, что

«язык служит не только для выражения мыслей, но и делает возможными мысли, которые без него не могли бы существовать»,

утверждает вместе с тем принципиальную возможность существования мыслей вне языковых форм. Он пишет:

«Иногда думают, что не может быть мысли без языка, но я не могу с этим согласиться: я считаю, что может быть мысль и даже истинное и ложное верование и без языка. Но, хотя это и может быть, все-таки нельзя отрицать, что все хорошо отработанные мысли требуют слов»[26].

Если для каждого материалиста-лингвиста и материалиста-философа является бесспорным положение о неразрывной связи языка и мышления, взятое в общей форме, то целый ряд конкретных вопросов этой проблемы до настоящего времени еще требует своего разрешения или является дискуссионным. Прежде всего в этой связи требует рассмотрения следующий вопрос. Понятие мышление включает два принципиально различных аспекта: говоря о мышлении, обычно имеют в виду не только абстрактное содержание, не только абстрактные процессы, происходящие в форме понятий, суждений и т.п., но также и его чувственно-образное содержание в виде образов восприятия и представления.

В связи с этим возникает вопрос, является ли одинаковым характер отношения к языку этих двух принципиально различных сторон мышления, т.е. иначе говоря, находится ли в прямой и непосредственной связи с языком не только его абстрактное содержание, но и его чувственно-образное содержание и является ли язык необходимым средством осуществления и того, и другого. Существуют две основные точки зрения по этому вопросу.

Согласно первой из них, имевшей широкое распространение в 30 – 40 гг. и отстаиваемой некоторыми авторами до последнего времени[27], язык находится в такой же прямой и непосредственной связи с образами восприятия и представления, как и с понятиями, и слово выражает не только понятие, но и представление и существовал такой этап в развитии языка и мышления, когда мышление происходило только в образах восприятия и представления и язык, следовательно, выражал только их. Такого рода понимание характера взаимоотношения языка с абстрактным обобщенным мышлением, с одной стороны, и чувственно-образным мышлением – с другой, выступало в качестве основы при решении вопросов исторического развития языка и мышления, а также целого ряда других проблем, таких как природа языкового значения в его отношении к содержательной стороне мышления и т.п. Согласно второй точки зрения, язык является необходимым средством осуществления только абстрактного понятийного мышления, но не чувственно-образного мышления.

В целях анализа этой проблемы представляется целесообразным рассмотреть следующие вопросы:

1) Существовал ли такой этап в развитии мышления человека, когда оно всецело происходило в образах восприятия и представления и совсем не обладало способностью образовывать понятия? При положительном решении этого вопроса с неизбежностью должен быть сделан вывод, что язык первоначально возник как средство выражения образов восприятия и представления и в какой-то период своего существования выражал только их.

2) Является ли язык необходимым средством существования и орудием осуществления не только абстрактного содержания мышления, но и его чувственно-образного содержания или нет? Этот вопрос иначе может быть сформулирован так: находится ли чувственно-образное содержание мышления в такой же прямой и непосредственной связи с языком (его материальной оболочкой) как и его абстрактное содержание?

Положение об особой чувственно-наглядной стадии в развитии мышления получило особенно широкое распространение со времени опубликования работ Леви-Брюля по этнографии так называемых первобытных народов. В этих работах развивается точка зрения, согласно которой мышление современных «первобытных» народов является по преимуществу чувственно-наглядным, в прямую связь с чем ставятся и те особенности языков этих «первобытных» народов, которые они имеют в отличие от языков цивилизованных народов.

«…Языки низших обществ, – пишет Леви-Брюль, – всегда выражают представления о предметах и действиях в том же точно виде, в каком предметы и действия представляются глазам и ушам»

и далее:

«Общая тенденция этих языков, – продолжает он, – заключается в том, чтобы описывать не впечатление, полученное воспринимающим субъектом, а форму, очертание, положение, движение, образ действия объектов в пространстве, одним словом, то, что может быть воспринято и нарисовано»[28].

Н.Я. Марр переносит даваемую Леви-Брюлем характеристику мышления современных первобытных народов на мышление доисторического человека и выделяет особую дологическую стадию в развитии мышления.

«Человечество, – утверждает Н.Я. Марр, – тогда мыслило дологическим мышлением, без отвлеченных понятий, представлениями в образах в их нашему восприятию чуждой связи»[29].

Этой стадии в развитии мышления, по мнению Н.Я. Марра, соответствовала особая стадия в развитии языка – так называемая линейная речь[30]. Выдвигаемое им положение об особом первобытном полисемантизме («пучках», «гнездах» значений и т.п.) Н.Я. Марр также ставит в связь с тем, что мышление доисторического человека на определенной ступени его развития всецело происходило в образах представления.

Другой крупный языковед Д.В. Бубрих, являвшийся представителем иного, чем Н.Я. Марр, направления в советском языкознании того периода, выделял в истории мышления два этапа, в течение которых мышление, по его мнению, всецело происходило в форме чувственно-наглядных образов и которым соответствовали особые этапы развития языка.

«…Можно установить – писал Д.В. Бубрих – три последовательных „эры“ в их развитии (мышления и речи. – В.П.):

1) „эру“ наглядно-действенного мышления и сигнальной речи,

2) „эру“ наглядно-образного мышления и изобразительной речи,

3) „эру“ собственно мышления и собственно речи»[31].

Д.В. Бубрих полагал, что мышление в понятиях появляется только на третьем этапе его развития в эпоху верхнего палеолита.

Эта точка зрения на характер первоначальных этапов развития мышления и языка человека и на характер языка и мышления современных так называемых первобытных народов в той или иной форме разделялась многими авторами как лингвистами, так и философами[32].

Иная точка зрения по этому вопросу была высказана известным советским антропологом В.В. Бунаком. Он относит возникновение способности образования понятий к самым начальным этапам развития человеческого мышления, связывая ее с переходом к изготовлению уже наиболее древних каменных орудий, еще не имевших четко зафиксированной формы[33].

Положение о том, что на первых ступенях развития мышления человек совсем не обладал способностью образовывать хотя бы самые элементарные понятия и что его мышление в этот период всецело протекало в форме чувственно-наглядных образов восприятия и представления, так как иначе предполагает, что на этом этапе развития человеческого мышления фактически не существовало какого-либо качественного различия между способами отражения действительности у первобытного человека и у животных.

Вместе с тем прямо или косвенно игнорируется также и то существенное отличие, которое имеется между первобытным человеком и животными в отношении их к природе, поскольку характер этого отношения стоит в непосредственной связи со способом отражения действительности; фактически отрицается и то решающее влияние, которое имели на развитие способа отражения действительности у первобытного человека общественные факторы и прежде всего его трудовая деятельность, не имевшие места в ходе эволюции животного мира.

Между тем, положение об общественной природе языка и мышления должно быть положено в основу понимания путей и форм их развития.

Действительно, хотя мышление человека представляет собой индивидуальный акт и, по выражению К. Маркса, является «естественным процессом», оно, как способность опосредованного отражения человеком объективной действительности, не могло возникнуть так же, как и сам человек, в результате простой биологической эволюции, а вызвано к жизни качественно новыми факторами, не имевшими места в животном мире. Человек и его мышление есть продукт общественных отношений, и прежде всего тех отношений, в которые в процессе труда люди вступали между собой и к окружающей их действительности.

Отражение объективной действительности имеет место и в животном мире. Это отражение совершается в форме ощущений и восприятий, являющихся результатом воздействия отдельных свойств предметов или предметов в целом на органы чувств животных. В условно-рефлекторных реакциях животных на воздействия внешней действительности учитываются также связи и отношения предметов и явлений внешнего мира. Однако, как показано многочисленными исследованиями в области высшей нервной деятельности животных, эти связи и отношения не осознаются животными. Это, по-видимому, следует сказать не только о низших животных, но и о человекообразных обезьянах, наиболее близко стоящих к человеку по уровню своего развития.

Известно, что подсознательные процессы образуют обширную область психической деятельности и у человека и, в частности, это обнаруживается многочисленными опытами по выработке условных рефлексов на звуковые сигналы. В этой связи можно сослаться, например, на опыты М.А. Алексеева по выработке двигательной условной реакции на короткий звуковой сигнал (стук метронома), который вначале сопровождался словесным подкреплением «согните (палец)», «нажмите». Анализируя данные проведенных им опытов, автор пишет:

«Чрезвычайно характерна та словесная квалификация, которую давали испытуемые своим двигательным реакциям. Оказалось, что все испытуемые связывали их исключительно с речевым подкреплением, хотя отчетливо воспринимали и удары метронома. На вопрос, почему и в какой момент они делали движения, они никогда не говорили, что делают их на звуковые сигналы, но только на приказ и „нажмите“ или „согните (палец)“. В этих условиях, хотя временная связь между звуковым сигналом и двигательной реакцией уже образовалась, она не находила отражения во второй сигнальной системе, а отражалась только связь между реакцией и речевым условным сигналом „нажмите“. Поэтому в пробах с экстренной отменой речевого подкрепления двигательная реакция, возникавшая только на звуковой сигнал, была для испытуемого всегда „неожиданной“ и вызывала реакцию, по характеру близкую к ориентировочной»[34].

Таким образом, оказывается, что даже условно-рефлекторная деятельность человека, основанная на тех или иных отношениях объектов реальной действительности, вполне может происходить без того, чтобы эти отношения им осознавались, как-то отражались во второй сигнальной системе человека. Имея в виду такого рода случаи, Ф.В. Бассин следующим образом характеризует сущность их психологического механизма:

«Человек воспринимает звуковой раздражитель и действует в соответствии со смыслом слышимого, не выделяя себя как субъекта действия из объективной действительности. В таком случае он этот сигнал не „осознает“, сигнал не входит в систему осознаваемого отражения объективной действительности. Систематический психологический анализ подобных фактов отчетливо продемонстрировал, что раздражители могут действовать на человека в качестве сигналов, вызывающих сложную ответную деятельность, без того, чтобы:

а) воздействующий стимул,

б) мотив, побуждающий к выполнению реакции, и

в) реализация самой реакции

ясно осознавались»[35].

Что касается животных, то в этом отношении очень интересны также некоторые опыты И.П. Павлова, проделанные им на собаках. В одном из опытов И.П. Павлов вырабатывал у собаки условные рефлексы на механический кожный раздражитель, действующий на различные участки кожи (например, на переднюю и заднюю ногу), сочетая его с безусловным раздражителем – вливанием кислоты в рот. Выработав рефлекс на том или другом участке кожи, И.П. Павлов затем несколько раз не подкреплял раздражение на одном из этих участков кожи (передняя нога) безусловным раздражителем (вливание кислоты), что привело к угасанию рефлекса. Но при этом оказалось, что, если сразу после раздражения того участка кожи, на который условный рефлекс уже угашен, приложить механический раздражитель к другому месту, собака будет на это реагировать обильным слюноотделением[36]. Очевидно, что если бы собака осознавала отношение механический раздражитель – кислота, то она и в этом последнем случае не реагировала бы на механический раздражитель слюноотделением.

Для опытов по выработке условных рефлексов характерно и то, что практически любой раздражитель, воспринимаемый органами чувств животного, может стать сигналом для безусловной рефлекторной деятельности животного, если только он совпадает по времени воздействия с жизненно важным для животного раздражителем. Таким образом, условно-рефлекторная деятельность животного может быть основана на таких совершенно случайных, устанавливаемых по произволу экспериментатора связях двух реальных объектов, которые вне эксперимента никогда не могут быть связаны друг с другом, в указанном отношении. В этой связи обращает на себя внимание также и то обстоятельство, что после того, как у того или иного животного, например, у собаки в результате неоднократного подкрепления (едой) биологически незначимых раздражителей (звонка, света и т.п.) на них выработался условный рефлекс, она точно так же в течение некоторого времени реагирует на эти раздражители и в тех случаях, когда они не подкрепляются едой. И только после неоднократного не-подкрепления этих раздражителей едой собака перестает на них реагировать выделением слюны.

Не менее убедительные факты относительно коренного различия между мышлением человека и психикой животных дает нам анализ поведения обезьян. Так различные опыты по доставанию приманок показывают, например, что обезьяна не догадывается использовать для доставания плода тот же ящик, с которым она раньше имела дело, если на нем лежит другая обезьяна или он задвинут в угол клетки, а иногда пытается приставить его к стенке на некотором расстоянии от пола. Доставая без затруднений из-за решетки приманку, привязанную к нитке или веревочке, обезьяна не могла решить ту же задачу, в том случае, если нитку пропустить через ручку чашки, в которой находится приманка: в этом последнем случае она тянула нитку всегда за один конец. Для того, чтобы достать плод из-за решетки, обезьяна использовала с этой целью нитку, тесемку и т.п., пытаясь орудовать ими, как палкой.

