Наставник пришёл, когда солнце уже клонилось к закату. Я как раз заваривала чай — простой, с мятой, — и едва не выронила чайник, увидев его на пороге. Наставник никогда не приходил ко мне домой. За все годы, что мы знали друг друга, — никогда. Он всегда ждал, пока я сама приду к нему: в секту.

— Наставник? — я посторонилась, пропуская его внутрь. — Что-то случилось?

Он вошёл молча, опираясь на посох, и опустился на циновку у очага. Я налила ему чай, он взял пиалу, но не пил. Просто держал её в ладонях, глядя куда-то сквозь огонь. Я сидела напротив и ждала. Если У Сюань приходил сам — значит, разговор предстоял серьёзный.

— Ты изменилась, Юнь-эр, — сказал он наконец. — Не только внешне. Внутри. У тебя что-то случилось?

Я попыталась улыбнуться:

— У меня всегда что-то случается. Ты же меня знаешь: демоны, караваны, падения в овраги. Ни дня без приключений.

Он не улыбнулся. Даже не покачал головой. Просто сидел и смотрел на меня своими невидящими глазами, и от этого взгляда мне становилось не по себе.

— Когда ты исчезла, — произнёс он, — я пытался увидеть тебя. Я искал тебя много дней. И не находил. Ты была скрыта от меня, Юнь-эр, и это пугает меня больше, чем я могу показать.

Я замерла. Скрыта? Что это значит? Я открыла рот, чтобы спросить, но он уже продолжил:

— Я не знаю, что окутало тебя. Но оно было сильным. Древним. Таким, с чем я не сталкивался уже много лет. — он помолчал и добавил: — А теперь ты вернулась, и я снова могу тебя видеть. Но что-то изменилось.

Мне стало холодно. Я вспомнила чёрные линии на ноге, которые не брали никакие травы. Неужели наставник это почувствовал?

— Со мной всё хорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Правда. Я просто устала после дороги. С кем не бывает? Теперь я дома, рядом с тобой, с Линем, с Яо. Всё наладится.

У Сюань долго молчал, перебирая чётки. Потом вздохнул и поставил пиалу на стол.

— Просить помощи не стыдно дитя.

Его слова повисли в воздухе. Он не спрашивал. Не допрашивал. Просто говорил — тихо, спокойно, как всегда. Но от этого было только тяжелее. Я посмотрела на него — на старого слепого монаха, который вырастил меня, который верил в меня, когда никто не верил, — и вдруг поняла, что больше не могу молчать. Я открыла рот. Глупо, наверное, но мне захотелось рассказать ему всё: про линии, про страх, который грыз меня изнутри. Я набрала воздуха.

И в этот момент дверь распахнулась. На пороге стоял Линь с корзиной, полной хвороста, и отряхивал одежду. — Я принёс дрова, — сказал он, глядя на нас. — Очаг скоро погаснет.

Я закрыла рот. Момент был упущен.

— Спасибо, — сказала я, поднимаясь. — Я как раз собиралась подкладывать.

У Сюань поднялся, опираясь на посох. Проходя мимо меня, он на мгновение задержался и негромко произнёс:

— Я буду ждать, Юнь-эр. Когда ты будешь готова.

И вышел в ночь, оставив меня одну с чувством, что я только что упустила что-то очень важное.

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

Я стояла высоко в горах. Вокруг, куда ни глянь, вздымались величественные пики, а глубоко внизу клубились облака. Небо над головой было пронзительно-голубым, и воздух пах сырой глиной и алыми цветами — запах, который показался мне смутно знакомым. Он тянулся откуда-то из глубины памяти, но я не могла его ухватить.

А потом картинка резко сменилась. Небо налилось алым, будто кто-то пролил кровь на облака. Вдалеке кто-то кричал — женщина. Её голос разрывался от невыносимой боли, и этот крик пронзал меня насквозь, заставляя сердце сжиматься от ужаса. Я не видела её лица, но знала: ей очень плохо. И никто не может ей помочь.

Я проснулась с ощущением жара в груди, словно внутри меня разгорался огонь. За окном едва серело. Линь ещё спал. Я лежала, глядя в потолок, и пыталась выровнять дыхание. Сон не отпускал — крик женщины всё ещё звенел в ушах.

