Мы въехали в городок ближе к вечеру. Названия я не запомнила — все мои мысли были о том, как бы поскорее добраться до севера, — но Шэнь И, разумеется, уже успел выяснить у какой-то старухи у ворот, где лучший постоялый двор, почём нынче овёс и как зовут местного главу. Я только покачала головой.

Постоялый двор оказался чистым и почти пустым. Трактирщик — круглолицый, с засученными рукавами — встретил нас радушно, но вид у него был какой-то взъерошенный.

— Вы, господа, откуда будете? — спросил он, ставя перед нами миски с лапшой.

— С юга, — начал Шэнь И и вдруг, бросив на меня короткий взгляд, добавил с важным видом: — Мы, вообще-то, из Ордена Охотников. Специальный отдел по особо опасным травяным делам.

Я чуть не поперхнулась лапшой. Трактирщик вытаращил глаза.

— Из Ордена? — он всплеснул руками. — О боги, как вовремя! Они только вчера уехали, ваши-то. А сегодня утром я заглянул в подвал, а там... — он понизил голос, — тварь. Шуршит. Глаза светятся. Я дверь сразу закрыл и запер. Боялся, что вылезет.

Шэнь И побледнел. Так побледнел, что я это заметила даже в полумраке трактира. Я же отложила палочки и посмотрела на него долгим взглядом. Сказать, что я не разделяла его энтузиазма, — ничего не сказать. Я своими глазами видела, что бывает, когда шутки с демонами заканчиваются.

— Мы...

— Мы обязательно разберёмся! — перебил Шэнь И, и улыбка его стала какой-то стеклянной. — Правда, госпожа Цао? Это же наша работа.

— Специальный отдел, — пробормотала я. — По травяным делам.

— По особо опасным, — добавил он, и я поняла, что пути назад нет.

Через пять минут мы стояли у двери в подвал. Шэнь И сжимал в руках метлу, которую ему вручил трактирщик за неимением меча.

— Это всё, что у меня нашлось, — извинялся он. — Мечи ваши коллеги забрали с собой, сказали — казённое имущество.

— Метла — отличное оружие, — мрачно сказала я. — Если тварь окажется пыльной.

— Очень смешно, — буркнул Шэнь И. — Прямо обхохочешься.

Он толкнул дверь, и мы спустились в темноту. Я держала свечу, он — метлу наперевес. Из угла доносился подозрительный шорох и чьё-то дыхание. Глаза действительно светились — два жёлтых огонька в темноте.

— Выходи! — крикнул Шэнь И дрожащим голосом. — Именем Ордена Охотников!

Огоньки моргнули. А потом из темноты, тряся бородой, вышла старая коза.

Она посмотрела на нас с выражением глубочайшего недоумения — мол, «я тут вообще-то застряла, а вы орёте», — и тихо заблеяла.

Шэнь И замер с поднятой метлой.

— Коза? — выдохнул он. — Это просто коза?

— Демон, — сказала я. — Страшный и рогатый с бородой.

— Очень смешно. Поможешь?

— Не-а, ты же у нас глава отдела по особым травяным делам, — я привалилась плечом к стене, поднимая свечу повыше. — Вот и решай.

— Так ты не мне поможешь?!

— Не-а. Ты сам сказал — мы из Ордена. Я простой подмастерье, вот и решай.

Следующие полчаса Шэнь И гонялся за козой по подвалу, оступаясь в какие-то ящики, дважды роняя метлу и один раз — врезавшись в стену. Коза уворачивалась с грацией, которой позавидовал бы любой демон. Я стояла у лестницы, держала свечу и давала советы.

— Заходи слева! Нет, слева от тебя, а не от меня! Она тебя обходит!

— Я знаю, что она меня обходит! — вопил он. — Она уже третий раз обходит!

— Не кричи, а то коза испугается. Или я испугаюсь. У меня свеча дрожит.