Все эти опыты показывают, таким образом, что деятельность обезьян протекает в рамках наличной ситуации, что отношения предметов объективной деятельности не осознаются ею. Действительно, если бы обезьяна, например, осознавала, что ящик может быть использован для того, чтобы достать плод, то она догадывалась бы использовать его и в тех случаях, когда на нем лежит другая обезьяна или он плотно задвинут в угол клетки. На ситуативную обусловленность деятельности обезьян обращает внимание И.П. Павлов, анализируя процесс решения обезьяной Рафаэлем задачи, связанной с тушением водой огня.

«На обезьянах видно, – пишет он, – что для того, чтобы что-нибудь сделать перейдя от одного к другому, им нужно видеть оба раздражения. Если же обезьяна не получит второго раздражения, которое входит в комбинацию с первым, то она по следу их не свяжет. Положим, ей нужно заливать водой огонь. Если она на огонь смотрит, а рядом с этим глаз не упал на воду, которая стоит в стороне, то она не пойдет за водой, а сделает это только тогда, когда, двигаясь увидит воду. Ясно, что у обезьяны следы очень слабы»[37].

Исследователями человекообразных обезьян отмечены лишь единичные случаи, в которых обезьяна вела себя так, как будто бы она осознавала отношения и связи некоторых предметов. Так Г.З. Рогинский дает следующее описание поведения одной из обезьян в проведенном им опыте:

«После решений первых задач в опытах с палками, он (обезьяна Парис. – В.П.) сломал в клетке все деревянные части. Он разрушил дверь в соседнюю клетку, сломал брусья, трапеции, шест и из всех этих предметов заготовил груду палок. Интересно, что до наших опытов Парис несколько лет жил в этой клетке и никогда такой „заготовкой“ палок не занимался.

Когда на второй день Парис увидел меня издали, он быстро начал двигать палками по столу, еще до того, как приманки были положены на стол»[38].

Однако указанный и некоторые другие аналогичные случаи являются исключениями и не могут рассматриваться как характерные для поведения обезьян.

Отличие человеческого мышления от мышления животных, в том числе и человекообразных обезьян именно в том и состоит, что лишь человек осознает и отражает объективные связи и отношения объектов действительности и на основе этого устанавливает их свойства. Только благодаря этому человек получает возможность строить мысленный план своей деятельности и предвидеть ее результаты.

Но способность отражения связей и отношений предметов и явлений объективной действительности и на основе этого их свойств возникла в связи с тем, что в целях удовлетворения своих потребностей первобытные предки человека стали трудиться, т.е. использовать одни предметы для воздействия на другие предметы окружающей их среды.

Процесс труда, предполагая какое-либо воздействие одного предмета на другой, характеризуется прежде всего тем, что эти предметы ставятся в определенные отношения друг к другу. Установление же и осознание определенных отношений предметов труда друг к другу является непременным условием познания свойств этих предметов, так как хотя эти последние и обладают теми или иными свойствами сами по себе, независимо от их отношений, все же их свойства находят свое проявление только в тех отношениях, которые устанавливаются между ними.

Поскольку процесс труда имеет своей целью достижение определенных результатов, а это возможно только при осознании тех отношений, в которых находятся или могут находиться предметы труда, и при более или менее правильном отражении их свойств, то труд и явился тем фактором, благодаря которому и на основе которого возникло специфически человеческое мышление.

«Люди, – говорит К. Маркс, – начинают с того, чтобы есть, пить и т.д., т.е. не „стоять“ в каком-нибудь отношении, а активно действовать, овладевать при помощи действия известными предметами внешнего мира и таким образом удовлетворять свои потребности. (Начинают они, таким образом, с производства). Благодаря повторению этого процесса способность этих предметов „удовлетворять потребности“ людей запечатлевается в их мозгу, люди и звери научаются и „теоретически“ отличать внешние предметы служащие удовлетворению их потребностей, от всех других предметов»[39].

Но труд так же, как и познание свойств тех предметов и явлений, с которыми первобытные предки человека сталкивались в процессе труда, с самого начала носил общественный характер.

Человек происходит от более стадных животных, чем современные человекоподобные обезьяны. Наблюдения же над этими последними показывают, что стадный образ жизни создает у его членов усложненные формы поведения, которые носят общественный характер, и оказывают непосредственное влияние на их высшую нервную деятельность. В этой связи особого внимания заслуживает также факт значительного развития у человекообразных обезьян подражательных действий. Таким образом, уже на высших ступенях развития животного мира поведение отдельных индивидуумов иногда строится на основе коллективного опыта, опыта других индивидуумов. Такие общественные формы поведения и такой коллективный опыт, по-видимому, занимали значительно большее место в стадной жизни животных предков человека.

«По моему мнению, – пишет в связи с этим Ф. Энгельс, – общественный институт был одним из важнейших рычагов развития человека из обезьяны. Первые люди, вероятно, жили стадами, и, поскольку наш взгляд может проникнуть в глубь веков, мы находим, что так это и было»[40].

Говоря об общественном характере труда в первобытном стаде предков человека, нельзя это понимать в том смысле, что трудовые действия всегда совершались несколькими лицами одновременно, хотя, как об этом свидетельствуют данные археологии, такого рода трудовые акты действительно, с самого начала играли большую роль в жизни первобытных предков человека, как, например, совместная охота на зверей. В этих последних случаях трудовые акты носят непосредственно коллективный характер.

Положение же об общественном характере труда следует понимать в том смысле, что трудовые действия первобытных предков человека, даже если они представляли собой или первоначально возникли как индивидуальные, единичные акты, тем не менее являлись общественными по своему характеру, поскольку возможность их совершения и самого возникновения создавалась только на основе стадной, коллективной жизни этого индивида, которая, оказывая непосредственное влияние на формы его поведения и на саму его нервную деятельность, придавала, таким образом, опосредованно общественный характер любому его действию. В связи с этим уместно привести следующее замечание К. Маркса:

«Индивид есть общественное существо. Поэтому всякое проявление его жизни – даже если оно и не выступает в непосредственной форме коллективного, совершаемого совместно с другими, проявления жизни, – является проявлением и утверждением общественной жизни»[41].

Как уже указывалось, переход человекоподобных обезьян к труду в ходе длительного исторического развития привел к возникновению человека и специфически человеческого способа отражения и познания объективной действительности. Даже высшие человекоподобные обезьяны отражают объективную действительность только в форме ощущений, образов восприятия и представления. Эти последние всегда носят конкретный, чувственно-наглядный характер и отражают только единичные, индивидуальные предметы и их свойства. Животное не может в одном и том же образе восприятия или представления одновременно отразить несколько сходных предметов или в одном и том же ощущении несколько одинаковых их свойств. Несколько даже совершенно похожих предметов или несколько совершенно одинаковых свойств отражаются органами чувств животного всегда при помощи такого же количества образов этих предметов или ощущений. Не может быть, например, ощущения красного цвета вообще или чувственно-наглядного образа дома вообще. В отличие от этого, специфически человеческое отражение объективной действительности носит абстрактный, обобщенный характер и происходит в форме понятий и построенных на их основе суждений, умозаключений и т.д. В отличие от чувственного познания, происходящего в форме ощущений, образов восприятия и представления, которые возникают или являются результатом непосредственного воздействия предметов, явлений, свойств и т.п. на органы чувств, специфически человеческое познание носит опосредованный, абстрактный характер, так как образуемые в ходе этого познания понятия не есть результат непосредственного отражения соответствующих предметов, явлений, свойств и т.п. Они возникают благодаря отвлечению от тех или иных сторон действительности, в процессе анализа предметов, явлений и т.п. действительности, выделения в них существенных и несущественных свойств и происходящих на этой основе обобщений.

«Познание есть отражение человеком природы. Но это не простое, не непосредственное, не цельное отражение, а процесс ряда абстракций, формирования, образования понятий, законов etc…»[42].

Выше говорилось о том, что психике животных, в том числе и человекообразных обезьян, не презентированы связи и отношения предметов объективной действительности, хотя их деятельность и строится на их основе благодаря тому, что в коре их головного мозга образуются условно-рефлекторные связи. Поскольку же свойства предметов, явлений действительности проявляются в тех отношениях, которые между ними устанавливаются, постольку же животные отражают только те свойства, которые могут быть непосредственно восприняты органами чувств в форме ощущений и образов восприятия, причем и эти последние также не являются фактом их сознания. При наличии только чувственно-наглядной формы отражения действительности невозможно никакое осознанное отвлечение от тех или иных сторон действительности, от тех или иных свойств предметов, явлений и т.п., от тех связей и отношений, в которые поставлены эти предметы, явления и т.п. в каждый данный момент, невозможно установить то общее, что присуще целой группе предметов или явлений, а также те признаки, по которым они отличаются друг от друга. Этому положению, на первый взгляд, противоречит то обстоятельство, что процесс образования условных рефлексов животных происходит таким образом, как если бы животное отвлекалось от некоторых сторон действительности, производило элементарный анализ и синтез и делало элементарные обобщения. Однако, это не так. Дело заключается в том, что, как и установление связей и отношений предметов и явлений внешней действительности, имеющей место при образовании условных рефлексов, эти процессы также носят неосознанный характер, не являются достоянием субъективного мира животного.

Между тем, труд как процесс опосредованного воздействия человека одним предметом действительности на другие возможен только при следующих условиях:

1) Любой трудовой акт строится на основе, с одной стороны, установления тех связей и отношений, в которые могут быть поставлены предмет и орудие труда, с другой стороны отвлечения от тех связей и отношений, в которых находятся предмет и орудие труда к другим предметам действительности перед началом трудового акта.

2) Использование того или иного орудия труда для воздействия на предмет труда с целью достижения определенных результатов предполагает, с одной стороны, познание таких свойств орудий и предметов труда, многие из которых не могут быть отражены при помощи органов чувства, с другой стороны, наличие перед началом трудового акта мысленного образа того предмета, который должен получиться в конечном итоге. Так, например, при изготовлении уже самого примитивного каменного орудия первобытному человеку необходимо было знать насколько тверд или мягок тот материал, из которого он делает это орудие, знать, какие свойства должно будет иметь изготовленное орудие (острая режущая поверхность и т.п.). Уже на этом этапе изготовления орудий, следовательно, предполагается наличие у первобытного человека способности отвлекаться от всех других свойств, несущественных с точки зрения возможности использования данных орудий для достижения каких-либо целей, наличие способности устанавливать то общее, что должно быть присуще всем орудиям данного типа.

3) Изготовление любого, даже самого примитивного орудия, а собственно с этого момента и должно датироваться начало трудовой деятельности первобытных предков человека, могло иметь место только в том случае, если первобытный человек был уже способен предвидеть свои будущие трудовые действия[43], для выполнения которых было необходимо это орудие, следовательно, также установить те общие моменты, которые присущи отличающимся друг от друга трудовым актам, построенным на использовании этого орудия. Таким образом, акт изготовления орудия мог быть совершен только при наличии возможности отхода от непосредственного созерцания действительности.

Итак, анализ предпосылок даже самой элементарной трудовой деятельности человека показывает, что она возможна только на основе опосредованного, абстрактного, обобщенного отражения действительности. Следовательно, переход к трудовой деятельности с неизбежностью должен был привести к возникновению этого, специфически человеческого способа отражения действительности[44].

В подтверждение своего положения о чувственно-образном мышлении первобытных предков человека сторонники этой точки зрения обычно выдвигают тезис о том, что представление как чувственный образ[45] может носить обобщенный характер. Однако, в этой связи обычно ссылаются лишь на то, что в отличие от образов восприятия в образах представления могут опускаться некоторые второстепенные черты или признаки предмета. Но ясно, что этим еще не создается обобщенности образа представления, так как он, как и образ восприятия, продолжает, тем не менее, отражать только тот или иной единичный предмет. Действительно, мы не можем себе представить дом или собаку вообще и т.п. И это понятно, так как мы могли бы это сделать только в том случае, если бы были возможны обобщенные ощущения, являющиеся элементами представления, т.е. если бы в форме ощущения мог быть отражен, например, красный цвет вообще или холод вообще и т.п.

