— А если он говорит правду? — спросила я. — Что тогда?

Незнакомец тяжело вздохнул и отвернулся. Ему явно надоел мой трёп. Бай-ху махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи: мол, иди, не вмешивайся во взрослые дела. Они перестали обращать на меня внимание и снова окружили пленника. Я видела, как напряглись плечи парня, как он вжал голову, ожидая нового удара.

— Стойте! — крикнула я, пытаясь найти выход, отговорку — да хоть что-нибудь. — Если я помогу вам... У меня есть идея.

Бай-ху замер. Незнакомец медленно обернулся. Яо вскинула голову. Все трое смотрели на меня с разной степенью скепсиса.

— И как же? — спросил незнакомец, приподняв бровь.

Я открыла рот — и замялась. Линь. Его дар — чуять правду и ложь — мог бы решить всё в один миг. Если пленный врёт, Линь это почувствует. Если говорит правду — тоже. Это было бы быстрее, чем побои, и куда надёжнее, чем догадки. Но привести его сюда значило втянуть в опасную игру. Я вспомнила, как он стоял у нашего дома, бледный, с красными глазами, и просил: «Больше никогда не исчезай». А теперь я сама собиралась позвать его на допрос демона.

Яо знала о даре Линя — я когда-то проговорилась. Но одно дело слышать, другое — видеть. Если они увидят, на что он способен, не навлечёт ли это на него беду? Не начнут ли за ним охотиться? Не станет ли он им нужен для более опасных и ужасных занятий.

Я перевела взгляд на пленного. Глаза, устремлённые на меня, были пустыми. В них не было ни надежды, ни мольбы. Он уже смирился. Он не ждал помощи. Он вообще ничего не ждал.

И это решило всё.

— Я... — я набрала побольше воздуха, — я...

Я хотела было ответить, но не успела. Дверь чайного дома с грохотом сорвало с петель, и в комнату ворвался чёрный дым — огромный, плотный, живой. Он клубился, как грозовая туча, и сносил всё на своём пути. Столы переворачивались, пиалы разлетались вдребезги, и я услышала, как кто-то вскрикнул — кажется, Яо.

Я даже не успела подумать, что делаю, — просто метнулась в угол, вжимаясь спиной в стену и обнимая корзину с травами, которую так и не выпустила из рук. Вокруг гремело, трещало, кто-то кричал, но за этой кромешной тьмой ничего нельзя было разглядеть. Только звуки борьбы, глухие удары, звон разбитого стекла — а потом тишина.

Тьма рассеялась так же внезапно, как появилась, — будто её всосало обратно в невидимую воронку. В комнате стало тихо. Слишком тихо. Я открыла глаза и увидела разруху. Перевёрнутые столы, осколки посуды на полу, сорванные со стен украшения. Уцелевшие фонари мигали, отбрасывая на стены дрожащие тени.

Яо лежала у стойки. Её глаза были закрыты, а лицо — пугающе бледным.

— Яо! — я вскочила на ноги, бросилась к ней, едва не поскользнувшись на осколках. Упала на колени рядом с ней, схватила за руку. Холодная. — Яо, очнись! Слышишь? Открой глаза!

Она не двигалась. Но дыхание было — слабое, неровное, но было. Я сжала её пальцы и вдруг поняла, что меня трясёт. Не от страха — от ярости. Кто посмел? Кто посмел ворваться в наш дом, напасть на моих друзей?

Я подняла голову и оглядела комнату. Бай-ху лежал у опрокинутого стола, прижав руку к голове, но уже пытался подняться. Незнакомец — тот самый господин из секты — стоял у дальней стены, тяжело дыша, и его тёмные глаза горели странным, нечеловеческим светом. Он был цел, но выглядел так, будто только что выдержал бурю.

И пленный. Стул, на котором он сидел, был пуст. Верёвки, ещё минуту назад державшие его запястья, валялись на полу, словно их перерезали чем-то острым.

— Где он? — выдохнула я.

Бай-ху выругался — грубо, длинно, — и с трудом поднялся на ноги. Незнакомец ничего не сказал. Только посмотрел на меня, и в его взгляде я прочла то, чего не хотела видеть. Обвинение.

Я не чувствовала себя виноватой. Вот честное слово — не чувствовала. Я не звала этот дым. Я не помогала пленнику бежать. Я стояла в углу, вжимаясь в стену, и молилась, чтобы нас всех не убило. Если уж кто и был жертвой обстоятельств, то это я.

Но незнакомец смотрел на меня так, словно я саморучно перерезала верёвки и вывела демона за ручку.

Я сидела на корточках рядом с Яо, поправляя ей подушку под головой, и чувствовала этот взгляд спиной. Тяжёлый. Обвиняющий. Я буквально кожей ощущала, как он сверлит мне затылок. Я обернулась — да, он смотрел. Не на разгромленный зал. Не на сломанную дверь. На меня. И в его глазах читалось что-то среднее между «я тебе не верю» и «ты мне с самого начала не нравилась».

— Что? — не выдержала я. — Вы думаете, это я?

Он ничего не ответил. Только прищурился. От этого молчания мне стало ещё хуже.

— Я стояла в углу, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Меня чуть не убило, если вы не заметили. Яо лежит без сознания, Бай-ху ударился головой, а вы стоите и смотрите на меня так, будто я всё это подстроила. Это не я. Я не имею к этому никакого отношения.

