Чай мы пили в молчании. Не в том уютном, когда слова не нужны, а в другом — напряжённом, полном недосказанности. Яо изредка бросала на меня взгляды поверх пиалы, но вопросов не задавала. Бай-ху и вовсе ушёл вскоре, сославшись на дела. Наставник последовал за ним, и я услышала, как их шаги стихают на мощёной дорожке.

Остались только мы с Линем. Я допила чай, поднялась и сказала, что хочу домой. Он молча кивнул и пошёл следом.

Дома всё было так, как я помнила. Те же стены, тот же очаг, та же миска с сушёными травами на полке — мята, пустырник, зверобой, всё на своих местах. Кто-то поливал их, пока меня не было. Линь, наверное. Или Яо заглядывала.

Линь разжёг огонь, и я принялась готовить ужин — простое варево из риса и овощей, какое мы ели сотни раз до этого. Я резала морковь и болтала. Рассказывала о рассказывала о военном лагере. О том, как строго там всё устроено: подъём по сигналу, тренировки до седьмого пота, патрули, карты, донесения. О том, что кузнец курит трубку только после заката и никому не даёт свой молот, а кашевар добавляет сушёные ягоды только тем, кто ему нравится. О том, что солдаты считали до ста, когда я начинала задавать слишком много вопросов, и что десятник всё равно взял мою мазь для суставов.

О демонах не говорила. О том, что меня похитили, — тоже. О том, что потеряла память и не знаю, где была, — тем более.

— Командир у них суровый, ты его уже видел, — продолжала я, помешивая рис. — Глава Ордена Охотников, представляешь? Я чуть не упала, когда узнала. Но он оказался... ну, не таким страшным, как кажется. Называет меня самой надоедливой женщиной в империи.

Я фыркнула, но Линь не улыбнулся. Он сидел за столом, подперев подбородок рукой, и смотрел на меня. Просто смотрел.

— С ним был ещё один человек, — добавила я, выкладывая рис в миски. — Чиновник из столицы. С посохом. Представляешь, он этим посохом демонов разбрасывал, как кегли. Я думала — обычный бумажный червь, а он... — я повела плечами, — интересный человек. Молчаливый. Но иногда так посмотрит, что забываешь, что хотела сказать.

— И как его имя, не спросила? — подал голос Линь.

— Спросила. Господин Лун. Юэ Лун. Странное имя, правда? Звучит как... не знаю, как название горы.

Линь промолчал. Я поставила миски на стол, села напротив и принялась за еду. Рис был пресным — я забыла добавить соль, — но я старательно делала вид, что всё прекрасно. Жевала, улыбалась, даже попыталась пошутить насчёт того, что после армейской каши наш рис — пища богов.

Он ел молча. Его взгляд был тяжёлым, пристальным, и я чувствовала его кожей, как солнечный ожог. Я не спрашивала, где сейчас Ху Лин. Не спрашивала, что он думает о моём возвращении. Не спрашивала, почему он не обнял меня при встрече, а только стоял и смотрел, как на призрак. Я заливала тишину словами, как заливают трещину в плотине — глиной, грязью, чем угодно, лишь бы не прорвало.

Наконец ужин кончился. Я поднялась, собрала миски и направилась к двери.

— Пойду спать, — сказала я, не оборачиваясь. — Завтра расскажу остальное. Очень устала.

— Юнь.

Я замерла на полпути.

— Почему ты солгала?

Голос был ровным. Не обвиняющим. Просто усталым. И от этого мне стало ещё хуже. Я стояла спиной к нему и не могла заставить себя обернуться. Сердце колотилось где-то в горле. Я могла бы соврать снова — сказать, что не понимаю, о чём он, что я ничего не скрываю. Но перед Линем ложь всегда давалась мне труднее.

— Я... — начала я и замолчала.

Тишина тянулась, как патока. Я мялась, перебирала пальцами край рукава, пыталась подобрать слова — правильные, честные, которые всё объяснили бы. Но их не было. Потому что я сама не знала ответа.

— Мне нечего ответить, — сказала я наконец. — Не потому что я не хочу. А потому что не могу. Я сама не знаю, что произошло. Я не знаю... Я не знаю, почему. И пока я не пойму, я не могу тебе рассказать.

Он молчал. Я слышала, как он медленно выдохнул — не разочарованно, скорее обречённо.

— Я просто хочу, чтобы с тобой всё было хорошо, — сказал он тихо. — Ты знаешь это?

— Знаю, — прошептала я.

— Тогда иди спать.

Я кивнула, всё ещё не оборачиваясь, и шагнула к своей комнате. У самого порога я остановилась, прижалась лбом к дверному косяку и закрыла глаза. Я не знала, что будет завтра. Не знала, как долго смогу удерживать эту ложь. Но одно я знала точно: Линь остался. Даже когда я солгала. Даже когда я не смогла объяснить. Он остался.

