Мы с Шэнь-нуном провели два дня, которые пролетели как одно мгновение. Он показывал мне то, о чём я читала лишь в старых свитках: как корень мандрагоры поёт, если вытягивать его при лунном свете, как отличить целебный мох от ядовитого, как замешивать мази, которые заживляют раны втрое быстрее обычных. Я впитывала каждое слово, каждое движение его рук, и где-то в глубине души мне казалось, что я вернулась в детство — в то время, когда мама ещё была жива и учила меня различать травы по запаху.

Но иногда я видела то, что меня тревожило. Шэнь-нун и Шэнь И уединялись для разговора, отходя далеко в сад, к старым деревьям с серебристой корой, и говорили о чём-то тихо, почти шёпотом. Я не знала, о чём. Но когда Шэнь И возвращался, его лицо было мрачнее обычного — не мальчишеским, не озорным, а чужим и осунувшимся. Он пришёл сюда, чтобы помочь брату. Я помнила его слова: «Ему нужна помощь, а он наотрез отказывается её принимать. Думает, что так оберегает нашу семью». Но, судя по выражению его лица после разговоров с богом, всё было не так просто.

Вечером второго дня я лежала в гамаке, который Шэнь-нун сплёл из каких-то невероятно прочных, но мягких лиан. Надо мной тихо шелестели листья, где-то в кронах пели птицы, и их пение смешивалось с далёким журчанием водопада. Я смотрела в небо — густо-синее, усыпанное звёздами, — и думала о том, как сильно хотела бы помочь И. Он столько сделал для меня за этот месяц: отогревал, когда я замёрзала, смешил, когда я готова была расплакаться, молчал, когда мне нужно было молчание. Он ни разу не попросил ничего взамен. А теперь ему было тяжело, и я не знала, что с этим делать.

Птицы пели всё тише, и я, сама того не заметив, уснула прямо там, под открытым небом, убаюканная теплом волшебной долины и мыслями о том, как помочь другу, который, кажется, носил в себе куда больше тайн, чем я могла вообразить.

Я открыла глаза, осматриваясь. Запах глины ударил в нос — тот самый, влажный, землистый, — и воспоминания об этом месте вернулись в одночасье. А следом — и последующее забытье, когда я проснулась тогда на тракте и не могла вспомнить того, что со мной было. Где-то тихо звенела вода, потрескивал огонь в очаге, и я пошла на эти звуки, пока не вошла в уже знакомую комнату с каменным полом и большим окном, за которым клубились облака.

Женщина не месила глину, как в прошлый раз. Теперь она сидела у низкого столика и разливала чай по двум чашкам — неторопливо, плавно, словно каждое движение было частью какого-то древнего ритуала.

— Ты как раз вовремя, — произнесла она, поднимая на меня глаза. — Присаживайся.

Я не стала спорить. Смысла спорить с богом в чертогах его владений мне казалось бессмысленным. То что она бог, сомнений не было. Опустилась на циновку напротив неё, чувствуя себя травинкой перед горой.

— Почему я всё забыла, стоило уйти отсюда? — спросила я то, что первым пришло в голову.

— Не стоит беспокоиться об этом, — она протянула чашку. — Держи. Ты поймёшь всё, когда время придёт. И вспомнишь это всё.

— Чего вы хотите? — слова вырвались прежде, чем я успела их обдумать. Я обычный человек. Зачем этой всесильной женщине я?

— Ничего особенного, — она пожала плечами с той небрежностью, какая бывает только у тех, кто прожил тысячелетия и перестал суетиться. — Просто немного направляю тебя.

— Направляете? Для чего? Зачем?

— Слишком много вопросов, о которых ты всё равно не вспомнишь, стоит тебе вернуться обратно. — она взяла свою чашку и, глядя в окно, за которым облака цеплялись за горные склоны, произнесла: — Лучше послушай историю. Ты же знаешь историю о фениксе, который запер богов?

— Да, — нахмурилась я. — Её все знают. Феникс запер богов на небосводе, в их измерении. А через тысячу лет дракон освободил их, убив феникса. История любви принца Лун Юэ.

— Да, всё так, — она сделала глоток, и её голос зазвучал иначе, словно она перестала притворяться обычной женщиной. — Но это не вся правда.

Я замерла, не донеся чашку до рта. Где-то в груди шевельнулось нехорошее предчувствие.

— Она сделала это для того, чтобы спасти их и людей на земле. Но её возненавидели те, кто ещё вчера клялся ей в верности.

— Спасти? От чего?

— От Тёмного Бога.

— Но он же умер ещё в Первой войне? — нахмурилась я. Так гласила история. Боги собрали все свои силы и смогли уничтожить его. Это знал каждый ребёнок.

— Не всё так просто. Убили-то убили. Но его сущность лишь развеялась на тысячи частиц. И поселилась в каждом боге. Глубоко засела туда, — она прижала ладонь к груди, — что не искоренить, как бы она ни пыталась. Фениксу это было не под силу.

