— Откуда у тебя вообще эта карта? Она настоящая? Может, тебя обманули? Кому ты её показывал? Почему ты раньше не говорил, что у тебя есть карта? Мы что, всё это время ехали наугад? А если бы я знала, что у тебя есть карта, я бы вела себя по-другому! Ну, может, не по-другому, но я бы... ой, смотри, это вон та скала? Она похожа на медведя! Или на дракона? Как думаешь, драконы вообще водятся в этих горах? Я слышала, что...

— Цао Юнь, — тихо сказал он. — Помолчи.

Я замолчала на полуслове. Не потому что он прикрикнул или резко оборвал меня — нет, голос его был спокойным и даже негромким. Но что-то в этом голосе было такое, чего я никогда не слышала раньше. Ни за все те дни, что мы провели в пути, — а это, на минуточку, чуть больше месяца. Месяц ночёвок у костра, утренних сборов, бесконечных историй, шуток, споров о том, кто съел последнюю лепёшку. И за всё это время я ни разу не видела его таким серьёзным.

Он стоял, склонившись над картой, которую достал из-за пазухи только сегодня утром, и лицо его было совершенно чужим. Не мальчишеским, не озорным, а сосредоточенным, почти жёстким. Брови сведены к переносице, губы сжаты в тонкую линию. Он бормотал что-то себе под нос — не мне, а скорее самому себе, — сверяя карту с местностью. Я видела, как его глаза движутся от рисунка к скалам и обратно.

Я смотрела на него и не узнавала. Это был тот же Шэнь И — растрёпанный хвост, знакомый плащ, — но в то же время совсем другой. Словно за маской болтливого юноши, которую он носил всё это время, прятался кто-то ещё. Кто-то, кто умеет быть серьёзным.

— Мы почти на месте, — сказал он, не поднимая глаз от карты. — Видишь вон тот пик, похожий на сломанный зуб? Пещера должна быть прямо под ним.

Я хотела спросить, откуда он знает. Хотела спросить, почему он раньше не говорил, что у него такая точная карта. Хотела спросить, что ещё он скрывает. Но вместо этого просто кивнула. Потому что в его голосе было что-то, что заставило меня понять: сейчас не время для вопросов.

Мы добрались до места, отмеченного на карте, чуть больше чем через сутки. Последний переход был самым трудным: тропа сузилась до карниза над пропастью, Ветерок испуганно всхрапывал, и мне пришлось спешиться и вести его в поводу. Но когда мы наконец обогнули последний утёс, я сразу поняла — мы пришли.

Это было невозможно не понять.

Прямо перед нами, за завесой ледяного водопада, который не замерзал вопреки всем законам природы, открывался вход в пещеру. Вода струилась тонкими серебряными нитями, и в ней играли крошечные радуги — хотя солнца здесь, в ущелье, почти не было. Вокруг входа, прямо на голых камнях, росли травы — те самые, которые я тщетно искала в своих свитках, которые не должны были расти на такой высоте, в таком холоде. Но они росли. Они светились — едва заметно, словно в каждом листке теплилась крошечная искра.

Я замерла, разглядывая их, и не могла оторвать взгляд. Это были не просто травы. Это была магия. Живая, древняя, пронизывающая каждый камень, каждую каплю воды. Я чувствовала её кожей — тепло, которое исходило от земли, от стен, от самого воздуха. Место было не просто волшебным. Оно было священным. Как будто мы переступили порог иного мира, спрятанного внутри нашего.

Я медленно повернулась к Шэнь И, чувствуя, как на моём лице расцветает улыбка — широкая, глупая, совершенно детская.

— Ты понимаешь, что это значит? — прошептала я, хотя вокруг не было никого, кто мог бы нас подслушать. — Это не просто отшельник. Тот, кто живёт здесь... он не обычный человек. Он может быть кем угодно! Может быть, бессмертный даос, наделённый невероятной силой! Может быть, сам бог! Понимаешь? Мы шли не зря. Всё было не зря. Все эти дни, холод...

Шэнь И стоял рядом, глядя на меня, и на его губах играла странная полуулыбка. Не удивлённая, не восторженная, а понимающая. Мудрая. Он не смотрел по сторонам, не восхищался травами, не задерживал дыхание. Как будто он ожидал увидеть нечто подобное. Как будто всё это было для него не чудом, а подтверждением.

— И, — я схватила его за рукав, всё ещё сияя, — представляешь, если там правда бог? Или бессмертный? Мы можем попросить его не только о Лине! Может быть, он знает, как помочь твоему брату! Может быть, он ответит на все наши вопросы!

Шэнь И мягко высвободил рукав и поправил плащ.

— Я рад, что ты рада, — сказал он, и в его голосе прозвучала теплота, смешанная с чем-то, чего я не могла понять. — Но, может быть, сначала войдём?