Кроме того, существенным здесь является то, что такое опущение некоторых признаков предметов в представлениях, которое имеет место у современного человека, происходит в результате взаимодействия этих последних с абстрактными понятиями о предметах и, следовательно, было бы неправильно переносить эту особенность на представления первобытного человека, если согласиться с тем, что его мышление не обладало способностью образовывать понятия, как это утверждают сторонники данной точки зрения.

В обоснование положения об особой чувственно-наглядной стадии и историческом развитии мышления человека сторонники этой точки зрения привлекают этнографические данные по мышлению современных «первобытных народов», а также материалы по языкам этих народов.

В этой связи, в частности, в работах ряда ученых рассматривался счет и его выражение в языках этих народов.

Леви-Брюль, посвящая в своей работе специальную главу этому вопросу, следующим образом определяет ее задачи:

«Различные способы исчисления и счета, образования числительных и их употребление позволят, быть может, уловить, так сказать, самые приемы мышления в низших обществах в том, что касается его специфического отличия от логического мышления»[46].

Характеризуя мышление этих народов в связи с особенностями счета, Леви-Брюль пишет далее:

«Так как первобытное мышление не разлагает синтетических представлений, то оно преимущественно работает памятью. Вместо обобщающего отвлечения, которое дает нам понятия в собственном смысле слова, в частности, понятия чисел, оно пользуется отвлечением, которое считается со специфичностью, с определенным характером данных совокупностей. Короче говоря, это мышление считает и исчисляет способом, который, по сравнению с нашим, может быть назван конкретным»[47].

Леви-Брюль утверждает далее, что для первобытных народов характерно непосредственное восприятие количества тех или иных предметов, в силу чего эти народы, по мнению Леви-Брюля не нуждаются в числительных. Он пишет:

«Уже у некоторых животных в отношении очень простых случаев отмечена способность подобного рода… Если мы вспомним, что, по словам большинства наблюдателей, память первобытных людей феноменальна (выражение Спенсера и Гиллена), граничит с чудом (Шарльвуа), то тем больше оснований думать, что они легко могут обходиться без имен числительных. Благодаря привычке, каждая совокупность предметов, которая их интересует, сохраняет в их памяти с той же точностью, которая позволяет им безошибочно распознавать след того или иного животного, того или иного лица. Стоит появиться в данной совокупности какому-нибудь недочету, как он тотчас будет ими обнаружен. В этом столь верно сохраненном в памяти представлении число предметов или существ еще не дифференцировано: …ничто не позволяет выразить его отдельно. Тем не менее, качественно оно воспринимается или, если угодно, ощущается. Когда они собираются на охоту, они, сидя уже в седле, осматриваются вокруг, и если нехватает хотя бы одной из многочисленных собак, которых они содержат, то они принимаются звать ее…»[48].

Э. Кассирер, работа которого также содержит специальный раздел, посвященный истории счета, высказывает по этому вопросу аналогичную точку зрения.

«Здесь это индивидуальные множества, – пишет он, – которые распознаются и отличаются один от другого по какому-либо индивидуальному признаку. „Число“ множества выступает, поскольку о нем вообще можно говорить, не в форме определенной измеренной числовой величины, но как некоего рода конкретное представление числа, как некое наглядное качество, которое связано с вначале еще полностью нерасчлененным общим впечатлением от множества»[49].

В соответствии с этими особенностями первобытного мышления утверждает далее Леви-Брюль, в языке (числительных) этих народов выражаются восприятия конкретных множеств предметов.

«То, что первобытное мышление выражает в языке, это – не числа в собственном смысле слова, а совокупности-числа, из которых оно не выделило предварительно отдельных единиц… оно (мышление. – В.П.) представляет себе совокупности существ или предметов, известные ему одновременно и по своей природе и по своему числу, причем это последнее ощущается и воспринимается, но не мыслится отвлеченно»[50] (выделено нами. – В.П.).

В этом утверждении Леви-Брюль, как и Э. Кассирер, опирались на то, что:

1) в ряде языков (индейских, полинезийских и меланезийских) народов, причисляемых к «первобытным», существует несколько рядов последовательно возрастающих числительных, каждый из которых (рядов) используется только при счете определенных предметов;

2) в ряде языков существуют самостоятельные обозначения некоторых количеств определенных предметов, не образующие последовательного числового ряда (так называемые числа-совокупности[51]).

Леви-Брюль и Э. Кассирер в этой связи ссылались, например, на числительные в индейских языках Северной Америки (цимшиан, где имеется 7 рядов числительных, употребляющихся для подсчета предметов, принадлежащих к разным классам – длинных предметов, круглых предметов, людей и т.д.; дене и др.), а также языки туземцев Фиджи, Соломоновых островов, где, например, есть отдельные названия для 100 челноков, 100 кокосовых орехов, 1.000 кокосовых орехов и т.п.[52]

Однако, при ближайшем рассмотрении соответствующих фактов теория Леви-Брюля – Кассирера о непосредственном восприятии количества у первобытных народов, согласно которой числительные языков этих народов обозначают чувственные образы восприятия того или иного конкретного множества предметов, оказывается несостоятельной.

Во-первых, по данным зоопсихологии (исследования Ладыгиной-Котс, Г.З. Рогинского и др.) и детской психологии[53] непосредственное восприятие конкретных множеств предметов, т.е. когда разница в количество предметов улавливается самим восприятием без какого-либо подсчета, возможно лишь в очень небольших пределах (до 5).

Во-вторых, как уже правильно отметил Ф. Боас и что подтверждается также наблюдениями над народами Крайнего Севера СССР, так называемые первобытные люди не потому замечают отсутствие одной лошади в большом стаде или собаки в большой своре, что они непосредственно ощущают разницу в количестве, а потому, что они хорошо знают каждую лошадь или собаку[54].

Ссылки Леви-Брюля и других сторонников этой теории на числительные «первобытных» народов также оказываются несостоятельными.

Во-первых, Леви-Брюль и др. односторонне подбирают факты из языков этих народов и совершенно не объясняют, почему в языках не менее «первобытных» народов счет любых предметов ведется при помощи одних и тех же числительных (как, например, в языке туземцев островов Муррей, в языке гуарани, по данным самого Леви-Брюля или, например, в эскимосском, чукотском и целом ряде других языков народов Севера).

Во-вторых, как показывает анализ числительных в некоторых из тех языков, где при счете разных предметов употребляются различные числительные, конкретный счет в этих языках объясняется отнюдь не тем, что числительные этих языков обозначают восприятия соответствующих конкретных множеств.

Для подтверждения этого положения мы сошлемся на данные анализа числительных в нивхском (гиляцком) языке.

В нивхском языке, как и в вышеуказанных языках, для обозначения одного и того же количества различных предметов используются отличающиеся друг от друга числительные, которые образуют 26 различных систем, каждая из которых используется при счете предметов определенного рода.

Однако, лингвистический анализ[55] числительных различных систем показывает, что при отличии соответствующих числительных этих систем друг от друга они имеют в своем составе общие собственно количественные обозначения, что различие числительных одной системы от соответствующих числительных других систем в тех случаях[56], когда оно имеет место, создается за счет того, что эти числительные, кроме собственно количественных обозначений, имеют в своем составе дополнительные форманты (показатели систем), возводимые к названиям предметов счета.

Иначе говоря, в генезисе числительные всех систем, имеющие в своем составе особые форманты (а такими являются далеко не все), каковыми они отличаются друг от друга, представляли собой сочетания собственно количественных обозначений со словами, обозначающими различные предметы счета (лодки, нарты, связки юколы, связки корма для собак, ручные четверти, сажени, людей и животных и т.д.).

Поэтому есть все основания утверждать, что в прошлом в нивхском языке счет любых предметов велся при помощи одних и тех же числительных, каковыми являлись собственно количественные обозначения, что современный конкретный счет, т.е. счет при помощи отличающихся друг от друга соответственно характеру предметов счета числительных, возник как вторичное явление по отношению к этому первому счету, т.е. к счету при помощи собственно количественных обозначений.

Этот вывод, конечно, не означает, что выделенные нами собственно количественные обозначения, исторически выступавшие как самостоятельные числительные, изначально передавали абстрактные понятия чисел 1, 2, 3 и т.д., не означает, следовательно, изначальности и априорности понятия абстрактного количества.

Этимологическое наследование выделенных собственно количественных обозначений показывает, что они восходят к словам с конкретным предметным или иным значением[57].

Данные анализа нивхских количественных числительных, таким образом, свидетельствуют о том, что конкретный счет в нивхском языке возник не потому, что соответствующие числительные обозначали образы восприятия и представления конкретных множеств предметов, что было бы ошибочным делать из факта существования конкретного счета вывод о том, что носители этих языков не способны отвлечься от качественных особенностей предметов счета.

Как уже отмечалось, современный нивхский конкретный счет имеет многочисленные параллели в других языках, например, в индейских языках Северной Америки (цимшиан, дене и др.). В этих последних отличающиеся друг от друга числительные, обозначающие одно и то же количество, по-видимому также включают в свой состав общее для всех них собственно количественное обозначение[58], т.е. факт конкретного счета в этих языках, как и в нивхском, также не доказывает того, что числительные в этих языках якобы выражают чувственные образы восприятия и представления конкретных множеств предметов[59].

Говоря о причинах возникновения современных конкретных числительных нивхского языка (как, очевидно, и аналогичных числительных указанных языков), необходимо учитывать внутренние закономерности развития самого языка.

Выступая в качестве определителей количества, собственно количественные обозначения образовывали с названиями предметов счета синтаксические сочетания определение + определяемое. Эти сочетания, как и сочетания современных количественных числительных с именами существительными, происходили по способу примыкания.

Слова, с которыми сочетались собственно количественные обозначения, как об этом свидетельствуют этимологии показателей систем, обозначали предметы, как правило, имеющие большое хозяйственное или иное значение в жизни нивхов, т.е. такие, необходимость в счете которых возникала наиболее часто. Естественно, что вследствие этого собственно количественные обозначения образовывали с этими словами устойчивые сочетания, которые постепенно начинали лексикализоваться. Этот процесс еще до сих пор не закончился. Так, например, если первые пять числительных для счета лодок в настоящее время уже являются словами, хотя в генезисе представляли собой синтаксические сочетания собственно количественных обозначений со словом му ‘лодка’, то при счете от 6 до 10 слово му ‘лодка’ сочетается с собственно количественными обозначениями в качестве определяемого имени. Так имеем: му н′им ‘одна лодка’, букв.: ‘лодка одна лодка’ (му ‘лодка’; н′им < *н′и ‘один’ + му ‘лодка’), но наγ му, му нах ‘шесть лодок’.

Вокруг числительных некоторых систем происходит группировка имен существительных в классы. Показатели этих систем, как обнаруживают их этимологии, восходят к словам, которые имели весьма обобщенное значение и от которых впоследствии был образован целый ряд слов с более конкретным значением[60]. Таким образом, возникавшие числительные этих систем наряду с количественными представлениями передавали достаточно широкое предметное значение. В силу этого с числительными этих систем получали возможность сочетаться слова с такими более конкретными значениями, которые могли выступать в качестве конкретизатора предметного значения, передаваемого второй составной частью этих числительных. Таким образом, вокруг числительных этих систем начали группироваться те имена существительные, которые могли выступать при них в этой функции.

Различающиеся друг от друга числительные различных систем возникли не потому, что в нивхском языке существовало деление имен существительных на классы, наоборот, это деление было обусловлено тем, что в нивхском языке по внутренним законам его развития начали образовываться числительные, передающие также и значение предметности.

Таким образом, источник ошибки Леви-Брюля, Кассирера и др., которая допускается ими в истолковании факта наличия в ряде языков так называемых первобытных народов конкретного счета, заключается в том, что, по существу отождествляя язык и мышление и прямолинейно связывая факты языка и мышления, они игнорируют действительную историю образования конкретных числительных в этих языках.

Между тем, используя языковые данные для установления истории развития мышления необходимо постоянно иметь в виду, что хотя язык существует лишь постольку, поскольку он является средством осуществления и существования мышления, тем не менее, раз возникнув в связи с возникновением мышления, язык образует относительно самостоятельное явление и имеет свои внутренние законы развития, которые не могут быть сведены к законам развития мышления; что было бы неправильно искать объяснение всех языковых явлений в фактах мышления[61].

На основании языковых данных и прежде всего этимологического анализа числительных, а также этнографических данных и исследований, посвященных развитию понятия количества и счета у детей, можно выделить некоторые существенные моменты в развитии понятия количества и счета в истории человеческого мышления[62].