— Ты предлагала его отпустить, — произнёс он наконец.

— И что? — я всплеснула руками. — Предлагать — не значит делать! Я предлагала вам мазь для сна, но вы же не думаете, что я вас усыплю и ограблю?

Он не ответил. Только отвернулся к Бай-ху, который уже поднимался с пола, потирая ушибленную голову.

Я стиснула зубы и снова повернулась к Яо. Проверила пульс — ровный. Дыхание — спокойное. Она просто потеряла сознание, возможно, от удара. Я поправила влажную тряпку на её лбу и прошептала:

— Всё будет хорошо. Я здесь.

Яо не ответила. Но её веки чуть дрогнули, и я услышала тихий, почти неслышный вздох. Она приходила в себя.

А этот незнакомец — кем бы он ни был — всё ещё стоял у дальней стены и молча смотрел на меня. Я решила не обращать внимания. Пусть думает что хочет. Я знала правду. Яо знала правду. И, наверное, этого было достаточно.

На рассвете мне пришлось вернуться домой. Яо уже пришла в себя — слабая, но живая, — и Бай-ху вызвался присмотреть за ней. Незнакомец исчез ещё раньше, не попрощавшись и не сказав, куда направляется. А я побрела по тихим утренним улицам, чувствуя себя так, будто меня пропустили через мельницу.

Дома было тихо. Я толкнула дверь и замерла на пороге. Линь спал за столом, уронив голову на скрещенные руки. Рядом стояла нетронутая кружка с остывшим чаем — ждал. Ждал, пока я вернусь, и не заметил, как уснул. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и щемящее одновременно. Он не спал всю ночь. Из-за меня.

Я накинула на его плечи одеяло и вышла в огород. Прополка всегда помогала мне привести мысли в порядок. Сорняки не задают вопросов, не смотрят осуждающе, не исчезают в клубах чёрного дыма. Через час грядки были чистыми, а на душе — чуть спокойнее. Я вернулась в дом, разожгла очаг и принялась готовить завтрак. Рис, овощи, немного сушёной рыбы — просто, сытно, по-нашему.

Линь проснулся, когда я уже расставляла миски. Он поднял голову, поморгал, глядя на меня, и ничего не спросил. Только потянулся к чаю, поморщился — холодный, — но пить не стал. Его лицо было хмурым. Не злым — скорее усталым. Он смотрел на меня и ждал. Давал шанс рассказать самой.

И я рассказала. Всё. Про чайный дом, про незнакомца, про демона, про удар Бай-ху, про чёрный дым, который снёс всех, как щепки. Про то, что подумала привести его на допрос. Про то, что пленный сбежал, а незнакомец смотрел на меня так, будто я сама открыла ему дверь.

Линь слушал молча. Когда я дошла до того, что предложила использовать его дар, он нахмурился. Но не перебил. А когда я закончила, сказал ровно:

— Ты всегда можешь на меня положиться. Если я нужен — зови. Не важно, день или ночь.

Я посмотрела на него. Мой Линь. Мой вечно хмурый и ворчливый. Он даже не колебался.

— Знаешь, — сказала я, помешивая рис в миске, — я рада, что так получилось. Что мне не пришлось тебя звать. После того, что я увидела... — замолчала, вспоминая, как голова пленного запрокинулась от удара. — Я тоже не беспомощная, Линь. Если я могу защитить тебя, просто не втягивая в это, — оно того стоит. Ордену такой, как ты, несомненно пригодился бы. И я надеюсь, что они никогда не узнают о твоей силе. Я жалею, что вообще об этом подумала.

Линь долго молчал. Потом взял палочки и пододвинул к себе миску с рисом.

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

В городке Хайлань всё затихло. Дни потянулись спокойные, почти сонные — никаких демонов, никаких допросов, никаких чёрных дымов, сносящих двери. Бай-ху покинул город ещё на прошлой неделе, спеша на подмогу в восточные земли. Многие корабли вернулись в этом месяце из долгого плаванья, и чайный дом Яо был забит до отказа: моряки, торговцы, путники — всем хотелось горячего чаю и свежих новостей. Яо была по уши в делах, и мы с ней почти не виделись. Для нас это было странно — раньше я забегала к ней через день. Но теперь я не спешила навещать подругу.

На прошлой неделе яд поднялся до локтя. Ещё немного — и чёрные линии будут видны на запястье, а это значило, что Яо заметит их в ту же секунду, как только подаст мне пиалу.

Начались первые холода, и это дало мне отсрочку. Я достала платья с длинными рукавами, те, что обычно носила только в самую морозную зиму. Дома перед Линем я тоже пряталась: варила травы, повернувшись спиной, поправляла воротник, прежде чем сесть за стол. Если он замечал, что я стала одеваться теплее, — ничего не говорил. Может, списывал на осеннюю сырость.

Но я знала, что это ненадолго. Чёрные линии подбирались к запястью, и когда они выползут на кисти, когда поползут выше, к локтям, а потом — к шее, — я больше не смогу прятаться. Мне придётся рассказать.

Я лежала ночью без сна и представляла этот разговор. Линь выслушает молча — он всегда так делает. А потом спросит: «Почему ты не сказала раньше?» И я не буду знать, что ответить. Потому что правильного ответа нет.