Я слушала, забыв дышать. Чай стыл в моих пальцах, но я не замечала.

— Она обладала особым даром, — продолжала Нюйва. — Сжигать скверну своим огнём. Но она не могла избавить богов от частиц Тёмного Бога, потому что её сила выжигала не только тьму, но и саму сущность богов. Убивая их. Понимаешь? Одно неосторожное прикосновение — и бог превратился бы в пепел, в ничто. Даже тьму в собственной душе ей не удалось искоренить — слишком много времени прошло, и темнота укоренилась слишком сильно. Но она нашла другой способ. — она помолчала, словно собираясь с силами. — Она узнала о плане Тёмного Бога. О возрождении.

— Возрождении? — я нахмурилась.

История о возрождении Тёмного Бога уже звучала плохо. Очень плохо.

— Она узнала, что эти частицы питаются людскими эмоциями: злостью, жадностью, похотью, страхом... — она замолчала, словно что-то вспоминая, и её лицо на мгновение омрачилось. — Но если перекрыть им источник питания, они со временем рассеются. Поэтому она их и заперла. Отрезала богов от земли, от людей, от самой возможности подпитывать тьму в своих душах. Но нескольким удалось улизнуть перед Затворением Небес. Ей не оставалось ничего более, чем убить их. Искоренить тьму. Она использовала всю свою силу, чтобы дать им шанс переродиться и вспомнить, кто они, в будущем. А после... растворилась в вечности.

— Она умерла? — прошептала я.

— Нет, конечно, она же феникс. — женщина улыбнулась, и в этой улыбке была тысячелетняя нежность. — С каждым возрождением они становятся лишь сильнее. Знаешь, почему в Первую войну Тёмный Бог истребил почти всех фениксов? Только двое остались.

Я покачала головой. Я вообще не знала, кто кого там истреблял.

— Как бог становится сильнее? — спросила она.

— Не знаю, — ответила я, но уже с удивлённым взглядом. Мне-то почём это знать?

— Боги не становятся сильнее подобно людям, что качают мышцы или оттачивают удар меча, — произнесла она, и её голос плыл по комнате, как дым благовоний. — Мы не копим ци в даньтяне так, как это делают даосы, хотя и это нам ведомо. Наша сила — иной природы. Она растёт от почитания. Когда смертный возносит молитву богу — искренне, от сердца, — бог слышит. И эта молитва, словно капля воды, падает в бездонный колодец. Чем больше смертных помнят твоё имя, чем больше алтарей курится в твою честь, тем глубже становится колодец.

Она обвела рукой пространство вокруг, и мне показалось, что стены хижины на мгновение стали прозрачными, являя бесконечные вереницы людей, склонённых в молитве.

— Но это — внешний путь. Есть и внутренний. Мы, древнейшие, те, кто был рождён вместе с миром, взращены не молитвами, а постижением сути вещей. Каждый век, прожитый в созерцании, каждая разгаданная тайна мироздания, каждое семя, посаженное в землю и взращённое с любовью, — всё это прибавляет нам силы. Это как... — она задумалась, подбирая слово, — как река, что точит камень. Медленно, незаметно, но неумолимо. Шэнь-нун, к примеру, за эти тысячелетия ни разу не выходил на бой, но его знание трав столь глубоко, а связь с землёй столь сильна, что он способен исцелить то, что не под силу ни одному магу. Или убить. Если потребуется.

Она бросила на меня короткий взгляд.

— Фениксы же — исключение. Их природа — возрождение. Каждый раз, когда феникс умирает и восстаёт из пепла, он не просто возвращается к жизни. Он возвращается, вобрав в себя весь опыт прошлого существования — даже если не помнит его разумом. Его душа, его суть становится плотнее, ярче, сильнее. Поэтому Тёмный Бог и охотился на них — он знал, что, возродившись однажды, феникс может стать угрозой. Знал и боялся. Потому и истребил почти всех. Лишь двое уцелели.

Она замолчала. В комнате повисла тишина, только огонь в очаге тихо потрескивал. Я смотрела в свою чашку и чувствовала, как всё услышанное медленно, неумолимо оседает где-то глубоко внутри. Не просто история. Не просто легенда.

— Ты не вспомнишь этого, когда вернёшься, — сказала женщина, словно прочитав мои мысли. — Таков порядок. Пока что. Но семя уже посажено. А теперь — допивай чай.

— Вы сказали, выжило двое. Кто они?

— Принцесса Айрис, которая умерла, — она же Фэн-И, Первый Феникс. И её сестра — Чжу-цюэ.

Я замерла, не донеся чашку до рта. Чжу-цюэ. Чжу-цюэ. Где-то я уже слышала это имя.