— Цао Юнь!!!

В итоге козу изловили. Шэнь И, красный, взмокший, с соломой в волосах, вытолкал её через заднюю дверь на улицу. Коза на прощание боднула его в колено и с достоинством удалилась.

Когда мы вернулись в зал, трактирщик смотрел на нас, как на героев. Шэнь И, всё ещё тяжело дыша, принял благодарность с таким лицом, будто только что в одиночку победил армию кукольников. Я стояла рядом и молчала, еле сдерживая смех.

— Как же мне вас благодарить! — восклицал трактирщик, подливая нам чай. — Вы спасли мой подвал! Бесплатный ужин за мой счёт, господа охотники!

— Пустяки, — величественно произнёс Шэнь И. — Это наша работа.

— Особо опасные травяные дела, — добавила я, и он подавился чаем.

С тех пор я называю его не иначе как Повелитель Коз. Он краснеет, бурчит что-то про «я просто не хотел, чтобы трактирщик разочаровался в Ордене», но втайне, я знаю, ему это нравится. И когда мы едем по тракту и он снова начинает хвастаться перед случайными попутчиками, я только улыбаюсь и качаю головой. Пусть болтает. У него это неплохо получается.

Дни на тракте сливались в череду утомительных переходов, но Шэнь И умудрялся превращать каждую остановку в маленькое приключение. Он находил забавное в самых обыденных вещах: в форме облаков, в голосе деревенского глашатая, в том, как важно вышагивает петух у обочины. Я смеялась — искренне, до слёз, — а потом вдруг замолкала на полуслове.

Потому что Линь сейчас лежит дома. С нашей соседкой и Яо, которые сменяют друг друга у его постели. А я здесь, на дороге, и смеюсь над петухами.

Шэнь И замечал это. Не мог не заметить. Он вообще был внимательным — при всей своей болтливости умел видеть то, что другие прячут. Но вопросов не задавал. Когда я затихала, он не тянул из меня признаний, не засыпал сочувствием. Просто оставался рядом. Молча подливал чай в мою кружку, подбрасывал хворост в костёр, заваривал мяту, которую я смогла найти ещё утром. Его молчание было тёплым и ненавязчивым.

Однажды вечером, после очередного привала, когда мы сидели у костра и он в десятый раз пересказывал историю о том, как мы изгоняли козу, я поймала себя на том, что улыбаюсь. Широко, искренне. А потом улыбка медленно сползла, и я уставилась в огонь.

Шэнь И помолчал. Потом протянул мне кружку с мятой.

— Знаешь, — сказал он, словно понял всё за секунду, — когда моему брату было плохо, я тоже думал, что не имею права быть счастливым. А потом понял: если я перестану радоваться, ему легче не станет.

Я подняла на него глаза. Он смотрел не на меня — в огонь, и лицо его было непривычно серьёзным.

— Ты не предаёшь его тем, что смеёшься, — добавил он тихо. — Ты просто остаёшься живой. Это естественно.

Я не нашлась с ответом, просто обхватила кружку обеими ладонями и сделала глоток. Мята была горячей и пахла домом. Мы долго сидели молча, и я думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё несколько недель назад я не знала о существовании этого юноши, а теперь он сидит рядом со мной у костра и говорит именно то, что мне нужно услышать. Не то, что я хочу. Не пустые утешения. А правду — простую и ясную, как воду в роднике.

Я смотрела на Шэнь И и вдруг осознала, что за всю дорогу он ни разу не спросил, что гнетёт меня. Не потому что ему было всё равно. Наоборот. Он чувствовал, когда нужно говорить, а когда — молчать. Когда рассмешить, а когда просто подлить чаю. Он был именно тем, кто помогал мне держаться на плаву, не давал расклеиться от тревоги и переживаний.

