Язык и мышление образуют такое диалектически противоречивое единство, в котором язык, при определяющей роли мышления, представляет собой относительно самостоятельное явление, в свою очередь оказывающее определенное обратное воздействие на мышление. Исследование различных уровней языка в плане их соотношения с мышлением, обнаруживая различный характер отношения к мышлению соответствующих языковых единиц, дает возможность раскрыть диалектически сложную и противоречивую природу взаимоотношения мышления и языка в целом.

Абсолютизация одной из сторон этого единства является источником теорий, отождествляющих язык и мышление и, в частности, грамматику (грамматический строй языка) и логику (логический строй мышления).

Абсолютизация, преувеличение той роли, которую оказывает мышление на формирование, функционирование и развитие языка, лежит в основе логического направления в языкознании.

По своей трактовке проблемы взаимоотношения языка и мышления к логическому направлению в языкознании примыкает натуралистическое направление, в основе которого лежит вульгарно-материалистическое понимание языка как

«образованного из звуковой материи природного организма»

т.е. ошибочное понимание онтологической природы языка.

В конечном счете к отождествлению языка и мышления, но уже в результате абсолютизации относительной самостоятельности языка, роли и значения его обратного воздействия на мышление приходят представители различных направлений неогумбольдтианства (гипотеза Сепира – Уорфа, школа Л. Вейсгербера, Г. Гольца в Германии) и тех направлений структурализма, которые рассматривают язык как некую имманентную сущность, как систему противопоставлений, характер которых не зависит от реальных свойств членов этих противопоставлений (Ф. де Соссюр, Л. Ельмслев и др.). С точки зрения представителей последних теорий язык не только определяет характер и структуру мышления, но и сам характер отражения объективной действительности. Таким образом, в рамках теорий взаимоотношения языка и мышления, развиваемых неогумбольдтианцами и некоторыми направлениями структурализма, язык рассматривается как нечто определяющее не только по отношению к мышлению, но и по отношению к самой объективной действительности, и, следовательно, в философском плане эти теории могут квалифицироваться как своего рода «лингвистический идеализм»[1].

Сложный характер взаимодействия языка и мышления и, в частности, грамматического строя языка и логического строя мышления не учитывается теми теориями, которые так или иначе отрицают единство языка и мышления в целом или наличие сколько-нибудь существенного воздействия логического строя мышления на грамматический строй языка. Последняя точка зрения развивалась представителями так называемого психологического направления в языкознании, возникшего как реакция на господствовавшее в течение длительного периода логическое направление.

В ходе критики логического направления, предпринятой представителями психологической концепции в языкознании, был выявлен ряд моментов, весьма существенных для характеристики взаимоотношения языка и мышления и в особенности грамматического строя языка и логического строя мышления.

В частности, было показано, что:

1) предложение выражает не только суждение в его аристотелевском понимании, но также вопрос и побуждение;

2) остается неясным, какая форма мышления выражается безличными и односоставными предложениями, поскольку языковые данные ставят под сомнение положение о субъектно-предикатной структуре выражаемых ими видов мысли;

3) структура суждения и членение предложения очень часто не совпадают, так как,

· во-первых, в предложении выделяются не только подлежащее и сказуемое, но и второстепенные члены предложения, в то время как суждение состоит лишь из двух членов – логического субъекта и предиката (если оставить в стороне спорный вопрос о том, является ли связка самостоятельным структурным элементом суждения) и,

· во-вторых, логический субъект нередко выражается не подлежащим, а другими членами предложения или группой членов предложения, равно как и логический предикат может быть выражен не только сказуемым, но и другими членами предложения или группой членов предложения и в том числе подлежащим;

4) логическая и грамматическая модальность (наклонение) представляют собой различные явления, поскольку в языках выделяются такие виды наклонений, которые не находят соответствий в выделяемых логикой видах модальных значений;

5) понятие выражается не только словом, но и словосочетанием, а с другой стороны, некоторые типы слов (междометия, служебные слова), по-видимому, вообще не выражают понятий;

6) не существует однозначного соответствия между категориями предмета, действия, качества, количества и т.п. и частями речи, поскольку существительные могут обозначать не только реальные предметы, но и качества, действия, количество и т.п., а глаголы – не только действия, но и состояния, качества и т.п.

Из этого следовало, что являются ошибочными определения ряда основных грамматических понятий, принятых представителями логической концепции в языкознании, а именно – определение предложения («Суждение, выраженное словами, есть предложение» (Ф.И. Буслаев), определение подлежащего (подлежащее есть то, о чем говорится в предложении), сказуемого (сказуемое есть то, что говорится в предложении) и т.п. и что при определении этих понятий должны учитываться и собственно языковые признаки.