Утром, Линь что то делал за домом, когда в дверь тихо постучали. Я открыла. На пороге стоял мальчишка-посыльный из секты, тот самый, которому я когда-то заплатила за доставку письма. Он сунул мне в руку свиток и умчался, не дожидаясь ответа.

Я вышла за порог, чтобы Линь не видел. Присела на ступеньку и развернула свиток дрожащими пальцами. Старый монах из секты, которому я когда-то помогала с травами, отвечал на мой запрос.

Я читала, и мир вокруг меня замирал.

Он писал, что симптомы больше всего похожи на действие древнего яда ань-линов — кошек Тёмного Владыки. Эти существа всегда прятались там, где энергия их хозяина была сильнее всего. Под его троном, в его покоях, в развалинах его храмов. Там было тепло, вот они там и сидели, тысячелетиями питаясь этой энергией. По сути они безобидны, если их не трогать. Но их яд смертелен.

Я перечитала эти строки. Потом ещё раз.

Противоядие когда-то знал сам Тёмный Владыка и его приближенные. Но все они давно канули в лету, и теперь рецепта не знает никто.

И внизу, словно приговор, было приписано дрожащей рукой: «У отравленного есть максимум год».

Свиток выпал из моих пальцев и покатился по земле. Ноги подкосились. Я опустилась прямо в мокрую от росы траву, не чувствуя ни холода, ни сырости.

Год. Максимум год.

Та самая кошка, которой я извинилась и помахала рукой. Она поставила точку в моей судьбе — так просто, так нелепо, что хотелось смеяться. Но я не могла. Я сидела в траве, прижимая ладонь к груди, где всё ещё тлел отголосок ночного жара, и чувствовала, как внутри разливается ледяной, бездонный ужас.

Я не знала, сколько так просидела. Минуту? Час? Очнулась, только когда услышала далёкий скрип калитки — Линь возвращался.

Я подхватила свиток, сунула его за пазуху и заставила себя встать. Вытерла глаза. Поправила платье. И снова нацепила улыбку, за которой прятала всё — страх, боль, отчаяние.

⊹ ࣪ ﹏𓊝﹏𓂁﹏⊹

За всеми этими переживаниями я совсем забыла, что ещё вчера должна была навестить Яо. Спохватилась, только когда солнце уже начало садиться, окрашивая крыши Хайлани в золотой и розовый. Я схватила корзину с обещанными травами — та самая мазь для сна, которую Яо так ждала, — и выскочила за дверь. Линю на ходу крикнула, что скоро вернусь, и побежала вниз по склону, к набережной.

Даже если опоздаю к закрытию — не страшно. Я знала, где второй вход. Старая, неприметная дверь со стороны хозяйственного двора, которую Яо показала мне однажды с видом заговорщика: «Мало ли, захочешь зайти, когда у нас выходной». Я всегда думала, что это на случай чаепитий после полуночи, а не для чего-то серьёзного.

Дверь поддалась легко, я тихо проскользнула внутрь, в узкий коридорчик, что вёл мимо кладовой в главный зал. И тут же услышала шум. Не обычный — не звон пиал и не голоса посетителей. Крики. Грохот. Возмущённый вопль Яо, который я узнала бы из тысячи.

Я прижалась к стене и осторожно выглянула из-за угла.

В главном зале творилось невообразимое. Яо металась между столами, словно дикая кошка, и её голос звенел под потолком:

— Это не пытачная тебе, а приличное место! Я тебе что, палач? Убери это немедленно!

Она наступала на Бай-ху, который стоял, скрестив руки на груди, и даже не пытался оправдываться. Только хмурился.

— Я сказал — допросить, — прогудел он. — Не казнить.

— Допросить можно словами! А это, — она ткнула пальцем куда-то в центр зала, — это уже перебор!

Я перевела взгляд, и сердце ухнуло в пятки. Посреди зала, на стуле, был привязан мужчина. Вернее, парень — худой, светловолосый, с лицом, измазанным в грязи и крови. Возраст было сложно определить: то ли совсем юный, то ли просто измождённый. Его руки были стянуты за спинкой стула, и он тяжело дышал, опустив голову на грудь.