Этимологический анализ собственно количественного обозначения *ми ‘два’ в нивхском языке, обнаруживающий его общность с собирательным суффиксом -м и корневым элементом местоимений 1-го лица двойственного и множественного числа[63], позволяет прийти к выводу, что на первом этапе развития счета выделялись лишь понятия один и много. Этот вывод подтверждается материалами качинского языка, в котором наряду с числительным ni ‘два’ существует суффикс множественного числа ni, а также этнографическими данными о счете у ботокудов, которые употребляли лишь числительное один, а дальше говорили много[64].

Как свидетельствуют этнографические данные по счету «первобытных» народов[65], возникновению понятий о бóльших, чем один, количествах предшествовал такой этап в развитии счета, когда устанавливалась лишь равночисленность, или равномощность конкретных множеств предметов, т.е. когда они приводились во взаимно-однозначное соответствие без определения количества, числа предметов, образующих эти множества. Установление такого взаимно-однозначного соответствия каких-либо множеств, образуемых качественно отличающимися друг от друга предметами, уже предполагает абстрагирование от всех качественных различий предметов, образующих такие множества и выделение их общего свойства – свойства равночисленности. Этот этап в развитии счета является необходимой исторической и логической предпосылкой образования понятий об определенных количествах, поскольку

«число можно определить как общее свойство всех равномощных друг другу множеств»[66].

В качестве эквивалента, или эталона, по отношению к которому устанавливалась равночисленность какого-либо конкретного множества, могли использоваться разнообразные множества предметов, как, например, пальцы рук и ног и другие части человеческого тела, камешки[67], палочки и т.п. В дальнейшем по мере возникновения понятия о том или ином определенном количестве (2, 3, 4 и т.д.) для их обозначения использовались или названия таких множеств – эквивалентов[68], или название соответствующего члена такого множества, если оно состояло не из однородных предметов и каждый из них имел свое обозначение (части человеческого тела и т.п.)[69], или слово (словосочетание), указывавшее на тот способ, движение при счете, которое совершалось при достижении соответствующего члена данного множества-эквивалента или которым заканчивался подсчет[70] и т.п.

Морфологическая разнородность числительных, отмечаемая для многих языков[71], является следствием этого отсутствия единой линии в происхождении числовых названий.

То или иное определенное количество могло получить и больше, чем одно название, поскольку в качестве множеств-эквивалентов могли выступать несколько одинаковых в количественном отношении совокупностей предметов. Видимо, этим объясняется тот факт, что понятие пять связано в нивхском с *хон ‘много’ и *т′о ‘рука’, а понятие два, выражаясь собственно количественным обозначением *ми, связано также со словом тонрт′ ‘двойняшки’.

Поэтому, например, отсутствие общего индоевропейского архетипа числительного ‘I’ при общности архетипов числительных ‘2’ – ‘10’ еще не дает основания для вывода,

«что числительное I образовалось гораздо позднее, чем числительное 2 – 10 и даже 100, … что понятие числа 1 и его название возникли в период „распада“ (или, в крайнем случае, в начале периода „распада“) индоевропейского языкового единства»[72],

т.к. понятие один в индоевропейском праязыке могло связываться с несколькими названиями, и закрепиться в дальнейшем за разными названиями в разных индоевропейских языках. Так, например, в чукотском языке понятие один, выражаясь числительным ыннен, связано также с первым компонентом числительного кон-ъачгынкэн ‘9’ букв.: ‘один рядом (отодвинут)’ и повторительного числительного кун-эче ‘один раз’[73].

Очевидно также, что выделение единичного является необходимым условием не только для образования понятий о бóльших количествах, но и условием выделения и сравнения в качественном отношении какого-либо одного предмета с другим[74].

Можно было бы предположить, что этап установления равночисленности в истории возникновения счета должен был привести к возникновению многих рядов последовательно возрастающих числительных, каждый из которых использовался при счете в соответствии с качественными особенностями исчисляемых предметов, поскольку в качестве множеств-эквивалентов использовались различные совокупности предметов в соответствии с качественными особенностями предметов тех множеств, равночисленность которых устанавливалась. Однако, такого рода предположение, по нашему мнению, не может быть принято по следующим соображениям. Выбор множества-эквивалента с учетом специфики предметов множества, равночисленность которого устанавливалась, мог привести к возникновению последовательно возрастающих числовых обозначений только в том случае, если каждый из членов множества-эквивалента был строго индивидуализирован по своим качествам и, следовательно, названию. Но, во-первых, практически это могло иметь место только в отношении единичных множеств-эквивалентов (части человеческого тела, но не камешки, палочки и т.п.). Во-вторых, при этом получилось бы, что тождественные по своим качествам члены множества, равночисленность которого устанавливалась, соотносились бы с различными по своим качествам членами множества-эквивалента, что противоречит самой идее учета качественной специфики членов равномощного множества, поскольку установление равночисленности возможно лишь при отвлечении от качественных особенностей членов обоих множеств.

Тем не менее в этом плане рядом авторов[75] рассматриваются такого рода факты как:

1) Существование во многих языках нескольких систем числительных, каждая из которых образует последовательно возрастающий числовой ряд и используется только при счете определенного круга предметов (см., например, в нивхском, некоторых индейских языках и т.д.).

2) Существование во многих языках как первобытных народов, так и народов, стоящих на высокой ступени цивилизации, как, например, в индоевропейских языках такого рода слов, которые обозначают определенные в количественном отношении совокупности предметов, но которые, однако, не образуют последовательного числового ряда (см., например, нивхские ар ‘связка юколы обычно из 25 парных юколин’, хуви ‘связка корма для собак обычно из 50 одинарных юколин’ и др.; немецкое Mandel ‘15 снопов’, Stiege ‘20 штук’, wall ‘80 штук’ преимущественно в рыботорговле (от готского walus ‘палка’ по числу рыб, взятых на одну жердь) и т.д.)[76]. Однако и те, и другие языковые факты, по-видимому, имеют иного рода происхождение, чем это утверждают сторонники данной точки зрения.

Выше уже отмечалось, что, например, в нивхском языке соответствующие числительные различных систем, учитывающих качественные особенности предметов счета, имеют в своем составе общие собственно количественные обозначения, а их вторые компоненты, которыми они и отличаются друг от друга, являются (или восходят) названиями предметов счета. Таким образом, есть основания утверждать, что отличия соответствующих числительных различных систем возникли в нивхском языке как результат перерастания синтаксических словосочетаний, образуемых из уже существовавшего общего числового обозначения + название предмета счета, в сложные слова по внутренним закономерностям самого языка. Немалую роль в этом процессе, по-видимому, сыграло то обстоятельство, что уже возникшие к этому времени общие числовые обозначения, еще не могли употребляться абстрактно, но всегда должны были сопровождаться названиями предметов счета.

Так, например, С.Н. Стебницкий отмечал, что

«коряк не мыслит понятия три или какого-нибудь другого числа вне его отношения к какому-либо предмету, отвлеченно»[77].

Что же касается существования во многих языках индивидуализированных названий определенных совокупностей предметов, то, по-видимому, вполне определенное количественное значение они получают только в тех языках, где уже существуют числительные, как обозначения соответствующих количеств. Очевидно, что определенное числовое значение таких названий возникло на основе уже существующих числовых обозначений в связи с тем, что в торговле, обмене, производстве и т.п. фигурировали устойчивые в количественном отношении совокупности предметов. Получив такое вполне определенное количественное значение некоторых из таких индивидуализированных названий совокупностей предметов могли впоследствии даже вытеснить основное числовое обозначение. Такова, например, история возникновения числительного сорок в русском языке[78].

В тех же языках, где еще нет соответствующих числовых обозначений такие индивидуализированные названия совокупностей предметов не могут иметь и определенного числового значения и, по-видимому, в процессе торговли, обмена и т.п. устанавливалась лишь равночисленность ими обозначаемых совокупностей предметов с множествами-эквивалентами.

Таким образом, по нашему мнению, этап установления равночисленности мог привести лишь к возникновению отдельных параллельных числовых обозначений на основе названий нескольких равномощных множеств-эквивалентов, но не к возникновению многих рядов последовательно возрастающих числительных.

Как показывают этимологии собственно количественных обозначений в нивхском языке лишь названия некоторых количественных понятий восходят к обозначению руки и ее частей (числительные ‘5’, ‘9’, возможно ‘3’) другие же восходят к словам со значением много (числительные ‘2’, ‘6’, ‘7’, ‘5’, ‘10’ в названиях десятков, ‘100’), которые, несомненно, исторически являлись обозначениями каких-то конкретных множеств-эквивалентов. Такая этимологическая разноплановость собственно количественных обозначений в нивхском языке (равно как и числительных в других языках) и перебои в семантической линии развития числовых обозначений (‘5’ связано с понятием о руке, ‘6’, ‘7’ с названием какого-то множества предметов, ‘9’ опять связано с рукой), подтверждая положение о том, что в качестве множеств-эквивалентов использовалась не только рука и другие части человеческого тела, вместе с тем говорит о том, что и после возникновения тех или иных количественных понятий, рука продолжала использоваться при счете. Только в силу этого в дальнейшем при образовании понятий о больших количествах могли использоваться слова, связанные с ручным счетом.

По-видимому, общей закономерностью является то, что числительные, обозначающие большие числа обычно восходят к словам, являющимся названиями вещей, которые встречаются в большом количестве или представляют собой большую массу. Так славянское тьма обозначает 10.000, санскритские satudra ‘океан’ – 10.000.000.000, salila ‘морской поток’ – 100.000.000.000; в древнеегипетском числительное 100.000 обозначалось иероглифом для головастика, числительное 1.000 обозначалось иероглифом для лотоса[79]; нивхское н′эмqа ‘1.000’, по-видимому, сопоставляется со словом н′эмχ ‘комар’ и т.п.[80]

Не может быть сомнения в том, что понятие о том или ином абстрактном количестве (1, 2, 3, 4, 5 и т.д.) возникает в ходе исторического развития человеческого мышления значительно позднее, чем, например, предметные понятия. Поскольку выше было показано, что языковые данные по счету некоторых народов не дают основания утверждать, что числительные в этих языках выражают чувственные образы восприятия и представления тех или иных множеств конкретных предметов, а не понятия об определенных количествах (1, 2, 3, 4, 5 и т.д.), то тем более невероятно, что отражение гипотетической стадии чувственно-образного мышления может быть обнаружено в других явлениях этих первобытных языков, как, например, в словах обозначающих предметы или явления объективной действительности и т.п.

Сторонники теории об особой чувственно-наглядной стадии исторического развития человеческого мышления в этом плане, обычно указывают на чрезвычайную бедность общими и родовыми понятиями и чрезвычайную специализацию названий в языках первобытных народов[81]. Не говоря уже о том, что эти факты сами по себе еще отнюдь не говорят о том, что в том или ином специальном названии выражается чувственно-наглядный образ того или иного конкретного предмета, следует обратить внимание на то, что подбор этих фактов носит весьма односторонний характер. На неполноту и односторонность подбора фактов, касающихся способности так называемых первобытных народов образовывать и выражать посредством своих слов понятия различной степени абстрактности и обобщенности, в свое время указывал уже В. Гумбольдт.

«Неправильной уже самой по себе, – писал он, – является попытка определить круг понятий данного народа в данный период его истории, исходя из словаря. Не говоря уже о неполноте и случайности тех словарей неевропейских народов, которыми мы располагаем, в глаза бросается то обстоятельство, что большое количество понятий, в особенности не материального характера, которые особенно охотно принимаются в расчет при подобных сопоставлениях, может выражаться посредством необычных и потому неизвестных метафор или же описательно. Более решающим в этом отношении обстоятельством является то, что в кругу понятий и в языке каждого, даже и нецивилизованного народа наличествует некая совокупность идей, соответствующая безграничным возможностям человеческого прогресса, откуда можно без посторонней помощи черпать все, в чем испытывает потребность человечество. Не следует называть чуждым для языка то, что в зародыше обнаруживается в этих недрах. Фактическим доказательством в данном случае являются языки первобытных народов, которые как, например, филиппинские и американские языки уже давно обрабатываются миссионерами. В них без использования чужих выражений находят обозначения даже чрезвычайно абстрактные понятия»[82].

Если исключить из этого высказывания В. Гумбольдта те моменты, которые навеяны учением И. Канта об априорных категориях человеческого разума, оно во многом оказывается справедливым.