Однако эти сами по себе правильные наблюдения представителей психологического направления послужили основанием для не менее ошибочной, чем у «логицистов», трактовки проблемы взаимоотношения логической структуры мышления и грамматики, а также мышления и языка в целом.

Достаточно в этой связи сослаться, например, на известное высказывание Г. Штейнталя о том, что

«языковые и логические категории являются несовместимыми понятиями, они соотносятся друг с другом так же, как понятия круга и красного»[2],

и на перекликающееся с ним положение А.А. Потебни, согласно которому

«языкознание, в частности грамматика, ничуть не ближе к логике, чем какая-либо из прочих наук»[3].

Не говоря уже о том, что указанные выше наблюдения из области взаимоотношения языка и мышления сами по себе не дают оснований для подобных выводов, с этими положениями представителей психологического направления нельзя согласиться также и потому, что тем самым ими снимается сама проблема взаимоотношения структуры мышления и грамматики, мышления и языка в целом[4].

Критика логического направления в языкознании со стороны представителей психологической концепции выявила не отсутствие корреляций и зависимости между структурой мышления и грамматическим строем языка, а лишь ошибочность попыток найти прямое и однозначное соответствие в мышлении всем языковым явлениям различных уровней, как это делали представители логического направления, стремясь установить такое соответствие между частями речи и категориями мышления, между предложением и суждением, между членами предложения и структурными компонентами суждения и т.п.

Пытаясь свести все грамматические явления к логическим, «логицисты» не учитывали относительной самостоятельности языка, которая, в частности, проявляется в том, что, чем ниже уровень языка в иерархическом ряду его уровней, тем более отдаленной и опосредованной оказывается связь соответствующих языковых явлений с мышлением и тем большей будет степень самостоятельности соответствующей подсистемы языка.

Существенные различия в этом отношении есть не только между фонемным уровнем языка, единица которого является односторонней, и его остальными уровнями, единицы которых являются двусторонними, но и между этими последними уровнями языка. Достаточно сказать, что единица морфемного уровня, т.е. морфема, не обладая номинативной функцией, не способна в линейном ряду выразить понятия, т.е. непосредственно не соотносится с какой-либо формой мышления, хотя и имеет значение. Приняв иную и весьма распространенную точку зрения, согласно которой морфема выражает понятие, мы будем вынуждены принять также и вытекающий отсюда вывод о том, что в синтагматическом ряду морфологически членимое слово выражает сразу несколько понятий. Ошибочность этого вывода совершенно очевидна, в особенности, если сопоставить его с общепринятым положением о том, что во фразеологическом словосочетании слово в отдельности не только не выражает понятия, но даже и не сохраняет своего лексического значения. О том, что в синтагматическом ряду морфема в отдельности не способна выразить понятие, свидетельствует и то обстоятельство, что на морфеме как части слова невозможно сделать логического ударения, т.е. морфема не может выступать в качестве логического предиката как одного из понятий, являющегося, наряду с логическим субъектом, структурным компонентом суждения.

Лишь слово, точнее говоря, знаменательное слово, является такой наименьшей языковой единицей, которая, обладая значением, характеризуется номинативной функцией и способностью выразить понятие[5], хотя, всегда сохраняя значение в линейном синтагматическом ряду в пределах свободного словосочетания, слово может в отдельности и не выражать понятия. Действительно, в структуре суждения, выраженного простым распространенным предложением, если не считать связку за особый структурный элемент суждения, выделяются лишь два понятия – логический субъект, т.е. понятие о предмете мысли, и логический предикат, т.е. понятие о том признаке или тех признаках, которые ему приписываются в данном акте мышления. Каждое из этих понятий может быть выражено двумя или более словами, например, соответственно синтаксической группой подлежащего и синтаксической группой сказуемого, как в предложении:

Испуганная нами ворона взлетела на высокое дерево.

Таким образом, в структуре суждений, выраженных такого рода предложениями, ни одно из слов, входящих в соответствующие синтаксические группы, в отдельности не выражает понятия, хотя и сохраняет свое лексическое значение, в силу чего, в отличие от морфемы, каждое из них в потенции сохраняет и способность выразить понятие, которая осуществляется, если сделать на любом из них логическое ударение.

Следует отметить, что с точки зрения некоторых логиков и языковедов в такого рода случаях, когда логический субъект или предикат выражаются группой знаменательных слов, каждое из этих понятий является составным и

«оно, будучи единым, вместе с тем явно представляет собой сочетание ряда понятий, каждое из которых в отдельности отлично от всего сочетания, взятого в целом…»[6].