Я замерла, глядя на него. Он не реагировал так же, как я. И это сбивало с толку. Раньше, во время наших злоключений, он первым смеялся над нелепостями и находил приключения в любой луже. А теперь, когда мы стояли на пороге самого удивительного места в моей жизни, он вёл себя так, словно всё это было... ожидаемо.

— Ты что, не рад? — спросила я, всё ещё улыбаясь, но уже чуть менее уверенно. — Мы же дошли! Мы справились!

Шэнь И посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я никогда не видела раньше. Нежность. Сожаление. И ещё что-то — словно он знал больше, чем говорил.

— Я рад, — сказал он тихо. — Правда. Просто... — он замолчал, подбирая слова, и вдруг его лицо снова осветилось знакомой озорной улыбкой. — Просто я не хочу, чтобы ты слишком разочаровалась, если там окажется ещё одна коза.

— Это будет не коза, — заявила я, решительно направляясь к водопаду. — Я чувствую.

Стоило нам пройти сквозь серебряные струи, как мир переменился. Не постепенно, не плавно, а разом — словно кто-то сдёрнул зимний покров и обнажил под ним лето. Тёплый воздух окутал меня, как мягкое одеяло, и я замерла на пороге, не в силах сделать ни шагу дальше. Не потому что боялась. Потому что то, что предстало перед моими глазами, не могло существовать. Не здесь. Не посреди суровых северных гор.

Это был сад. Нет, не сад — храм зелени и света, скрытый от посторонних глаз. Лекарственные травы росли повсюду — не дикими пучками, а ровными, ухоженными грядками, словно кто-то заботливо рассадил их по сортам. Я узнала серебристую полынь, целебный шлемник, редчайший корень астрагала, который в моих краях считался почти легендой. А между грядками цвели цветы — такие яркие, такие невозможные, что смертным не доводилось видеть их иначе как на картинах, которые хранят веками. Птицы заливались многоголосым пением, и разноцветные бабочки порхали над грядками, совершенно нас не боясь.

— Ну же! — я схватила Шэнь И за рукав, чувствуя, как улыбка расползается по лицу. — Я же говорила! Идём!

Он не сопротивлялся. Позволил тащить себя вперёд, и я услышала его тихий смех.

Мы нашли его не в роскошном павильоне, не на троне, а на коленях, посреди грядки. Он пропалывал сорняки. Руки его были в земле, простое серое одеяние подвязано, чтобы не мешало работать. Два небольших рога на висках — не грубых, а словно выточенных из старого дерева — мягко блестели в солнечном свете. Он поднял голову, услышав наши шаги, и я встретилась с ним взглядом. Один глаз — карий, как земля после дождя. Второй — зелёный, как молодая листва.

И от него исходила аура. Я не умела чувствовать магию так, как маги в секте, но это было невозможно не почувствовать. Что-то древнее, спокойное, глубокое, как горы. Что-то, что не кричало, но говорило без слов: «Перед тобой — необычный человек».

Я стояла, вцепившись в рукав Шэнь И, и не могла перестать улыбаться. Вся усталость последних недель, все страхи, все слёзы — всё это отступило куда-то далеко, оставив только чистое, звенящее счастье. Мы дошли. Мы правда дошли. И этот человек — бог? бессмертный? — был передо мной.

Отшельник выпрямился, отряхивая землю с ладоней, и посмотрел на меня. В его взгляде не было удивления. Только тихое, всезнающее спокойствие. Как будто он знал, что я приду. Знал, возможно, ещё до того, как я сама решилась на этот путь.

И тут я внимательнее взглянула на него — на эти рога, на разноглазые глаза, на руки в земле, — и внутри что-то щёлкнуло. Воспоминание. Старая книжка с картинками, которую нам показывали в секте. Травник, каких не бывает. Тот, кто пробовал все яды и выжил. Тот, кто научил людей отличать целебное от смертельного. Все травники и лекари знали, кто он. Он был прародителем медицины. Каждый знал, как он изображён на картинах в стенах учения.

Я схватила Шэнь И за рукав так сильно, что он поморщился.

— Это Шэнь-нун, — прошептала я, и голос дрогнул. — Шэнь И, ты можешь себе представить? Шэнь-нун! Тот самый! О котором легенды! Который жил ещё до Затворения Небес! Который... который... — у меня кончились слова.

Хотелось сразу нескольких вещей. Хотелось упасть на колени — потому что передо мной стоял не просто бессмертный, а один из прародителей. Хотелось засыпать его вопросами — о травах, о мире, о том, как он выжил после стольких веков. Хотелось плакать — от облегчения, от благоговения, от того, что я, простая травница из Хайлани, стою сейчас перед тем, кто знал секреты растений ещё до того, как империя получила своё имя.

Шэнь-нун чуть склонил голову набок, и в его зелёном глазу мелькнула искра интереса.

— Ты знаешь меня, — сказал он, и это был не вопрос. — Это редкость. Большинство приходит, не ведая, кого ищут, и даже при встрече не знают моего имени.