Действительно, наряду с такими случаями, когда при большой детализации предметных, качественных и др. названий, отсутствует такое название, которое является общим для всех них (см. например в ненецком языке, где при детализации названия цветов и мастей животных отсутствует слово со значением цвет, окраска), мы имеем, во всяком случае, не меньшее количество таких случаев, когда наряду со специальными названиями имеется и общее название.

Приведем несколько примеров из языков народов Севера СССР[83].

1. В нивхском языке при нескольких десятках названий различных пород деревьев (qой ‘лиственница’, нарни ‘пихта’, hивс ‘береза’, кмый ‘дуб’ q′олдо ‘кедр’, hэуни ‘ольха’, мэзла ‘рябина’ и т.д.) есть слово т′иγр с общим значением ‘дерево, лес’ (ам. д.).

2. В нивхском языке при таком же большом количестве названий различных пород рыб (туки ‘осетр’, п′ирныр ‘сазан’, qонод′ ‘калуга’, лыγи ‘кета осенняя’, вэл ‘кета летняя’ и т.д.) есть слово чо с общим значением ‘рыба’ (ам. д.).

3. В эскимосском языке при большой детализации названий моржей (аргуг′ак′ ‘морж, плывущий к западу’, к′аврык′ ‘морж, плывущий к северу’, ак′ылюг′рак′ ‘морж, плывущий то в одном, то в другом, направлении’, эхлъык ‘питающийся морж’, к′авалыг′рак′ ‘морж, спящий на воде’ и т.д.) есть слово айвык′ с общим значением ‘морж’. В свою очередь, слово айвык′ ‘морж (вообще)’ покрывается более общим названием тыг′ик′усяк′ ‘морской зверь’, которое наряду с моржами, относится также к нерпам (ных′сяк общее название при ряде специальных названий), китам (аг′выпик общее название при ряде специальных названий) и другим морским животным.

4. В ненецком языке при наличии около сорока названий различного вида снега (идебя ‘рыхлый снег’, инггаем ‘выветренный снег’, хав′ ‘ломкий глубокий снег’, сырад ‘затверделый глубокий снег, образующийся на берегу озер и рек’ и т.д.) есть общее название сыра ‘снег (вообще)’. В том же ненецком языке имеется больше двадцати названий различных видов нарт при наличии общего названия хан ‘нарта (вообще)’.

Следует заметить, что истолковывая эти и им подобные факты большой специализации названий в «первобытных» языках нельзя упускать из виду практической потребности и направленности такой специализации (большое хозяйственное значение соответствующих предметов или явлений (нарт, рыбы и т.п.), необходимость быстрой и точной ориентировки на охоте – специализация названий животных в зависимости от их положения и т.п.). Не может быть сомнения в том, что все эти факторы практической необходимости играют большую роль при специализации названий[84] (сравни, например, факт большой специализации у ненцев названий различных видов мха и лишайника (корм для оленей!) с фактом наличия только одного названия для всех видов цветов, которых летом бывает очень много в тундре) и что было бы неправильно объяснять все эти факты особенностями мышления (конкретностью, предметностью и т.п.) соответствующих народов, рассматривать их как пережиточные явления особой чувственно-наглядной стадии в развитии человеческого мышления.

Итак, ни языковые, ни этнографические данные не подтверждают положения об особой чувственно-наглядной стадии в развитии человеческого мышления, когда мышление якобы целиком происходило в образах восприятия и представления, и человек совсем не обладал способностью образовывать понятия, хотя бы и самые элементарные.

Таким образом, следует признать, что вместе с возникновением труда как целесообразной деятельности и на основе труда как общественного явления происходит и возникновение и формирование специфически человеческого способа отражения действительности в виде форм обобщенного, абстрактного мышления, ибо, как показано выше на основе только чувственно-наглядного способа отражения действительности целенаправленная трудовая деятельность невозможна, поскольку в форме ощущений и образов восприятия и представления отражается только единичное и конкретное, поскольку чувственно-наглядная форма отражения действительности сама по себе не дает возможности для отвлечения и обобщения, для познания связей и отношений предметов и явлений объективной действительности и на основе этого свойств, качеств этих последних. Из этого, конечно, не следует, что чувственный, наглядно-образный и непосредственный способ отражения действительности не продолжал занимать большого места в познании действительности первобытным человеком. Чувственное познание остается одним из основных моментов процесса человеческого познания на всех этапах развития человека, ибо в конечном итоге все наши знания основываются на тех ощущениях, образах восприятия, которые мы получаем в результате непосредственного воздействия объективной действительности на наши органы чувств.

На первых этапах развития человека могли иметь место только элементы абстрактного обобщенного способа отражения действительности, а чувственно-образный способ отражения действительности долгое время продолжал оставаться основным и преобладающим.

Очевидно также, что возникающие понятия первобытного человека представляли собой отдельные изолированные островки в общей массе чувственно-образного содержания его мышления, между которыми не было какой-либо строгой и однозначной связи. В частности, есть основания считать, что родо-видовые отношения понятий, т.е. отношения понятий по степени обобщенности, возникли на относительно высокой ступени развития человеческого мышления и что у первобытного человека долгое время не было родовых понятий[85].

Однако, с другой стороны, не менее существенным является и то, что специфически человеческий способ отражения действительности происходит при помощи абстрактного обобщенного мышления и что поэтому периодизация истории человеческого мышления должна строиться на основе учета различных этапов развития форм абстрактного обобщенного мышления[86].

Сделанный выше вывод имеет существенное значение для решения вопроса о том, в каком отношении находится к языку чувственно-образное содержание, с одной стороны, и абстрактное содержание мышления, с другой стороны, так как признание особой чувственно-образной стадии в развитии мышления и языка дает основание утверждать, что на этом этапе развития языка и мышления язык являлся средством осуществления чувственно-образного содержания мышления.

Но доказательство положения о том, что не было особой чувственно-образной стадии в развитии мышления и языка, когда мышление якобы целиком и полностью протекало в чувственно-образной форме и язык, следовательно, выражал только образы восприятия и представления, еще не снимает следующих вопросов:

· Является ли язык на каждом данном этапе его развития и мышления таким же необходимым средством выражения и осуществления чувственно-образного содержания, как и абстрактного содержания?

· Находится ли чувственно-образное содержание мышления в таком же отношении к языку, как и его абстрактное содержание?

Эти вопросы возникают не только потому, что существует точка зрения, согласно которой язык на первых этапах своего развития выражал только чувственно-образное содержание, но также и в связи с тем, что имеют место такого рода взгляды, согласно которым язык является средством осуществления как абстрактного содержания мышления, так и его чувственно-образного содержания на данном этапе развития мышления и языка. Так, по мнению Е.В. Шороховой,

«у человека, благодаря появившейся потребности обмена мыслями, его мысли как в виде конкретных образов объективной действительности, так и в виде понятий, получают свою „материальную оболочку“ в форме определенного языкового или графического изображения»[87].

Высказывается также мнение, что

«слово оформляет, формулирует общее представление или понятие как единицу мышления»[88]

или что

«представления как чувственные отражения предметов с их свойствами и отношениями конституируют главные компоненты содержания слова: знак, лексическое понятие и денотат»[89].

Некоторые авторы в категорической форме отстаивают положение о том, что язык является необходимым средством осуществления чувственного содержания мышления.

«Мы считаем, – пишет В.И. Безруков, – что первая сигнальная система получает свое материальное выражение через вторую сигнальную систему – слово, что материальная оболочка слова является необходимым средством выражения и существования чувственно-образного содержания мышления. Больше того, мы считаем, что этот процесс наименования образов шел не только в период зарождения языка, но и продолжает иметь место на каждом этапе развития языка и мышления, хотя и в разной степени»[90].

Такое отождествление характера отношения к материальной языковой оболочке абстрактного содержания и чувственно-наглядного содержания нам представляется неоправданным. Оно ведет к ошибочному пониманию сущности языка, законов его развития, к ошибочному пониманию специфики материальной языковой оболочки в плане решения основного философского вопроса о соотношении материального и идеального, одним из аспектов которого, как уже указывалось выше, является данная проблема о соотношении языка и мышления.

Как уже отмечалось выше, ощущения и образы восприятия есть результат непосредственного воздействия предметов, явлений и их свойств на органы чувств. Таким образом, ощущения, образы восприятия и представления в конечном счете есть результат взаимодействия двух форм материи – конкретных предметов, явлений и их свойств, с одной стороны, и столь же материальных органов чувств, с другой стороны, причем всегда сохраняется непосредственная связь и зависимость ощущений и образов восприятия от тех единичных предметов, явлений и их свойств, которые они отражают.

«…Ощущение есть действительно непосредственная связь сознания с внешним миром, есть превращение энергии внешнего раздражения в факт сознания»[91].

В отличие от этого, хотя обобщенное абстрактное мышление оперирует только теми данными о внешней действительности, которые нам доставляют органы чувств, его результаты в виде понятий, суждений, умозаключений и т.д. являются опосредованными по отношению к той объективной действительности, которую они отражают. В процессе абстрактного, обобщенного мышления имеют место моменты отхода от непосредственного созерцания действительности, от чувственных образов тех единичных предметов, явлений и свойств, которые во всей своей конкретности и наглядности отражаются органами чувств. Каждое понятие, отражая целую группу предметов, явлений и т.п. в их общих и существенных свойствах, тем самым включает момент отвлечения от индивидуальных свойств, которые присущи каждому предмету, явлению и т.п. этой группы в отдельности. Каждое понятие отражает то общее, что само по себе не существует вне конкретных предметов, явлений и т.п., вне совокупности всех тех, в том числе и индивидуальных свойств, которые присущи каждому отдельному предмету, явлению.

Как замечает В.И. Ленин,

«общее существует лишь в отдельном, через отдельное. Всякое отдельное есть (так или иначе) общее. Всякое общее есть (частичка или сторона или сущность) отдельного. Всякое общее лишь приблизительно охватывает все отдельные предметы. Всякое отдельное неполно входит в общее и т.д. и т.д.»[92].

Таким образом, в отличие от чувственных форм отражения действительности абстрактные обобщенные формы отражения действительности непосредственно не связаны с предметами, явлениями и т.п. объективной действительности, взятыми во всей их конкретности и особенности.

«Чувственное восприятие дает предмет, разум – название для него. В разуме нет того, чего бы не было в чувственном восприятии, но то, что в чувственном восприятии находится фактически, то в разуме находится лишь номинально, по названию…»[93].

Эти слова Л. Фейербаха В.И. Ленин приводит с пометой NB. Это, конечно, не означает, что абстрактное обобщенное мышление не зависит от объективной действительности, от материи, это не означает, что оно приобретает самостоятельное и независимое от этой последней существование.

Содержание абстрактного, обобщенного мышления в конечном итоге является результатом отражения действительности, различных форм движущейся материи, а его связь с объективной действительностью опосредствуется при помощи той же материи в виде материальных языковых форм.

Иначе говоря, сама возможность отхода абстрактного обобщенного мышления от непосредственного созерцания предметов, явлений и т.п. объективной действительности, взятых во всей их конкретности и особенности, протекание его как некоего относительно самостоятельного процесса, лишь в конечном счете детерминированного в своем содержании и формах объективной действительностью, имеют место только потому, что оно происходит в неразрывной связи и на основе материальных языковых форм, которые выступают в процессе познания в качестве своего рода посредника между познающим субъектом и познаваемым объектом, в качестве представителя, заместителя этого последнего в мышлении человека. И только в силу того, что отражение объективной действительности абстрактным обобщенным мышлением не есть результат такого же непосредственного воздействия ее на человека, как в процессе ее чувственного познания, только в силу этого появляется необходимость в языке.

Положение о необходимости материальной языковой оболочки для осуществления абстрактной обобщенной мысли подчеркивает великий русский физиолог И.М. Сеченов.

«Без речи, – пишет он, – элементы внечувственного мышления, лишенные образа и формы, не имели бы возможности фиксироваться в сознании: она придает им объективность, род реальности (конечно, фиктивной), и составляет поэтому основное условие мышления внечувственными объектами»[94].

Хотя и в несколько туманной форме эта мысль об органической связи языка и абстрактного мышления была выражена уже В. Гумбольдтом.

«Язык, – пишет он, – есть орган, образующий мысль. Умственная деятельность – совершенно духовная, глубоко внутренняя и проходящая бесследно – посредством звука речи материализуется и становится доступной для чувственного восприятия. Деятельность мышления и язык представляют поэтому неразрывное единство. В силу необходимости мышление всегда связано со звуком языка, иначе оно не достигает ясности и представление не может превратиться в понятие. Неразрывная связь мышления, органов речи и слуха с языком обусловливается первичным и необъяснимым в своей сущности устройством человеческой природы» (разрядка наша. – В.П.)[95].