Тем самым, по мнению этих авторов, разрешается одна из антиномий проблемы единства языка и мышления, состоящая в том, что, в отличие от суждения, предложение может иметь более сложную структуру, поскольку в простом распространенном предложении выделяются не только подлежащее и сказуемое, но и другие члены предложения, которые не имеют прямых соответствий в структуре суждения. Однако такого рода решение вопроса о соответствии структуры предложения и структуры суждения представляется неудовлетворительным с точки зрения понятия логической формы мышления вообще, поскольку оно предполагает, что компонентами понятия как формы мышления являются те же понятия, и в то же время понятия являются компонентами другой, качественно отличной от него формы мышления – суждения. Аналогичным образом можно было бы, например, утверждать, что слово состоит не из морфем, а из слов и что в то же время из слов образуются словосочетания, модели которых по отношению к слову представляют собой единицы высшего порядка, утверждение, ошибочность которого совершенно очевидна с точки зрения теории языковых единиц.

Языковая расчлененность выражения логического субъекта и предиката в тех случаях, когда они обозначаются словосочетаниями, по нашему мнению, не может служить доказательством того, что соответствующие признаки, входящие в содержание логического субъекта или предиката и получающие отдельное словесное выражение, выступают в структуре данного суждения как отдельные понятия, так как и в этих случаях логический субъект, равно как и логический предикат, отражает один логический объект. Очевидно, например, что независимо от того, обозначается ли логический субъект одним словом квадрат или словосочетанием прямоугольный равносторонний четырехугольник, предмет мысли будет один и тот же и будет оставаться тем же самым и по своему содержанию и по своей структуре понятие об этом предмете мысли[7].

Языковая, точнее говоря, словесная расчлененность выражения логического субъекта или предиката, характеризует внутреннюю форму этого понятия, способ образования и языкового обозначения этого понятия в предшествующих актах мышления, т.е. своего рода понятийную этимологию. И подобно тому, как наличие внутренней формы у какого-либо морфологически членимого слова (типа русских пароход, подснежник и т.п.) не означает, что его лексическое значение является составным и представляет собой сочетание значений его образующих морфологических компонентов, – семантической цельностью характеризуется и значение морфологически членимого слова и в том числе сложного слова[8], – подобно этому и наличие внутренней формы у какого-либо понятия в данном словесном его выражении также не может служить доказательством того, что это понятие представляет собой сочетание понятий.

С указанным выше различием между морфемой и словом в плане их соотношения с мышлением связано следующее различие их роли в механизме языка: если значение слова актуализируется и в синтагматическом, и в парадигматическом ряду, то значение морфемы актуализируется лишь в последнем из них. В самом деле в акте речи значение каждой из морфем, входящих в состав слова, в отдельности обычно не выступает на уровне осознания, так как человек, свободно владеющий тем или иным языком, употребляет какое-либо слово в акте речи как некую цельную единицу, а не образует его в этом акте речи из соответствующих морфем. В то же время для свободного словосочетания характерно именно то, что оно образуется по определенной модели из слов, а не воспроизводится в акте речи как некая готовая единица. Это, конечно, не исключает того, что некоторые наиболее ходовые в данной языковой среде конкретные словосочетания могут воспроизводиться в тех или иных актах речи как уже ранее созданные и употреблявшиеся в предшествующих актах речи, а некоторые слова могут создаваться, а не воспроизводиться в том или ином акте речи, как, например, сложные слова в немецком языке. Правда, в последнем случае возникает вопрос о том, можно ли считать такого рода слова принадлежностью языка как средства общения всего данного языкового коллектива. Таким образом, использование морфем в линейном синтагматическом ряду носит как бы рефлекторный характер, и, в частности, по-видимому, именно в этом, а не в степени обобщенности и абстрактности состоит различие между лексическим и грамматическим значением[9].

Значение морфемы выступает эксплицитно, на уровне осознания, только при ее выделении и сопоставлении с какой-либо другой выделяемой говорящим морфемой, т.е. в ассоциативных парадигматических рядах, которые, по определению Ф. де Соссюра, вместе с синтагматическими линейными связями языковых единиц образуют механизм языка.

В парадигматическом ряду актуализируется также и значение слова. Таким образом, это свойство оказывается общим и для значения слова, и для значения морфемы.

Вместе с тем следует отметить, что слово, точнее говоря знаменательное слово, в отличие от морфемы, в парадигматическом ряду всегда соотносится с понятием, благодаря чему оно сохраняет способность выразить и в определенных условиях выражает его в синтагматическом ряду[10].