— Я травница, — выдохнула я. — Меня учили... в секте... я читала про вас. Вы пробовали все травы. Вы знаете их язык. Вы...

— Знаешь травы? — перебил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на вызов.

— Да! — я выпустила рукав Шэнь И и шагнула вперёд. — Я училась всю жизнь. И до сих пор учусь. И я...

Он поднял руку, и я замолчала.

— Покажи, — сказал он просто. — Покажи, что ты знаешь.

И повёл меня вдоль грядок, не оглядываясь. Я на мгновение обернулась к Шэнь И — он так и стоял у входа, скрестив руки на груди, но я заметила, как напряглась его челюсть. Словно он силой заставлял себя оставаться на месте. Словно инстинкт требовал от него шагнуть вперёд или, наоборот, отступить. Но уже в следующую секунду он расслабился, и на его лице снова была та самая полуулыбка, которую я никак не могла разгадать.

Я поспешила за Шэнь-нуном, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Что это? — спросил он, указывая на серебристый кустик с мелкими листьями.

— Полынь, — ответила я, не задумываясь. — Серебристая. Снимает жар. Если заварить с имбирём — помогает при лихорадке.

— А это?

— Шлемник. Корень используют для заживления ран. Но если переборщить, вызывает сонливость.

Он кивнул и двинулся дальше, задавая вопросы один за другим. Я отвечала — быстро, уверенно, — и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от солнца, не от магии этого места, а от того, что я наконец-то могла показать, на что способна. Не перед наставниками из секты, которые когда-то сочли меня безнадёжной, а перед тем, кто знал язык трав с самого сотворения мира.

— А это? — он указал на высокий стебель с тёмно-фиолетовыми ягодами.

Я замялась. Ягоды были мне незнакомы. Я никогда не видела такого растения — ни в свитках, ни в лесах, ни в чужих описаниях. Шэнь-нун заметил мою заминку и чуть склонил голову.

— Не знаешь?

— Нет, — честно призналась я. — Я никогда такого не видела.

— Хорошо, — сказал он. — Ты честна. Это важнее, чем знание.

Он подвёл меня к следующей грядке — и там росло растение, которое я знала слишком хорошо. Узкие листья с красными прожилками. Мелкие бледные цветки. Запах — сладковатый, приторный. «Волчья ягода», как называли её в народе. Смертельно ядовитая, если принять внутрь, но в малых дозах — сильное обезболивающее.

— Это волчья ягода, — сказала я. — Её соком можно усыпить человека. Или демона. Если знать пропорции.

Шэнь-нун посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты хорошо знаешь травы, — произнёс он наконец. — Не как учёный. Как тот, кто работает с ними каждый день. Это редкое качество.

Я зарделась. Комплимент от него — от самого Божественного Земледельца — стоил больше, чем все похвалы, которые я когда-либо получала.

Он помолчал, словно принимая какое-то решение, и его взгляд стал острее.

— Но ты знаешь не только травы. Ты знаешь, что носишь в себе смерть.

Я замерла. Улыбка сползла с моего лица. Он смотрел на меня — и в его глазах, карих и зелёных, светилось что-то, от чего мне вдруг стало холодно, несмотря на летнее тепло долины.

— Вы... вы знаете? — понизила я голос и быстро осмотрелась, проверяя, не подошёл ли Шэнь И.

— Я чувствую яды, — сказал он просто. — Это мой дар. И твой яд... он древний. Ты умираешь, травница. И ты знаешь об этом.

Я опустила голову. Пальцы сами собой сжались в кулаки, и я почувствовала, как под рукавом, скрытые от чужих глаз, пульсируют чёрные линии.

— Знаю, — прошептала я. — Но я пришла не за этим. Я пришла, чтобы спасти друга. Он умирает от инфекции. Он...

— Я помогу ему, — сказал Шэнь-нун, и его голос смягчился. — Но сначала я должен понять — почему ты, умирая сама, пришла спасать другого?

Я подняла голову и встретилась с ним взглядом.

— Потому что он — это всё, что у меня есть. Потому что если я могу спасти его, моя жизнь была не напрасной. Потому что... — я запнулась, подбирая слова, — потому что это правильно.

Шэнь-нун долго смотрел на меня. Потом кивнул — коротко, как будто принял какое-то решение.

— Хорошо, — сказал он. — Я дам тебе лекарство для твоего друга. Но за это ты останешься здесь на три дня. Будешь помогать мне.

Я всхлипнула — сама не ожидала. Из глаз брызнули слёзы, которые я так долго сдерживала.

— Спасибо, — прошептала я. — Спасибо.

Он ничего не ответил. Только повернулся к грядкам и жестом показал следовать за ним. А я, вытирая слёзы рукавом, пошла следом, чувствуя, как в груди, под слоями страха и отчаяния, впервые за долгое время затеплилась надежда. Надежда, что Линь будет жить.