Из сказанного следует далее, что появление языка становится необходимым, только в связи с возникновением абстрактного, обобщенного способа отражения действительности, так как чувственно-наглядное отражение действительности есть результат непосредственного воздействия ее на органы чувств – воздействия, протекающего как процесс взаимодействия двух материальных сторон: предметов и явлений объективной действительности и органов чувств человека. Этот способ отражения действительности, хотя и не представляет собой простого зеркального ее отражения, сам по себе не включает момента отхода от объективной действительности, что имеет место при абстрактном обобщенном способе ее отражения. Следовательно, особого чувственно-образного этана в развитии языка не было не только потому, что, как показано выше, специфически человеческое мышление никогда не происходило всецело в форме образов восприятия и представления, но также и потому, что чувственно-наглядный способ отражения действительности сам по себе не мог привести к возникновению языка.

Итак, язык (элементы языка) мог возникнуть и возник только в связи с появлением абстрактного обобщенного мышления (его элементов), как средство его осуществления, как способ его существования. Возникновение языка знаменовало, следовательно переход к качественно новой ступени развития сознания, к качественно новой и высшей ступени в познании объективной действительности.

Как писал В.И. Ленин:

«Всякое слово (речь) уже обобщает. Чувства показывают реальность; мысль и слово – общее».

И далее:

«В языке есть только общее»[96].

Тезис о взаимообусловленности возникновения и существования языка и абстрактного, обобщенного мышления находит свое естественно-научное подтверждение в учении великого русского физиолога И.П. Павлова о второй сигнальной системе.

«Животные до появления семейства homo sapiens, – пишет И.П. Павлов, – сносились с окружающим миром только через непосредственные впечатления от разнообразных агентов его, действовавшие на разные рецепторные приборы животных и проводимые в соответствующие клетки центральной нервной системой. Эти впечатления были единственными сигналами внешних объектов. У будущего человека появились, развились и чрезвычайно усовершенствовались сигналы второй степени, сигналы этих первичных сигналов – в виде слов, произносимых, слышимых и видимых»[97].

И.П. Павлов подчеркивает далее, что вторая сигнальная система появилась вместе с возникновением человека, в связи с тем, что у него возникли элементы абстрактного обобщенного мышления.

«В развивающемся животном мире, – пишет И.П. Павлов, – на фазе человека произошла чрезвычайная прибавка к механизмам нервной деятельности. Эта прибавка касается речевой функции, внесшей новый принцип в деятельность больших полушарий. Если наши ощущения и представления, относящиеся к окружающему миру, есть для нас первые сигналы действительности, конкретные сигналы, то речь, специально прежде всего кинэстезические раздражения, идущие в кору от речевых органов, есть вторые сигналы, сигналы сигналов. Они представляют собой отвлечение от действительности и допускают обобщение, что и составляет наше лишнее, специально человеческое, высшее мышление…»[98].

Эта мысль высказывалась и развивалась И.П. Павловым неоднократно[99].

Придерживаясь противоположного мнения о характере мышления и языка на первых этапах их развития и о характере их взаимоотношения вообще, невозможно объяснить, почему язык появляется только на той ступени эволюции животного мира, когда возникает человек (homo sapiens) и почему не обладают языком, например, человекообразные обезьяны, которые тоже имеют чувственно-наглядные образы восприятия и представления.

Только переход первобытных предков человека к труду с неизбежностью должен был привести и привел к возникновению элементов абстрактного обобщенного мышления, а вместе с тем и к возникновению элементов языка, так как абстрактное обобщенное мышление может осуществляться только в материальных языковых формах. Но роль труда в возникновении языка не ограничивается только этим.

Во-первых, переход к трудовой деятельности создал условия для формирования анатомо-физиологического аппарата звуковой речи, так как только в связи с произошедшей дифференциацией функций ног и рук первобытные предки человека перешли к прямохождению, благодаря чему произошла необходимая для свободных артикуляций перестройка органов речи (увеличение изгиба основания черепа, уменьшение массивности челюстей, опускание гортани, увеличение роли ротового дыхания, редуцирование внегортанных мешков, перемещение щито-черепалобидного мускула)[100].

Во-вторых, труд, обусловив возникновение языка как средства осуществления мысли, вместе с тем обусловил его формирование и как средства общения. Переход к труду и особенно в его коллективных формах не мог не привести к возникновению потребности в общении с целью налаживания совместных трудовых действий.

«…Развитие труда по необходимости способствовало более тесному сплочению членов общества, так как благодаря ему стали более часты случаи взаимной поддержки, совместной деятельности, и стало ясней сознание пользы этой совместной деятельности для каждого отдельного члена. Коротко говоря, формировавшиеся люди пришли к тому, что у них появилась потребность что-то сказать друг другу.

Потребность создала себе свой орган: неразвитая гортань обезьяны медленно, но неуклонно преобразовывалась путем модуляции для все более развитой модуляции, а органы рта постепенно научились произносить один членораздельный звук за другим»[101].

Проблема соотношения языка (материальной языковой оболочки) с абстрактным содержанием мышления, с одной стороны, и с чувственно-образным, с другой, включает в себя также следующие вопросы:

· Возможно ли вообще непосредственное выражение при помощи языка чувственно-наглядных образов представления?

· Являются ли чувственно-наглядные образы такими же органическими компонентами содержания слова, как и их значения, носящие абстрактный обобщенный характер?

Очевидно, что все авторы, придерживающиеся рассмотренной выше точки зрения о наглядно-образном характере человеческого мышления на начальных этапах его развития решают эти вопросы положительно, по крайней мере, в отношении указанных этапов развития мышления и языка.

Уже отмечалось также, что некоторые авторы, имея в виду мышление и язык современного человека, утверждают, что чувственно-наглядные образы являются органической частью содержательной стороны слова. Действительно, при произнесении тех или иных слов у человека нередко появляются чувственно-наглядные образы соответствующих предметов. Однако это будут всегда образы конкретных, индивидуальных предметов, и, что самое главное, при произнесении этих слов у каждого из слушающих или говорящих будут возникать образы различных предметов, хотя бы и того же рода. Таким образом, чувственно-наглядный образ представления, в отличие от понятия, не может быть передан непосредственно при помощи языка (слова) одним членом коллектива другому его члену. Иначе говоря, чувственно-наглядные образы не являются органической составной частью содержательной стороны слов. Более того, значительная часть слов, имея весьма абстрактные значения, вообще не могут сопровождаться чувственно-наглядными образами, как, например слова типа закон, стоимость, причина, несомненно и многие другие. Из сказанного выше не следует, что средствами языка вообще никак нельзя передать то или иное чувственно-наглядное содержание. Задача художественного описания того или иного предмета, явления природы и т.п., в частности, в том и состоит, чтобы у читателя при чтении этого описания возник яркий чувственный образ объекта описания[102].

Однако, существенно при этом, что этот чувственно-наглядный образ возникает только благодаря и через усвоение того абстрактного содержания, которое передается словами и предложениями в соответствующем описании. Таким образом, при помощи языка то или иное чувственно-наглядное содержание можно выразить только опосредованно, через абстрактное мыслительное содержание, а не непосредственно.

Особое положение в этом отношении занимают образные слова, или иначе изобразительные слова, идеофоны, широко представленные в лексике тунгусо-маньчжурских[103], тюркских[104], монгольских[105], некоторых палеоазиатских языков[106], в корейском языке[107], а также в языках коренного населения Африки[108] и ряде других языков. Образные слова выделяются среди других слов лексики всех этих языков наличием звукового символизма и конкретностью своего значения, не говоря уже о значительных фонологических и грамматических особенностях, свойственных им в отличие от других разрядов лексики. Некоторые авторы рассматривали их как пережитки того состояния языка, в котором он находился в период своего становления и первоначальных этапов его развития[109]. Высказывается также мнение, что в отличие от других разрядов слов

«образные слова связаны с выражением не понятий, а чувственных образов, представлений, ощущений, являющихся по сравнению с понятиями более низшей ступенью познания действительности»,

хотя и не отрицается, что

«все они представляют собой отвлечения от реальных предметов, их признаков и действий, но степень их обобщенности ниже, чем у других знаменательных слов»[110].

Некоторыми авторами полностью отрицается даже и всякая способность к обобщению по крайней мере большинства изобразительных слов[111].

Однако эта точка зрения едва ли может считаться в достаточной мере обоснованной. Анализ соответствующего разряда слов в нивхском языке позволяет утверждать следующее: Образные слова в отличие от других знаменательных слов, с которыми чувственные представления ассоциируются лишь факультативно, действительно обычно сопровождаются чувственно-наглядными образами отдельных качеств или предметов и явлений в целом. Однако, вместе с тем образным словам, как и другим знаменательным словам, свойственна функция абстрагирования и обобщения. В самом деле, образное слово употребляется для обозначения не одного какого-либо единичного предмета или качества, а для обозначения различающихся в чувственном восприятии предметов, явлении или качеств одного и того же рода. Так, например, образное слово hокл hокл ‘хромая’, употребляется обобщенно для указания на любой случай, когда кто-либо хромает, хотя каждому из этих случаев будет соответствовать отличный от других чувственно-наглядный образ. То же самое следует сказать и о таких образных словах, которые связаны с представлениями отдельных чувственно воспринимаемых качеств предметов и явлений: с одним и тем же образным словом ассоциируются представления различающихся в восприятии качеств одного и того же рода.

Таким образом, специфика образных слов состоит в том, что они, обладая, как и другие знаменательные слова, функцией абстрагирования и обобщения, в отличие от этих последних несут еще дополнительную функциональную нагрузку, сопровождаясь чувственно-наглядными образами. При этом очевидно, что характер чувственно-наглядного образа, ассоциируемого с тем или иным образным словом, зависит, от индивидуального опыта и, следовательно, не может не варьироваться у носителей данного языка. Поскольку образные слова относятся к группе близких, но тем не менее различающихся друг от друга конкретных явлений, возникающие в каждом акте общения чувственно-наглядные образы могут отличаться друг от друга у собеседников также и по этой причине.

Среди образных слов особое место занимают звукоподражательные слова. При помощи этих слов фонетическими средствами данного языка воспроизводятся звуки окружающей нас действительности. Таким образом, звукоподражательные слова в отличие от других знаменательных слов и в том числе от других образных слов своей материальной звуковой стороной непосредственно отражают характер обозначаемых ими явлений действительности. Однако поскольку возможности воспроизведения звуков действительности ограничены характером фонетических средств данного языка, звукоподражательные слова являются лишь приблизительными копиями соответствующих звуков действительности и в силу этого соответствующие звукоподражательные слова различных языков не могут не отличаться друг от друга. К тому же каждое звукоподражательное слово соотносится с различающимися звуками одного и того же рода, т.е. не является воспроизведением какого-либо индивидуального звука и, следовательно, как и все образные слова, обладает функцией абстрагирования и обобщения и является средством коммуникации. Хотя звукоподражательные слова своей фонетической стороной воспроизводят реальные звуки действительности, они вместе с тем, как и все образные слова, всегда сопровождаются чувственными представлениями соответствующих явлений действительности и, следовательно, в этом отношении не отличаются от остальных образных слов.

Что касается степени звукового символизма других разрядов образных слов, то она оказывается значительно меньшей, чем у звукоподражательных слов.