В качестве предмета языкознания преимущественно исследуются языки, выступающие в качестве средства общения и орудия осуществления мышления и являющиеся общим достоянием каждого говорящего на них коллектива, т.е. естественные языки.

В процессе внутренней речи, т.е. в чисто экспрессивной функции, как показано и специальными экспериментальными исследованиями[11], помимо языка как достояния всего говорящего на нем коллектива используются также и знаки или знаковые системы, не являющиеся достоянием всего коллектива или могущие носить индивидуальный характер.

Из положения об общественной природе языка и мышления, следует, что такие знаки и знаковые системы являются вторичными по отношению к естественному языку в том смысле, что они могут возникать только на базе этого последнего. В генетическом плане обособление внутренней речи от внешне выраженной речи (актов коммуникации) также представляется позднейшим явлением.

Вместе с тем следует иметь в виду, что знаки и знаковые системы не являющиеся принадлежностью всего данного языкового коллектива, выступают как фактор развития естественных языков, являясь для них источником различного рода инноваций.

Очевидно, что, хотя естественные языки были и останутся основной областью исследования языкознания, оно должно расширить свой предмет исследования за счет включения в той или иной мере индивидуализированных знаковых систем, что необходимо для решения проблемы взаимоотношения языка и мышления во всем ее объеме, а также в целях выявления источников и факторов развития естественных языков.

В частности, представляется целесообразным выделить следующие аспекты проблемы взаимоотношения языка и мышления:

а) естественный язык и мышление в процессе коммуникации;

б) естественный язык, индивидуализированные знаковые системы, и мышление в процессе внутренней речи.

Следует, однако, отметить, что ни языкознание, ни различные науки о мышлении не располагают сколько-нибудь основательной базой для исследования этого последнего аспекта взаимоотношения языка и мышления и исследователи этой проблемы пока вынуждены ограничиваться ее первым аспектом.

Содержательная сторона мышления тождественна содержательной стороне речи, но не может быть сведена к сумме значений языковых единиц, употребляемых в процессе речи. Один из аспектов проблемы взаимоотношения языка и мышления, требующий специального исследования, состоит именно в том, как при помощи конечного набора языковых средств может быть выражено в принципе неограниченное по своему объему мыслительное содержание.

Содержательная сторона мышления (речи) характеризуется определенной структурой, образуемой:

а) формами мышления, которые могут быть определены как тип единиц мышления;

б) соотношением составных элементов форм мышления;

в) содержательными связями конкретных единиц мышления.

Возникает вопрос, отличается ли и в какой мере структура содержательной стороны мышления в процессе коммуникации от таковой же в процессе внутренней речи, что ввиду отсутствия фактических данных о характере структуры содержательной стороны мышления в процессе внутренней речи также может быть только предметом дальнейших исследований.

Одна из основных проблем, требующих разрешения в рамках теорий, признающих зависимость языка от мышления и, в частности, от его логической структуры, состоит в том, что мышление, носящее общечеловеческий характер во всяком случае в части, касающейся его логической структуры и основных психических закономерностей, осуществляется при помощи языков различной типологии, резко отличающихся друг от друга не только по своему фонетическому, но и по своему грамматическому строю, по характеру самих языковых единиц, а также системой своих лексических значений. Иначе эта проблема формулируется следующим образом: как совместить с положением о единстве языка и мышления то обстоятельство, что мышление людей носит общечеловеческий характер, а языки представляют собой национальное явление? Известно, что противники теорий, признающих зависимость языка от мышления и, в частности, от его логической структуры, утверждают, что если бы существовала такая зависимость языка от мышления, то при общности логической структуры мышления современных народов их языки также должны были бы иметь хотя бы общий грамматический строй и не иметь существенных различий в области значений слов и т.п.

Эта проблема, имеющая кардинальное значение не только для общего языкознания, но и для теории познания также может быть решена лишь при дифференцированном подходе к различным языковым уровням в плане их соотношения с мышлением. Очевидно, что тезис о зависимости языка от мышления не предполагает прямолинейной и однозначной зависимости языковых явлений всех уровней от мышления и будет справедливым уже в том случае, если, в частности, удастся показать, что структура нашей мысли обуславливает структуру языковых явлений того уровня, который непосредственно участвует в выполнении языком его коммуникативной и экспрессивной функций.