А напротив него, спиной ко мне, стоял ещё кто-то. Высокий, в тёмном одеянии, с военной выправкой. Я не видела его лица, но по тому, как напряглась спина Бай-ху, когда этот человек заговорил, поняла: он здесь главный.

— Мы просто задаём вопросы, — произнёс незнакомец ровным голосом. — Если он начнёт отвечать, верёвки не понадобятся.

Что здесь происходит? Кто этот парень? И почему Бай-ху, который всегда казался мне суровым, но справедливым, участвует в таком?

Я должна была выйти. Должна была спросить, что случилось. Но я стояла за углом, прижимая к груди корзину с травами, и не могла заставить себя сделать шаг. Слишком много вопросов. Слишком страшно услышать ответы.

Я замерла, прижимая к груди корзину с травами. Вот так номер. Я-то думала, что тихо прокралась, а меня заметили раньше, чем я успела решить, что делать дальше. Уйти незаметно? Поздно. Выйти и сделать вид, что я ничего не видела? Ещё глупее. Оставалось только стоять и хлопать ресницами, переводя взгляд с одного на другого.

Яо застыла с приоткрытым ртом, увидев меня. Бай-ху устало выдохнул и пробормотал что-то про то, что я вечно появляюсь не вовремя. А я вдруг поняла странную вещь. Впервые за долгое время я не была центром опасных приключений. Никто не пытался меня съесть, похитить или обвинить в преступлении. Я была просто случайным свидетелем. И от этого мне стало почти весело. Наконец-то кто-то другой вляпался в неприятности.

— Добрый вечер, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно беззаботнее. — Я тут травы принесла. Мазь для сна. Очень хорошая. Господин десятник подтвердит.

Незнакомец, стоявший спиной ко мне, медленно обернулся. Я встретилась с ним взглядом — и внутри что-то дрогнуло. Его лицо показалось мне смутно знакомым, но я не могла понять, откуда. Высокий, с властной осанкой, тёмные глаза смотрели на меня с каким-то странным прищуром — не враждебным, но цепким, изучающим.

— Юнь, это не то, что ты думаешь! — выпалила Яо, всплеснув руками.

— Это то, что ты думаешь, — пробормотал незнакомец, не сводя с меня глаз. Потом перевёл взгляд на Бай-ху и спросил: — Кто она?

Бай-ху потёр переносицу — о, этот жест я знала наизусть — и ответил с той особой интонацией, с какой говорят о чём-то неизбежном и слегка раздражающем:

— Это Цао Юнь. Травница. Та самая.

— Та самая? — переспросила я, на всякий случай делая шаг назад. — Что значит «та самая»?

— Стой, — перебил он, и я застыла.

Он смотрел на меня. Не на Бай-ху, не на пленника, не на Яо. На меня. И в этом взгляде было что-то, отчего мне захотелось одновременно и провалиться сквозь землю, и сделать шаг вперёд.

— Значит, это ты, — хмыкнул он. — Наслышан.

Я не поняла, что он имел в виду, но переспрашивать не стала. Вместо этого я наморщила лоб, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание. Где-то я уже видела этого человека. Его лицо, изгиб бровей, этот пристальный, цепкий взгляд... И вдруг меня осенило:

— Я вас вспомнила! Мы встречались. У секты «Тяньму», в Цзинъюэчэн. Вы спросили моё имя, а я так растерялась, что даже не спросила ваше!

Он внимательнее посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло узнавание.

— Точно, — медленно произнёс он. — Вечно не удерживающаяся на ногах девчонка. Ты тогда чуть не упала с лестницы.

— Да, это я! — радостно улыбнулась, чувствуя, как напряжение немного отпускает. Всё-таки приятно, когда тебя помнят, даже если помнят как неуклюжую растяпу.

Бай-ху за моей спиной выразительно покачал головой.

— Мы тут демона допрашиваем, — напомнил он сухо.