В нивхском языке в зависимости от того, с какими видами чувственных представлений или интеллектуальных состояний, связаны образные слова и, следовательно, в зависимости от характера лексических значений, их можно разбить на несколько групп:

1) Образные слова, связанные со слуховыми образами, отражающими различного рода звуки, производимые теми или иными предметами, т.е. звукоподражательные или ономатопоэтические слова. Эта группа образных слов наиболее многочисленна. К ним относятся:

гонгон – подражание гулкому низкому и сочному звуку,

hаhа – подражание звуку, издаваемому, когда человек с силой дует,

hэво hэво – подражание звуку пыхтения, тяжелого дыхания при ходьбе и т.п.,

кавр кавр – подражание хрусту, издаваемому при разжевывании твердой пищи,

каур каур – подражание скрипу снега, издаваемому при движении в сильный мороз,

кэ кэ – подражание крику маленькой белой чайки (кэχ),

кэд′р кэд′рэ – подражание звуку, издаваемому рвущейся материи,

кэар – подражание скрипу снега, уключин, двери и т.п.,

кэн, кэн – подражание писку комара,

кэн, гэн э – подражание звонкому женскому голосу,

кэγр кэγр – подражание скрипу двери,

кэχ кэχ – подражание визгу животных,

ки д′рэ куд′рэ – подражание змеиному шипению,

ксаχ – подражание звуку, издаваемому сильно натянутой тетивой лука при выстреле из лука, или когда разрывается сильно натянутый матаус, тетива лука и т.п.,

кын кын – подражание звуку, издаваемому сильно натянутой вибрирующей веревкой,

к′ала к′ала – подражание звуку, издаваемому гремящими ведрами,

к′аф к′аф – подражание звуку, издаваемому при стуке по деревянному предмету,

к′эдр к′эдр – подражание шуршанию одежды,

к′оф к′оф – подражание звуку при выбивании снега из обуви и т.п.,

к′удр к′удр – подражание скрипу снега, издаваемому при движении тяжелой нарты по твердому насту,

к′улх к′улх / к′урх к′урх – подражание шуму, производимому падающими предметами,

к′ун к′ун – подражание звуку при ударе палочками по сухому бревну,

к′ыф к′ыф – подражание стуку топора,

qалƣалχ qалƣалχ – подражание крику гусей,

qаун qаун – подражание звуку, издаваемому нивхским музыкальным инструментом qанgа,

qаχ qаχ – подражание жалобному визгу собаки,

qо qо qо – подражание звукам, издаваемым жабой,

qод′лаχ qод′лаχ – подражание звуку чафкания,

qор qор / qол qол – подражание звуку, издаваемому при кипении воды,

q′адр q′адр / q′атр q′атр – подражание звуку, издаваемому при сильном царапании,

q′арχ q′арχ – подражание звуку, издаваемому при слабом царапании,

q′ай q′ай / q′эй q′эй – подражание шуршанию сухой травы, рассыпчатого снега,

q′ат′а q′ат′а – подражание звуку, издаваемому при стуке железных предметов друг о друга,

q′аф – подражание шуму при закрывании двери,

q′ō q′ō – подражание отдаленному шуму,

q′олх – подражание шуму при открывании двери,

q′ва q′ва / q′wа q′wа – подражание шуму быстро текущей воды, водопада и т.п.,

нэχ – подражание звуку шлепка по голове и т.п.,

нау нау – подражание мяуканию,

надрр надрр – подражание храпу,

нох нох – подражание хрюканию свиньи,

нудр нудр – подражание рычанию собаки,

одр одр – подражание сильному скрипу дерева и т.п.,

ōн ōн – подражание свисту ветра,

он он / ун ун – подражание писку комара, котенка, щенка и т.п.,

пайох пайох – подражание звуку удара по полому деревянному предмету,

пэах пэах – подражание свисту ветра, человека,

пэн пэн – подражание свисту, издаваемому при полете стрелой, пулей и т.п.,

псат′χ – подражание звуку, возникающему, когда яйцо, тонкий стеклянный сосуд с силой разбиваются о что-либо,

пулх пулх – подражание бульканию сильно кипящей воды,

п′аχ п′аχ – подражание звуку хлопка,

п′э п′э – подражание сопению,

п′о п′о – подражание звуку, издаваемому дельфином, выпускающим фонтаном воду и воздух,

п′рых – подражание звуку глухого выстрела, удара ладонью по переднику, лыжами о снег при быстрой езде и т.п.,

п′у п′у – подражание звуку когда раздувают огонь,

п′ух п′ух – подражание приглушенному звуку,

т′ар т′ар – подражание звуку стука капель дождя,

т′арф т′арф – подражание тяжелому топоту ног,

тулмрулму тулмрулми – подражание невнятному глухому бормотанию,

т′ун т′ун – подражание стуку в дверь,

т′ах т′ах – подражание звуку, издаваемому при ударе прутиком,

чалф чалвэ – подражание хлопку ладоней друг о друга, шуму дождя,

чал чал – подражание звуку падающей капли,

чалан чалан – подражание звону металлических украшений на платье,

чапаχ чапаχ – подражание звукам, издаваемым пойманной бьющейся рыбой,

чаф чаф – подражание хлопку ладоней одна о другую,

чвалχ чвалχ – подражание плеску воды в сосуде,

чэн – подражание звону в ушах,

чэχ – подражание звуку удара одного металлического предмета о другой, а также кресала о камень при высекании огня,

чоплχ чоплχ – подражание звукам, возникающим, когда бьется пойманная рыба,

фас фас – подражание шуму, издаваемому при резких шагах, сопровождаемых движением воздуха,

хурр хурр – подражание гудению огня,

хонх – подражание реву медведя, бросающегося на человека и некоторые другие.

2) Образные слова, связанные со зрительными образами, отражающими характер движений, предметов или его отдельных компонентов, а также качества предметов. К ним относится:

hава hава ‘попеременно то открывая, то закрывая рот’,

hокл hокл ‘хромая’,

кин′ кин′ ‘шатаясь из стороны в сторону от слабости или истощения’;

кулкры ‘вытаращив глаза’,

кулу кулу ‘тараща глаза (многократно)’,

кмы ‘кишмя киша, суетясь, бегая взад и вперед (о многочисленных насекомых, рыбе и т.п.)’,

к′одрр ‘быстро мчась на санках или лыжах с горы, на коньках по льду’,

qоло ‘косясь’,

лип лип ‘попеременно то закрывая, то открывая’,

лоγ лоγ ‘протискиваясь, работая локтями и т.п.’,

матχ матχ ‘будучи косматым’,

мэ ‘выглядывая, скрываясь и показываясь попеременно’,

ныа ныа ‘клюя носом и то закрывая, то открывая глаза во время дремоты’,

пой вой ‘клубясь, завихряясь (о клубах дыма, об облачке снега за быстро мчащимся лыжником)’,

п′ара п′ара ‘трепыхаясь, развеваясь на ветру (о материи, одежде и прочем)’,

п′ир п′ир ‘кружась, крутясь’,

п′лавлав ‘блестя, переливаясь’,

п′лавлав п′лавлав ‘поблескивая’,

п′осqо ‘ощетинившись’,

п′ун п′ун ‘поднимаясь шапкой (о закипающем молоке)’,

т′ык зык ‘суча ножками (о лежащем в люльке ребенке)’,

т′анgа т′анgа ‘колыхаясь, торча, будучи прикрепленным одним концом’,

т′мурмур ‘барахтаясь, шевелясь, будучи прикрытым чем-либо’,

т′ы т′ы высматривая,

ƣалχ ƣалχ ‘мелькая (о свете, о белом предмете)’,

чолэ золэ ‘раскачиваясь из стороны в сторону’,

ындр ‘будучи одетым в пальто и т.п. в накидку, не продевая руки в рукава’.

3) Образные слова, связанные со зрительно-слуховыми образами, отражающими характер движений предметов и сопровождающий их шум. К ним относятся:

hūн ‘бросаясь с криком и плачем’,

hурр ‘двигаясь гурьбой, толпой с шумом и гамом’,

qонисq′wай ‘плывя на лодке, когда плывущий гребет веслами, вода, поднимаясь буруном, журчит за бортом, скрипят уключины’[112],

псap псар ‘выбрасывая многочисленные искры’,

п′лаχ ‘выскакивая и с шумом падая обратно в воду (о рыбе)’.

4) Образные слова, связанные с осязательными образами предметов, такие как:

hомq hомq ‘будучи мягким и неприятным на ощущение’,

q′ма q′ма – это слово связано с ощущением, которое вызывает насекомое, ползущее по голому телу.

5) Образные слова, связанные со зрительно-осязательными образами предметов, такие как:

лаq лаqа ‘будучи гладким и блестящим’,

пулȳ пулȳ связано со зрительным образом и ощущением, когда на грязном теле грязь скатывается в шарики.

6) Образные слова, связанные с передачей интеллектуальных состояний, такие как:

q′оq′о′ q′оq′о ‘будучи в полубессознательном состоянии, то теряя, то опять возвращаясь в сознание’,

q′орχ q′орχ ‘будучи глупым’,

куку ‘будучи бессмысленным, бесполезным’.

В некоторых языках, как уже отмечалось, образные слова составляют весьма значительный слой лексики. Так Н.Б. Киле выделяет в нанайском языке около 3 тысяч образных слов.

В последнее время акад. В.М. Жирмунский высказал мнение, что образные слова в рассматриваемых языках, как и некоторые подобные им слова в индоевропейских языках, относятся к междометиям и не выделяются в особую часть речи[113], мнение, которого в свое время придерживался А.А. Шахматов. Однако, эта точка зрения не учитывает следующих существенных моментов.

1. Если междометия выражают эмоции и волеизъявления, то, как показывает приведенный выше перечень семантически различных разрядов образных слов в нивхском языке, образные слова имеют иную семантику, чем междометия, хотя нельзя отрицать и того, что они чаще, чем другие разряды знаменательных слов, сопровождаются теми или иными эмоциями.

2. Образные слова имеют совершенно иную грамматическую природу, чем междометия. Если последние занимают в предложении изолированное положение и не наделены в нем какой-либо синтаксической функцией, то образные слова выступают в составе предложения в атрибутивной или предикативной функции[114].

Очевидно, что это mutatis mutandis следует сказать и о словах типа русских трах, бах и т.п. в индоевропейских языках и поэтому их также едва ли можно рассматривать как междометия.

Итак, хотя образные слова обладают некоторой спецификой по сравнению с другими разрядами знаменательных слов, поскольку они имеют своим функциональным назначением передачу не только понятий различной степени обобщенности о соответствующих явлениях, но и возбуждение у собеседника конкретного чувственного образа того или иного из явлений этого рода, вместе с тем им свойственна общая с остальными разрядами знаменательных слов функция средства осуществления абстрактного обобщенного мышления.

Что касается вопроса о том, можно ли рассматривать образные слова как наиболее древний дошедший до нас слой лексики, по-видимому, есть достаточные основания для положительного решения этого вопроса. Об этом свидетельствует целый ряд особенностей образных слов: характер их семантики, наличие звукового символизма различной степени (звуковая оболочка образных слов в той или иной мере говорит о характере их содержательной стороны), некоторые специфические черты, свойственные их фонологической структуре и др. особенности, отмечаемые исследователями образных слов в различных языках мира. Однако из этого еще не следует, что лексика языков на более ранних этапах их развития ограничивалась исключительно словами, близкими по своему характеру к образным словам. Очевидно, что уже на самых ранних этапах развития человеческого общества и мышления существовала потребность в лексике и иного типа, например, с преобладанием номинативной функции (земля, вода, мать, отец и т.п.).

Итак, анализ различных специфических черт языков так называемых первобытных народов, обычно используемых для доказательства положения, что язык возник как средство осуществления и существования только чувственно-наглядных образов и что между языком и чувственно-наглядным содержанием человеческого мышления на их современном этапе развития существует такая же органическая и непосредственная связь, как и между языком и абстрактным содержанием человеческого мышления, показывает, что это положение не подтверждается указанными фактами.

Язык выступает как необходимое средство осуществления и существования только абстрактного обобщенного содержания нашего мышления, и характер отношения, имеющего место между языком и этим последним, с одной стороны, и между языком и чувственно-наглядным содержанием человеческого мышления, с другой стороны, является принципиально различным: если абстрактное обобщение содержания существует только в связи и на основе естественного языка или других знаковых систем, если язык есть способ, средство его осуществления, то образы восприятия и представления в принципе могут существовать вне непосредственной связи с языком. При этом, имея в виду, что хотя чувственно-наглядное и абстрактно-обобщенное содержание представляют собой различные этапы, ступени познания объективной действительности, но в процессе человеческого мышления они находятся в теснейшей связи и постоянном взаимодействии так, что мышление одними чувственно-наглядными образами в чистом виде у нормального человека, по-видимому, вообще происходит редко[115], будет правильным говорить именно о принципиальной возможности существования чувственно-наглядного содержания без использования языка или других знаковых систем, что, в частности, подтверждается фактами патологии речи (см. ниже, стр. 65 настоящей работы).

Из этого вытекают также определенные выводы в плане исследования закономерностей развития языка. Основной из них заключается в том, что решающим хотя и не единственным фактором, воздействующим на формирование и законы функционирования и развития языка, является абстрактное, обобщенное содержание человеческого мышления.

В этом отношении представляют интерес также случаи так называемой телепатической передачи мыслей.