На путях строго дифференцированного подхода к различным языковым уровням должна решаться и вся проблема соотношения экстралингвистических и лингвистических факторов в формировании, функционировании и развитии языка и, в частности, наряду с вопросом о соотношении языка и мышления, также и вопрос об общественной сущности языка как средства общения. Эта проблема является одной из центральных для современного языкознания, и в зависимости от того или иного ее решения происходит размежевание ряда основных лингвистических направлений. В частности, для структурализма как направления, по-видимому, следует считать наиболее характерным то, что предметом языкознания с точки зрения его представителей являются лишь те стороны языка, которые обусловлены лингвистическими факторами (внутрисистемными языковыми связями, противопоставлениями и прочее), и язык в целом сводится к этим его сторонам (понимание языка как некоей имманентной сущности). Очевидно, что, если последовательно проводить эту точку зрения, то оказывается неправомерной даже сама постановка проблемы воздействия на язык мышления и общества как экстралингвистических факторов. Не случайно поэтому, что некоторыми представителями структурализма в качестве основного методологического принципа выдвигался так называемый принцип гомогенности. Так, например, С.К. Шаумян утверждал, что этот принцип является принципом построения «всякой научной теории», и определял его следующим образом:

«Всякая теория, объясняя один факт другими, должна оперировать только такими фактами, которые носят гомогенный характер с точки зрения ее предмета; в рамках данной теории научное объяснение не может строиться на фактах, лежащих за пределами ее предмета»[12].

В соответствии с этим принципом, по мнению С.К. Шаумяна, при анализе и объяснении языка как предмета языкознания должны привлекаться только внутриязыковые факторы.

«Нам не следует ждать, – писал С.К. Шаумян, – от имманентного объяснения того, чтобы оно могло указывать причины языковых изменений. Дело в том, что структура языка подвержена действию внешних для нее психофизических и социальных факторов, учесть которые невозможно ввиду их случайности по отношению к структуре языка»[13].

Более того, по мнению С.К. Шаумяна,

«вопрос о причинах языковых изменений не является существенным для науки о языке»[14].

Правда, следует отметить, что в дальнейшем С.К. Шаумян, по-видимому, отказался от принципа гомогенности при исследовании языка, о чем, в частности, можно судить по следующему его высказыванию:

«Структурная лингвистика, выделяя формальный остов языка для его дальнейшей интерпретации через данные истории, археологии и антропологии, обеспечивает глубокое познание всех сторон языка»[15].

Еще более определенно отход от рассмотрения языка как некоего имманентного явления выражен у другого представителя структурализма И.И. Ревзина[16].

Источником указанных выше методологических взглядов в области языкознания послужили следующие высказывания Ф. де Соссюра:

1) не объект определяет точку зрения, а, наоборот, точка зрения исследователя создает самый объект науки[17];

2) объект науки должен быть однородным по своему характеру, каковому требованию не удовлетворяет речевая деятельность (langage) в целом, в силу чего она не может быть объектом языкознания[18];

3) однородным по своему характеру является язык (langue), рассматриваемый как такой объект, в котором «нет ничего, кроме различий», причем различий без положительных моментов, между которыми они устанавливались бы; в связи с этим язык как предмет языкознания представляет собой не субстанцию, а форму[19];

4) «Язык, обособленный от речи, составляет предмет, доступный обособленному же изучению… Не только наука об языке может обойтись без прочих элементов речевой деятельности, но она вообще возможна лишь, если эти прочие элементы к ней не примешаны»[20].

Таким образом, в основе рассматриваемого методологического принципа лежат субъективно-идеалистические и антисубстанционалистические релятивистские взгляды. Относительная самостоятельность языка и, в частности, роль фактора системности здесь оказываются абсолютизированными, а закономерное само по себе требование строго разграничивать экстралингвистические и собственно лингвистические факторы превращается в свою противоположность, перерастая в принципиальное отрицание какой-либо роли и влияния таких экстралингвистических факторов, как мышление и общество, на структуру языка и ее развитие.

Развитие языкознания, в том числе его структурального направления, за последние десятилетия показало, что такой подход к исследованию языка имеет весьма ограниченную познавательную ценность и не может обеспечить достаточно глубокого постижения сущности не только таких сторон языка, которые наиболее непосредственным образом обусловлены его функциональным назначением – быть средством осуществления абстрактного обобщенного мышления, но даже и тех его сторон, которые в наибольшей мере испытывают воздействие собственно лингвистических факторов. История науки свидетельствует, что стыковые проблемы являются преимущественными точками ее роста. Проблема взаимоотношения языка и мышления, вопрос о роли естественных языков и других знаковых систем в процессе мышления и человеческого познания, вопрос об отражательной функции языка и другие принадлежат к числу таких, которые, являясь промежуточными между рядом наук (философией, психологией, физиологией, языкознанием, семиотикой), приобретают все более существенное значение для каждой из них, и важность и необходимость их исследования начинают осознавать и бывшие представители «имманентного» языкознания[21].