И это было единственное, что удерживало меня от того, чтобы не разрыдаться прямо там.

Я проснулась затемно. За окном только-только серело, и первые чайки пробовали голоса над набережной. Пора было возвращаться к своему распорядку дня — травы не ждут, и если я хотела пополнить запасы до полуденной жары, выходить нужно было сейчас. Я накинула платье, затянула кушак, перебросила корзину через локоть и толкнула дверь.

На пороге, привалившись плечом к косяку, сидел Линь.

Я вздрогнула так сильно, что корзина качнулась и чуть не выпала из рук. Он сидел бесшумно, незаметно, как тень, и, судя по тому, как устало он поднял на меня глаза, просидел здесь уже не один час.

— Нам надо поговорить, — сказал он.

— Сейчас? — мой голос прозвучал слишком высоко. — Я собиралась за травами...

— Да. Сейчас. Иначе ты опять пропадёшь на несколько недель.

Он сказал это так, словно это была моя вина. Словно я сама, по собственной воле, исчезла тогда из столицы, бросила его, заставила волноваться. Словно я была не жертвой, а причиной.

У меня навернулись слёзы — горячие, мгновенные, как укол. Я заморгала, пытаясь загнать их обратно, и не дала им пролиться. Но голос, когда я заговорила, уже не слушался меня. Он срывался, дрожал, ломался на полуслове, хотя я изо всех сил старалась, чтобы он звучал ровно.

— Как будто это я виновата, — произнесла я сбивчиво, с надломом. — Как будто я сама убежала. Как будто я хотела, чтобы меня... А ты... Ты даже не спросил, где я была. Ты просто стоял и смотрел. И твоя невеста...

Линь поднялся. Медленно, без резких движений, словно боялся спугнуть. Подошёл ко мне вплотную — и обнял. Крепко, надёжно, как обнимают не друга, а часть себя, которую чуть не потеряли.

— Мне Бай-ху всё рассказал, — прошептал он куда-то мне в макушку. — Тихо, не плачь. Я не знал. Когда я вернулся в столицу, её уже не было. Она исчезла раньше меня, а ты... ты тоже пропала. Я вернулся сюда один. Думал, ты уже дома. Ждал день. Два. Десять. — его голос дрогнул. — А потом мне сказали, что на караван напали, когда глава ордена приехал в город.

Я уткнулась лицом в его плечо и больше не сдерживалась. Слёзы текли сами, молча, и я чувствовала, как его ладонь гладит меня по голове — неуклюже, как в детстве.

— И ещё одно, — сказал он, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть мне в глаза. — Мы не помолвлены. Не были и не будем. Она всё придумала.

— Что? — я замерла, глядя на него сквозь мокрые ресницы.

— Никакой свадьбы не было. Никакого подарка. Она сказала это, чтобы ты... — он осёкся, подбирая слово, — чтобы ты была в ярости, а не в страхе. Чтобы ты злилась, а не плакала. Я не знаю, зачем ей это было нужно. Но она не моя невеста.

Я стояла, прижимаясь к нему, и чувствовала, как внутри медленно, осторожно, словно боясь поверить, распускается что-то тёплое. Он не предавал меня. Он не выбирал её. Он просто был так же обманут, как и я.

— Прости, — прошептала я. — Я должна была рассказать тебе сразу.

— Да, — согласился он. — Должна была. Но я тебя прощаю. Как всегда.

Я помолчала, вытирая глаза рукавом, а потом подняла на него взгляд. В груди, сквозь усталость и слёзы, уже пробивался росток привычного озорства.

— Жаль, что так получилось с лисицей, — сказала я, опуская глаза.

— Что?

— Если бы не всё это... она была бы отличной невесткой.

Линь замер. На его лице медленно проступило выражение крайнего недоумения.

— Что? — только и смог вымолвить, глядя на меня расширенными глазами.

— Она красивая. — я широко улыбнулась, хотя на ресницах ещё блестели слёзы. — В будущем я бы нянчила самых красивых детей. Ты только представь: лисьи ушки и твой суровый нрав...

— Что ты такое говоришь... — Линь покачал головой, но я заметила, как уголок его губ дрогнул. Он смотрел на меня с тем выражением, какое бывает у человека, который понял: с этой женщиной ему никогда не будет скучно.

Мы стояли на пороге дома, в сером утреннем свете, и ветер с моря трепал волосы. До Хайлани доносились крики чаек и запах соли. Я всё ещё держала корзину в одной руке, а второй вцепилась в рукав Линя, как будто боялась, что он исчезнет.

— Идём, — сказал он, забирая у меня корзину. — Я помогу тебе собрать травы. А по дороге ты расскажешь мне всё. Честно. На этот раз — всё.