И сейчас, глядя на него, я почувствовала, как где-то глубоко внутри, под слоями страха и вины, разжимается крошечный, тугой узел. Я всё ещё боялась за Линя. Всё ещё ненавидела себя за то, что не могу быть рядом с ним. Но теперь я знала: я не одна. И от этого знания дышать становилось чуть легче.

Северные горы встретили нас тишиной и холодом. Не тем холодом, к которому я привыкла в Хайлани, — влажным, морским, с солёным ветром, — а совсем другим. Сухим, колючим, пронизывающим до костей. Здесь даже снег был другим: не мягким и пушистым, как на побережье, а жёстким, скрипучим, словно толчёное стекло.

Мы поднимались всё выше. Тропа сужалась, петляя между скалами, и Ветерок то и дело прядал ушами, всхрапывая. Шэнь И шёл впереди, прокладывая путь, и я видела, как его плечи напряжены под тонким плащом. Он не жаловался. Ни разу. Даже когда ветер стал резать лицо.

— Здесь! — крикнул он, указывая на небольшую расщелину в скале. — Укроемся!

Я попыталась слезть с лошади, но ноги не слушались. Они были ватными, чужими, и я едва не рухнула в снег. Шэнь И подхватил меня в последний момент — легко, будто я ничего не весила, — и почти втащил в укрытие. Расщелина оказалась неглубокой, но достаточной, чтобы укрыться от ветра. Он усадил меня на плоский камень и принялся разводить костёр.

— Ты... как ты вообще... — я запнулась, стуча зубами. — Тебе что, не холодно?

— Холодно, — отозвался он, высекая искры. — Но я вырос в горах. Ну, не в таких, но похожих. У нас зимы были суровые.

Я смотрела на него и не могла понять. Его губы посинели, пальцы дрожали, но он двигался — быстро, уверенно, — добывая огонь из непослушного трута. Когда пламя наконец занялось, он повернулся ко мне и, не говоря ни слова, накинул мне на плечи свой плащ. Тёплый, пахнущий дымом и чем-то ещё — кажется, хвоей.

— Ты с ума сошёл! — я попыталась стянуть плащ обратно. — А ты?

— А я пока костёр разведу побольше. Сиди.

Я хотела возразить, но зубы стучали так, что я не могла выговорить ни слова. Шэнь И усмехнулся и вернулся к костру, подбрасывая сухие ветки, которые он, кажется, предусмотрительно собрал ещё внизу. Я куталась в его плащ и чувствовала, как тепло медленно, нехотя возвращается в мои пальцы. Он сидел напротив, скрестив ноги, и протягивал руки к огню.

— Ты не перестаёшь меня удивлять, — сказала я, когда зубы наконец перестали стучать.

— Чем же? — он поднял бровь.

— Своей выдержкой. Ты же... младший. Ты должен был ныть, что устал, что холодно, что коза была лучше.

Он рассмеялся — тихо, хрипловато.

— Я младший, но это не значит, что я слабый. Просто мой брат... — он замолчал, глядя в огонь. — Мой брат всегда был сильнее. Я привык быть в его тени. Но это не значит, что я ничего не умею.

— Ты умеешь, — сказала я. — Ты умеешь гораздо больше, чем показываешь.

Он не ответил. Только улыбнулся — одними уголками губ, как улыбался, когда я называла его Повелителем Коз.

Ночью холод усилился. Ветер выл за стенами расщелины, и костёр, хоть и горел ровно, не мог согреть нас полностью. Я снова начала дрожать, и Шэнь И, заметив это, пересел ближе. Не говоря ни слова, он обнял меня за плечи и притянул к себе. От него исходило тепло и я почувствовала, как дрожь отступает.

— Спи, — сказал он. — Я подежурю. Я не дам тебе замёрзнуть.

— А ты...

— Я привык. Спи.

Я закрыла глаза и позволила себе провалиться в сон. И последнее, что я помнила перед тем, как темнота накрыла меня, — его тихий, спокойный голос, обещавший, что всё будет хорошо.