— Чжу-цюэ всегда поддерживала сестру в войне с Тёмным Богом, — продолжала она, и её голос стал чуть глуше, словно она вспоминала что-то личное. — Была отличной воительницей. Бесстрашной и преданной. Но когда пришло время, отказалась быть запертой с другими богами. Она хотела остаться на земле — помочь сестре, защитить людей, продолжить сражаться. И поэтому Фэн-И пришлось сделать с ней то же, что и с другими.

— Она убила собственную сестру? — прошептала я.

— Да. Своими руками. Своим огнём.

Я смотрела на неё во все глаза. В горле встал ком. Убить сестру. Ту, что сражалась рядом с тобой. Ту, что верила тебе. Ради спасения всех — предать самого близкого. Как можно жить с этим после? Как можно вообще дышать после этого?

— Но, вернувшись, — добавила она, и её голос смягчился, — Чжу-цюэ не испытывала злости и горечи. Лишь вину. Вину за то, что потеряла сестру навсегда. За то, что не смогла её удержать.

— Но разве она не могла найти её? Почувствовать?

— Нет. Феникс должен войти в полную силу, чтобы другие боги могли его почувствовать. Поэтому, когда она была Айрис, она была невидима для всех. Даже для сестры. Только одно существо могло найти её, стоило коснуться её внутреннего резерва.

— И кто это?

— Дракон. Её возлюбленный. В Первую войну они сражались вместе, плечом к плечу. Он знал её сердце. Знал её душу. И когда он коснулся её — он узнал. Сразу.

— А почему он убил принцессу Айрис, если он любил её и узнал?

Нюйва отвела глаза. На мгновение мне показалось, что в них блеснула влага — но, может быть, это был всего лишь отблеск огня.

— Заклятье, которое она наложила на Небеса, когда запирала их, было крепко вплетено в её жизненную силу. Оно питалось ею. Чтобы разрушить его, ему пришлось... ему пришлось снова убить её. Не потому что он хотел. Потому что иного пути не было.

— Печальная история, — грустно пробормотала я, отпивая чай.

Горький, с привкусом глины, он обжигал горло. Но сейчас это было даже кстати — хоть что-то, что отвлекало от тяжести, оседавшей в груди.

— Да, это так, — тихо ответила Нюйва.

Мы помолчали. Где-то за окном ветер трепал облака, цеплявшиеся за горные склоны. Огонь в очаге потрескивал, отбрасывая на стены дрожащие тени. Я смотрела в свою чашку и пыталась переварить услышанное. Сёстры. Дракон. Смерть. Воскрешение. Всё это было похоже на старую легенду.

— Но я одного не пойму, — сказала я наконец, поднимая глаза.

— И чего же?

— А я-то тут при чём? — я недоуменно посмотрела на неё. — И кто вы такая?

Нюйва чуть склонила голову набок, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на весёлую искру. Как будто она ждала этого вопроса и находила его... забавным? Или трогательным?

— Меня зовут Нюйва.

Я замерла. Нюйва. Нюйва. Я перебирала в уме имена богов — всех, кого знала, о ком читала в секте, о ком слышала от Яо. О ком читала. Дракон, Феникс, Тигр, Черепаха, Лучник, богиня Луны... Нюйва. Это имя звучало иначе.

— Вы... — я запнулась. — Я не знаю этого имени. Я не могу вспомнить ничего, что...

— Это неудивительно, — произнесла она спокойно. — Я старше многих. Я была здесь до того, как появились первые драконы. До того, как зажглось первое пламя феникса. Я — та, что создала первых людей из глины. Та, что починила небосвод, когда он раскололся в Первую войну. Та, что видела рождение и смерть этого мира больше раз, чем ты можешь вообразить. Я — прародительница. Я — та, что помнит всё. Даже то, что боги забыли.

Мои пальцы, державшие чашку, задрожали. Чашка звякнула о блюдце, и я поспешно поставила её на стол, пока не разлила остатки чая. В голове звенело. Прародительница. Создательница людей. Та, что починила небосвод. Я сидела напротив неё, пила её чай, задавала ей вопросы. Я — обычная травница, сидела перед той, кто была старше самой империи, старше легенд, старше, возможно, самого времени.

Надо было не спрашивать. Надо было просто допить чай и уйти. Потому что теперь, зная, кто передо мной, я не могла унять дрожь в пальцах.

— Было приятно поболтасть с тобой, дитя, — произнесла Нюйва, и её голос изменился. Он стал глубже, напевнее, и каждое слово в нём звучало так, словно его вынули из древнего свитка, написанного задолго до того, как империя получила своё имя. — Но пора тебе возвращаться обратно.

— Иди. И да пребудет с тобой милость предков.

Я почувствовала, как веки наливаются свинцом, а комната начинает плыть, словно отражение в воде. Последнее, о чём я подумала, прежде чем темнота поглотила меня, было: принц Лун Юэ убил свою возлюбленную. Это значит, что его не заперли на небесах. Это значит, что Фэн-И убила и его. Как сестру. Как всех остальных.

И мир исчез.