«Несомненно, – пишет Л.Л. Васильев, – …что телепатически воспринимается именно зрительный образ, а не понятие, не слово, не мысль в точном понимании того, что называется мыслью…

Это значит, что часто употребляемые выражения „передача мысли“, „мысленное внушение“ оказываются неточными. Телепатически могут передаваться только зрительные, реже слуховые образы, чувства, побуждения к действию – то, что И.П. Павлов относил к первой сигнальной системе, а не мысли, связанные со словами, со второй сигнальной системой. Это делает понятным, почему телепатические опыты бывают удачными и в тех случаях, когда, например, индуктором является француз, а перципиентом грек; причем француз не знает ни слова по-гречески, а грек – по-французски» (разрядка автора. – В.П.)[116].

Таким образом, такого рода случаи косвенно также свидетельствуют о том, что язык является необходимым средством осуществления абстрактного обобщенного мышления, но не чувственно-наглядных образов.

В связи с рассматриваемой проблемой далее возникает вопрос, можно ли считать, что единственно возможным средством осуществления абстрактного обобщенного мышления является звуковой язык. И.В. Сталиным было выдвинуто положение о том, что

«звуковой язык и язык слов был всегда единственным языком человеческого общества, способным служить полноценным средством общения людей».

В связи с этим И.В. Сталин далее пишет, что поскольку глухонемые не обладают звуковым языком, у них нет языка вообще

(«коль скоро глухонемые лишены языка, их мысли не могут возникать на базе языкового материала»),

что их мысли, которые тоже носят обобщенный абстрактный характер, как и мысли нормального человека,

«возникают и могут существовать лишь на базе тех образов, восприятий, представлений, которые складываются у них в быту о предметах внешнего мира и их отношениях между собой благодаря чувствам зрения, осязания, вкуса, обоняния»[117].

Таким образом, в работе И.В. Сталина утверждается, что:

1) Звуковой язык является единственно возможной материальной опорой для абстрактной обобщенной мысли.

2) Поскольку глухонемые лишены звукового языка, их абстрактная обобщенная мысль опирается на образы восприятия и представления.

Прежде всего следует заметить, что образы восприятия и представления, которые, по мнению И.В. Сталина, выступают в качестве единственной опоры для абстрактного мышления глухонемых, не могут рассматриваться как язык, так как будучи формами чувственной ступени познания действительности и функционируя на уровне лишь первой сигнальной системы, они не являются знаками. Что касается глухонемых, то они имеют язык, но не звуковой язык, не язык слов, как нормальные люди, а ручной язык, язык жестов. Однако И.В. Сталин считает, что язык жестов, ручной язык,

«это, собственно, не язык, и даже не суррогат языка, а вспомогательное средство с крайне ограниченными средствами, которым пользуется иногда человек для подчеркивания тех или иных моментов в его речи»[118].

Звуковой язык как средство общения, действительно, обладает несомненными преимуществами перед ручным языком, языком жестов. Но, с другой стороны, не приходится отрицать, что язык жестов выполняет у глухонемых те же функции, что и звуковой язык у нормальных людей, т.е. является и средством осуществления абстрактного обобщенного мышления, и средством общения. Следует к тому же отметить, что у многих «первобытных» народов в определенных условиях вместо звукового языка используется ручной язык.

Рассматривая этот вопрос с точки зрения учения И.П. Павлова о языке как функции второй сигнальной системы, важно отметить, что по учению И.П. Павлова сигналами сигналов у нормальных людей являются не только звуковые раздражения, возникающие при воздействии на органы слуха человека слов, произносимых другим человеком, но и кинестезические раздражения, идущие в кору головного мозга от функционирующих органов речи говорящего, а также зрительные раздражения, возникающие при чтении написанных или напечатанных слов.

Очевидно, что с точки зрения характера механизма второй сигнальной системы в качестве сигнала сигналов могут функционировать и другого рода раздражители. Именно с этим мы имеем дело у глухонемых, у которых сигналами сигналов являются кинестезические раздражения, идущие от мускулатуры рук и прежде всего – пальцев, функционирующих при общении глухонемых друг с другом, зрительные раздражения, возникающие при восприятии ручных жестов, а также при чтении, если они обучены этому.

Следует отметить также, что наряду с такими естественными знаковыми системами, как звуковой и спонтанный язык жестов глухонемых, в процессе мышления могут использоваться и другие знаковые системы. Так, например, в процессе математического мышления, по-видимому, большую роль играют всякого рода математические символы[119]. Однако при этом надо иметь в виду, что такого рода искусственные знаковые системы выступают как средство осуществления мышления лишь постольку, поскольку они опираются и являются производными по отношению к естественным языкам.

В связи с рассматриваемой проблемой необходимо также остановиться на том, какую роль играет и в каком виде выступает язык в процессе внутренней речи, во время мышления про себя. Существует мнение, что язык является лишь средством общения, чем и обусловлено наличие в нем материальной стороны. Что же касается внутренней речи, мышления про себя, то оно происходит в чистом виде, без использования языка. Этим самым утверждается независимость процесса мышления от материальных языковых форм и случайный характер связи мышления и материальных языковых форм его выражения в актах речи.

Необходимость материальной стороны языка как средства осуществления мышления отрицается и в связи с пониманием языка как чисто психического явления. Эту последнюю точку зрения наиболее отчетливо сформулировал Ф. Соссюр.

«В то время как речевая деятельность в целом имеет характер разнородный, – писал он, – язык как он нами определен, есть явление по своей природе однородное: эта система знаков, в котором единственно существенным является соединение смысла и акустического образа, причем оба эти элемента знаков в равной мере психичны»[120].

Эта же мысль о психической, идеальной природе языкового знака в целом выражена Ф. Соссюром еще более определенно следующим образом:

«Языковой знак, – пишет он в другом месте, – связывает не вещь и имя, но понятие и акустический образ. Этот последний не есть материальный звук, вещь чисто физическая, но психический отпечаток звука, представление, получаемое нами о нем посредством наших органов чувств: он чувственный образ…»[121].

А.И. Смирницкий, критикуя приведенное выше определение языка, данное Ф. Соссюром, пишет:

«…Не „внешняя“, т.е. настоящая звучащая речь, есть форма, в которой „реализуются звукопредставления“, соответствующие отдельным словам, а, наоборот, „внутренняя речь“ есть такая форма, в которой реальные, физические звучания „заменяются“ их представлениями, их отображениями в сознании»[122].

И далее:

«Итак, основной, первичной является связь значения с реальным звучанием слова, а связь значения с „звуковым образом слова“ есть лишь отображение в сознании реального физического звучания слова»[123].

Таким образом, по мнению А.И. Смирницкого:

1) внутренняя речь вторична по отношению к внешне выраженной речи;

2) материальная языковая форма, реальное звучание слова, в процессе внутренней речи заменяется психическим представлением этого реального звучания.

Если первое из этих положений А.И. Смирницкого о характере соотношения внешней и внутренней речи, а, следовательно, и о природе языка является справедливым, то во втором положении он делает уступку Ф. Соссюру, утверждая, что в процессе внутренней речи мышление, действительно, связано только с психическим представлением звучания слова, с чем невозможно согласиться, ибо это означает, что мышление может протекать без опоры на материальные языковые формы, и это утверждение не соответствует реальной природе внутренней речи[124].

Как уже указывалось, с точки зрения учения И.П. Павлова о второй сигнальной системе, сигналом сигналов являются не только те физиологические раздражения, которые идут в мозг от органов слуха при воздействии на них реального звучания речи, но и те кинэстезические раздражения, которые идут в мозг от органов речи. Каждый из этих видов материальных физиологических процессов и выступает в качестве той материальной опоры, в связи с которой только и может происходить процесс мышления. При этом совершенно не обязательно, чтобы процесс мышления происходил одновременно на основе всех этих видов сигналов второй сигнальной системы. Так, естественно, что в процессе внутренней речи, мышления про себя, нет раздражений, поступающих в мозг от органов слуха, что имеет место, когда мы слушаем собеседника. Но, как показывают экспериментальные исследования, процесс внутренней речи, мышление про себя, опирается на кинэстезические раздражения, идущие от органов речи. При этом в процессе внутренней речи соответствующие артикуляции совершаются органами речи в скрытом виде, так, что обычно они остаются незаметными для наблюдателя и самого субъекта, но фиксируются соответствующими приборами во время опыта.

По вопросу о природе мышления про себя очень интересны наблюдения И.М. Сеченова. Он писал:

«Когда ребенок думает, он непременно в то же время говорит. У детей лет пяти дума выражается словами или разговором шепотом, или по крайней мере движениями языка и губ. Это чрезвычайно часто, а может быть и всегда, только в различных степенях случается и со взрослыми людьми. Я по крайней мере знаю по себе, что моя мысль очень часто сопровождается при закрытом и неподвижном рте немым разговором, т.е. движениями мышц языка в полости рта. Во всех же случаях, когда я хочу фиксировать какую-нибудь мысль преимущественно перед другими, то непременно вышептываю ее. Мне даже кажется, что я никогда не думаю прямо словом, а всегда мышечными ощущениями, сопровождающими мою мысль в форме разговора»[125].

Наличие артикуляций органов речи различной степени выраженности в процессе внутренней речи, мышления про себя подтверждается многочисленными экспериментальными исследованиями, проведенными в последние 30 – 40 лет. В той или иной мере экспериментальные исследования подтверждают также и выдвинутое рядом авторов положение (П.П. Блонским[126], Л.А. Чистович[127] и др.), что внутреннее проговаривание, сопровождаемое артикуляциями органов речи, также является условием восприятия и понимания речи говорящего, что процесс восприятия и понимания чужой речи не ограничивается лишь одними кинэстезическими раздражениями, идущими от органов слуха и что артикуляционные помехи отрицательно влияют на понимание и запоминание слушаемой речи. При этом степень внутреннего проговаривания в процессе восприятия чужой речи и его роль для понимания смысла чужой речи оказывается различной, что определяется как характером передаваемой мысли (степенью ее известности, трудности и т.п.), так и характером целевой установки слушающего.

А.Н. Соколов, анализируя данные проведенных им экспериментов, приходит к следующему выводу:

«Приведенные здесь экспериментальные данные с несомненностью показывают, что роль речевых выражений на различных ступенях понимания различна. При суммарном схватывании смысла она минимальна. Главная роль речевых выражений в этом случае сказывается в запоминании. При необходимости внутренней переработки материала – анализа и обобщения его – роль речи максимальна. Всякое препятствие словесному выражению мыслей означает в таком случае препятствие пониманию»[128].

И далее:

«Что касается сенсомоторных процессов внутренней речи, то, как бы неуловимы они ни казались, все же несомненно, что они имеют место… Но если бы, даже можно было всегда внутренне видеть слова написанными или всегда внутренне слышать их, то зачаточная артикуляция все же имела бы место, хотя бы в порядке так называемого идеомоторного акта»[129].

Известно, что И.П. Павлов, рассматривая физиологические основы связи речи и мышления, решающую роль в этом отношении отводил кинэстезическим раздражениям, идущим от артикулирующих органов речи[130]. Это положение И.П. Павлова подтверждается упомянутыми выше исследованиями.

Значение кинэстезических раздражений, идущих от органов речи, как непременного условия осуществления и существования абстрактного обобщенного мышления и вместе с тем несостоятельность взглядов на язык как явление по своей природе чисто психическое со всей очевидностью обнаруживается при патологических расстройствах речи. Установлено, в частности, что нарушение способности к артикуляциям органов речи, неизбежно сопровождается нарушениями процессов абстрактного, обобщенного мышления.

Внутренняя речь выступает в различных формах, начиная от развернутой, когда ее различие от внешне выраженной речи сводится только к тому, что она произносится «про себя» и кончая такой, когда вербализация происходит в весьма сокращенной форме (оперирование намеками слов по А.Н. Соколову). Как отмечает А.Н. Соколов,

«сокращенность словесного выражения приводит ко все большему сгущению смысла в одном слове или даже намеке на слово; внутренняя речь становится, таким образом, высшим синтезом значений отдельных слов, превращаясь в язык семантических комплексов»[131].

Возможность такой сокращенной формы внутренней речи и использование в процессе внутренней речи такого рода знаков, которые не являются принадлежностью языка как средства общения, однако, не дает основания считать, что мышление про себя может протекать в чистом виде, не отягощаясь материальными языковыми формами.

Вместе с тем в связи с этим встает задача дифференцированного подхода к рассмотрению взаимоотношения языка и мышления, соотношения и роли естественных языков и других знаковых систем применительно к внешне выраженной и различным формам внутренней речи[132].