Я перевела взгляд на пленного. Он сидел на стуле, привязанный, и тяжело дышал. Лицо разбито, под глазом наливался синяк. Я вдруг поняла, что стою и глупо улыбаюсь посреди допроса. Улыбка медленно сползла с моего лица.

Я выглянула из-за плеча незнакомца и взглянула на связанного.

— Демона?

В моём представлении демоны выглядели иначе. Страшные существа с пустыми пуговицами глаз или твари, сотканные из тьмы и когтей. Но этот... Он был просто парнем. Измождённым, избитым, но парнем. С растрёпанными волосами и печальными глазами, в которых застыла глубокая, безнадёжная тоска. Он поднял голову, и в его глазах на мгновение вспыхнул вертикальный зрачок — нечеловеческий, жуткий, — а потом исчез. Я поёжилась, но жалость никуда не делась.

— Он не похож на демона, — сказала я как бы между прочим.

— Много ты понимаешь, девчонка, — фыркнул Бай-ху.

Я не обиделась. Я слишком пристально смотрела на пленного, пытаясь найти в нём хоть что-то звериное. Но видела только человека. Слабого, измученного, с глазами, полными тихой обречённости. Он напомнил мне Линя после того, как нас выгнали из секты, — такой же затравленный взгляд, такое же одиночество.

— Может, его стоит отпустить? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

В комнате повисла тишина. Яо застыла с чайником в руках. Бай-ху медленно повернул голову и уставился на меня так, будто я предложила прямо сейчас станцевать на столе. А незнакомец посмотрел на меня с выражением, от которого у меня мурашки побежали по спине. Не враждебно. Скорее так, будто я только что перешла какую-то невидимую черту.

— Ты либо очень добрая, — произнёс он наконец, — либо очень глупая.

— Обычно и то и другое одновременно, — пробормотала Яо.

Я хотела возразить, но пленный вдруг заговорил. Его голос был тихим и хриплым, словно он не разговаривал много дней.

— Я в сотый раз повторяю, это был не я.

— Конечно, так мы тебе и поверили, — хмыкнул Бай-ху.

И сделал то, чего я совершенно не ожидала.

Он с размаху ударил парня по лицу — тяжёлым, скупым движением, без замаха, без предупреждения. Голова пленного запрокинулась, стул покачнулся, и я услышала глухой, влажный звук удара. Я вздрогнула, прижимая к себе корзину с травами так, словно она могла меня защитить.

В комнате повисла тишина. Густая, вязкая, как патока. Я смотрела на Бай-ху — на человека, с которым мы ехали через пол-империи, который ворчал, считал до ста, называл меня самой надоедливой женщиной на свете, — и не узнавала его. Тот Бай-ху, которого я знала, был суровым, но справедливым. Этот — ударил связанного. Безоружного. Даже не поморщился.

Я медленно осмотрела каждого в комнате.

Яо стояла у стойки, опустив глаза. Её лицо было бледным, но она молчала. Не кричала, как минуту назад. Не возмущалась. Просто стояла и молчала. И от этого молчания мне стало ещё холоднее.

Незнакомец — тот самый господин, которого я встретила у секты, — смотрел на пленного всё с тем же спокойным, изучающим выражением. Ни гнева, ни жалости. Будто удар был чем-то обыденным. Чем-то, что он видел сотни раз и перестал замечать.

А пленный... пленный медленно поднял голову. Из разбитой губы текла кровь, смешиваясь с грязью на подбородке. Он не плакал. Не просил пощады. Просто смотрел перед собой и в его глазах, застыла безнадёжная усталость, что мне захотелось зажмуриться.

Что-то было не так. Что-то во всей этой сцене, в этой комнате, в этих людях, которых я, как мне казалось, знала. Словно я вдруг увидела их с другой стороны — той, которую они не показывали мне раньше. Или не хотели показывать.

Я перевела взгляд на Бай-ху. Он стоял, уперев руки в бока, и ждал ответа от пленного. Как будто удар по лицу был просто частью разговора.

— Зачем вы это сделали? — спросила я, и голос прозвучал тише, чем хотелось.

Бай-ху даже не обернулся.

— Это допрос, Цао Юнь. Не чаепитие.

— Допрос — это вопросы, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее. — А это... это другое.